Дворец.

Белый декабрьский свет пробивался сквозь тяжелые бархатные портьеры, ложась холодными полосами на наборный паркет. СССР проснулся за минуту до того, как упала первая капля с хрустальной люстры на потолке. Он лежал неподвижно, чувствуя, как дерево кровати впивается в спину. Соседняя подушка хранила чужой запах — ладан, дорогой табак и пудра. Запах того, кто спал рядом всего несколько часов назад, мирно посапывая в воротнике фрака. Российская империя до сих пор называл его «сынок». И именно это слово, произнесённое шёпотом в темноте, окончательно переломило что-то в груди СССР. Он сел. Руки не дрожали. Это было важно — встать с кровати отца с ясной головой. Зимний дворец встретил его гулом пустоты. Собственные шаги в мраморной галерее казались выстрелами. СССР шёл прямо, не сворачивая к буфетной, где обычно наливал себе чай. Вместо этого он свернул в Оружейную комнату. Сейф был открыт. Империя никогда ничего от него не прятал. «Ты ещё мал, чтобы стрелять», — смеялся он когда-то, показывая коллекцию наганов. СССР взял тот, что был без гравировки. Самый рабочий, самый простой. Утопил его в кармане гимнастёрки, поверх которой — для смеси стилей — набросил отцовскую шинель. Она пахла кровью Крымской войны и железом траншей. Ровно через час должны были собраться большевики внизу, в бильярдной. Он сам назначил время. Сам разослал записки с углём на мятых клочках. План был прост, как штык. Зайти. Не слушать оправданий. Выстрел в лоб. СССР застыл перед огромным зеркалом в малахитовой гостиной. На него смотрел юнец с горящими глазами. В отражении за плечом мерцал призрак того, кем он был ещё вчера — частью огромного, неповоротливого тела. А сегодня — хирургом с ножом. — Ты не сможешь, — прошептало зеркало голосом Империи. Или это ветер гулял по залам? — Смогу, — ответил СССР сам себе. Голос не дрожал. Он отошёл от зеркала и направился к лестнице. На последней ступеньке замер. Из-за угла в хрустальном сиянии утра вышел ОН. Российская империя был нелепо прекрасен в своём домашнем халате, расшитом двуглавыми орлами. Он держал в руке поднос с завтраком на двоих и улыбался — той мягкой, сонной улыбкой, от которой в груди СССР что-то сжалось вместо того, чтобы отпустить. — А я встал пораньше, — сказал Империя, не замечая стального блеска под шинелью. — Ты же не ешь кашу, я помню. Вот, велел повару сварить твою любимую гречку. С маслом. Он поставил поднос на мраморную тумбу и сделал шаг навстречу. Время замедлилось. Час ещё не наступил. Большевики ещё не собрались. Можно было всё отыграть назад. Можно было выпить этот чёртов чай, съесть эту гречку и вернуться в постель. Стать снова просто — территорией в составе. СССР сжал наган в кармане. Металл нагрелся от его ладони. — Папа, — сказал он вслух. Слово далось тяжелее, чем ожидалось. Империя прищурился. И в этот момент холодный декабрьский свет скользнул по лицу СССР, и на секунду они стали похожи — одинаково уставшие, одинаково обречённые. — Что у тебя в кармане? — тихо спросила Российская империя. Палец СССР лег на курок. Сзади, где-то внизу, хлопнула дверь бильярдной — пришли первые большевики. — Что у тебя в кармане? — повторила Российская империя, и его голос вдруг потерял всю сонную мягкость. Сделался острым, как осколок стекла. СССР не убрал руку. Внизу, в бильярдной, уже слышались приглушённые голоса. Свои. Товарищи. Те, кто ждал его команды. — Тебе не понравится, — ответил СССР. Империя сделал шаг. Ещё один. Теперь они разделяла всего вытянутая рука. Запах ладана и пудры ударил в нос с новой силой. — Сын, ты плохо спал. Давай пройдём на кухню, выпьем чаю. Ты весь горишь. Рука в шинели потянула наган вверх. Глухо щёлкнул предохранитель. Российская империя услышал этот звук. Он был военным — слишком хорошо знал, как взводится курок. Зрачки его расширились, но лицо не дрогнуло. Только улыбка сползла, обнажив усталую, вековую горечь. — Ах вот оно что, — тихо сказал он. — Не каша, значит. — Не каша, — согласился СССР. Он вытащил оружие. Холодный ствол упёрся в лоб Империи — прямо между бровей, туда, где на парадных портретах красовалась маленькая родинка. Отец даже не отшатнулся. — Убьёшь? — спросил Империя с нечитаемым выражением. — Здесь? Сейчас? Без суда, без разговора, без… прощания? — А ты меня прощал? — выдохнул СССР, и в голосе его дрогнуло то, чему не место было в кармане с наганом. — Ты меня годами давил. Цепями опутывал. Голодом морил. А теперь кашу сварил и думаешь — всё забыто? Империя молчал. Смотрел прямо в дуло, не моргая. На его губах застыло что-то среднее между усмешкой и тоской. — Ты — это я, — наконец сказал он. — Кусок моего мяса, кость от кости. Если выстрелишь — себя убьёшь. — Нет, — отрезал СССР, и рука его на секунду задрожала. — Я буду лучше. Я построю всё заново. Без царей, без помещиков, без… — Без чего? — перебил Империя. — Без любви? Без жалости? Посмотри на себя. Ты уже такой же, как я. Просто форма другая. Внизу хлопнула ещё одна дверь. Потом ещё. Голоса множились, становились громче. Кто-то нетерпеливо топнул ногой. Пора. СССР перевёл дыхание. Палец на спусковом крючке побелел от напряжения. — Прощай, папа, — сказал он. И нажал. Щелчок. Пуля не вылетела. Наган дал осечку. В тишине зимнего утра этот жалкий сухой звук прозвучал почти смешно. СССР смотрел на оружие с непониманием — он сам проверял патроны, сам заряжал, сам… — Дурак, — вдруг выдохнул Империя. И рассмеялся — глухо, с присвистом, как скрип старого паркета. — Дурак ты, сынок. Даже убить меня по-человечески не можешь. СССР отдёрнул руку, отступил на шаг. Лицо его исказилось — от ярости, стыда, обиды. Он был так уверен. Так хотел. А теперь стоял с бесполезным куском металла, а папа смотрел на него и почти жалел. — Уходи, — вдруг сказала Российская империя. — Что? — Пока я не передумал. Уходи к своим большевикам. Забирай всё. Дворец. Город. Страну. — Он шагнул в сторону, освобождая проход к лестнице, и махнул рукой куда-то вниз, где гудели голоса. — Я устал, понял? Вековая усталость. Может, у тебя и правда получится лучше. СССР не двигался. Наган всё ещё был в его руке, но опустился вдоль тела, как плеть. — Почему ты… — начал он. — Не убиваю тебя? — закончил Империя. — Потому что я не могу убить своё будущее. Как бы паршиво оно ни выглядело в этой шинели не по размеру. Он подошёл вплотную, взял остывшую тарелку с гречкой и молча сунул СССР в свободную руку. — Поешь перед революцией. Горячего не будет потом долго. СССР смотрел на кашу, на папу, на наган. Мир трещал по швам. Где-то внизу большевики начали петь «Интернационал». — Я всё равно тебя свергну, — прошептал он. — Я знаю, — кивнула Империя. — Иди уже. Они так и стояли — на пороге новой эпохи. Отец — бархат, ладан, усталость веков. Сын — гимнастёрка, железо, и каша в руках. Революцию отложили ровно на пятнадцать минут. Чтобы позавтракать. Вдвоём. В последний раз. Спустя годы. Революция свершилась. Империя мёртв. Но его тень — длиннее, чем думал СССР. Москва, Кремль. 30 декабря 1922 года. Бумаги лежали на столе ровной стопкой. Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик. Четыре подписи уже стояли — РСФСР, Украина, Белоруссия, Закавказье. Оставалась последняя. Его подпись. СССР — теперь уже не просто идея в голове мальчишки с наганом, а огромное тело, расправляющее плечи на картах мира — стоял у окна и смотрел на ночную Москву. За спиной горели свечи. Сталин советовал электричество, но СССР почему-то хотел именно огня. Живого, мерцающего, обманчивого. «Как глаза отца перед выстрелом», — подумал он и тут же отогнал эту мысль. Прошло пять лет. Пять лет крови, голода, расстрелов, надежды и железа. Российская импелия лежала в братской могиле где-то под Екатеринбургом вместе со своей семьёй. Или не вместе. СССР не пришёл смотреть. Он боялся, что в мёртвом лице увидит своё. — Товарищ? — скрипнула дверь. Вошёл Ленин — уже больной, с седой бородой потрёпанным взглядом. — Ты почему не спишь? Завтра исторический день. — Не хочется, — ответил СССР коротко. Он смотрел в окно и вдруг понял, что скучает. Не по голоду и цепям. Не по войнам и унижениям. По тому человеку. По тому, кто называл его «сынок». По тому, кто сунул ему в руки гречку за пятнадцать минут до революции. — Ты думаешь о нём, — не спрашивая, сказал Ленин. — Я знаю этот взгляд. — Думаю, как бы не повторить его ошибок, — соврал СССР. Ленин усмехнулся — горько, по-стариковски. — Мальчик мой, — сказал он. — Ты уже повторил. Просто название другое. Империю сменила диктатура пролетариата. А пролетариат… он тоже хочет давить. СССР резко обернулся. — Я построил новую страну! — голос его сорвался на металл. — Без царей! Без крепостного права! Без… — Без хлеба? — перебил Ленин мягко. — Без свободы слова? Без права сказать «нет»? Они смотрели друг на друга — два архитектора красного проекта. Один уже одной ногой в могиле, другой — в расцвете жестоких сил. — Ты стал им, — тихо сказал Ленин. — Ты носишь его шинель, его повадки, его взгляд. Ты даже комнату в Кремле занял ту же, где Империя подписывал смертные приговоры. СССР хотел возразить. Но не мог. Комната и правда была отцовской. Мебель СССР выкинул, но запах — ладан и пудра — остался, въелся в стены, как грех. — Я лучше, — выдавил он наконец. — Я даю народу фабрики, школы, электричество. Он давал только цепи. — Цепи — это тоже форма заботы, — пожал плечами Ленин. — Просто такая, какая была у него. А у тебя своя. Зато в цепях твоего ГУЛАГа хотя бы грамоте учат. Да? СССР молчал. За окном снег падал на кремлёвские звёзды. Ещё не красные — тогда они были просто золотыми. Как короны. — Оставь меня, — попросил он. Ленин вздохнул, тяжело опираясь на трость, и вышел. В дверях обернулся: — Он гордился бы тобой, знаешь. В извращённом смысле. Империя тоже начинал с идеи — «собрать земли». Ты просто собираешь иначе. Дверь закрылась. СССР остался один. Подошёл к столу. Взял ручку. И вдруг заметил — рядом с договором о создании Союза стоит тарелка. Грязная, немытая. Остывшая гречка. Его рука дрогнула. — Папа? — позвал он в пустоту. Никто не ответил. Только ветер гудел в печной трубе голосом того, кто сказал однажды: «Ты — это я». СССР подписал договор. А потом долго сидел в кремлёвском кабинете, глядя на пустую тарелку. И плакал. Впервые с того самого утра в Зимнем дворце, когда осечка спасла ему жизнь. Он построил Союз. Но строил его руками отца. И понял это слишком поздно. Когда через 69 лет держава рухнет, он вспомнит этот вечер. И гречку. И поймёт: убить можно только тело. Душу — никогда. Москва, Кремль. 25 декабря 1991 года. СССР сидел в своём кабинете один. Флаги уже сняли. Ёлку в Кремлёвском дворце ещё не зажгли, но праздник чувствовался в воздухе — чужой, не его, не советский. Люди на улицах ждали перемен, не понимая, что перемены похожи на смерть. Он постарел. Не лицом — страны так не стареют, они просто набирают вес усталости. Под глазами залегли тени голодных тридцатых, в складках на лбу застыли оттепели и заморозки, а пальцы — когда-то державшие наган — теперь дрожали, когда он пытался застегнуть пуговицу на гимнастёрке. Гимнастёрка была та же. Стираная тысячу раз. Пахло уже не железом и порохом, а архивной пылью и бензином из уходящих танков. Он сидел и смотрел на портрет Ленина. Мавзолей ещё стоял, но тело уже собирались выносить. Всё шло к концу. — Ну что, сынок, — раздался голос из кресла напротив. СССР не вздрогнул. Не обернулся. Он знал, что это галлюцинация. Последняя, предсмертная. Умирающие страны всегда видят своих отцов. — Пришёл поглумиться? — спросил СССР, не поднимая глаз. Российская империя сидел в том самом кресле, которое любил при жизни. Бархат выцвел, позолота облупилась, но хозяин выглядел так же, как в декабре семнадцатого — фрак, ладан, усталая усмешка на тонких губах. — Глумиться? — переспросила галлюцинация. — Нет. Я пришёл сказать «я же говорил». — И что ты говорил? — голос СССР сел, как у старого больного пса. — Что я стану тобой? Что цепи останутся цепями, даже если назвать их «диктатурой пролетариата»? — Это тоже, — кивнула Империя. — Но главное не это. Он встал. Подошёл к окну. За окном снег падал на кремлёвские звёзды — теперь красные, но тусклые, как запёкшаяся кровь. — Главное я говорил, что ты меня не убьёшь. А ты всё пытался. Наганом, декретами, репрессиями, ракетами. А я жив. — Он обернулся. — Посмотри на карту. Карта мира висела на стене. Ещё советская. С огромным красным пятном, которое завтра станет разрозненными кляксами. — Я не жив, — прошептал СССР. — Меня больше нет через два дня. — Тебя — да. А меня? — Империя усмехнулся той же усмешкой — сорок лет, семьдесят, век — одинаково. — Кто, по-твоему, будет стоять за спиной у Ельцина? Кто поведёт танки на Белый дом через два года? Кто прикажет бомбить Грозный? Думаешь, это ты? СССР поднял голову. В глазах — пустота. — Это ты, — тихо сказал он. — Это всегда был ты. — Я же говорил, — повторила Империя. — Кость от кости. Они замолчали. В коридоре слышались шаги — последние телохранители, последние помощники, последние протоколы. — Мне страшно, — вдруг признался СССР. — Знаю, — ответил отец. — В первый раз я умер в восемнадцатом. Тоже было страшно. Потом привыкаешь. — А что потом? Империя пожал плечами. — Потом кто-то из твоих детей попытается тебя воскресить. Красное знамя, советский союз, имперские амбиции — разницы нет. Главное, что фамилия одна. — А если не воскресят? — спросил СССР с детской, нелепой надеждой. Империя подошёл вплотную. Сел на край стола — прямо на бархатный подлокотник кресла, как когда-то, сто лет назад, когда учил сына читать старые карты. — Воскресят, — сказал он твёрдо. — Дети всегда ищут отца. Даже мёртвого. Особенно мёртвого. В дверь постучали. — Товарищ Горбачёв? — чужим голосом позвали из коридора. — Вам пора. СССР моргнул. Кресло напротив было пустым. Бархат выцвел, пыль лежала толстым слоем. Он встал. Пошёл к двери. На пороге обернулся — на секунду, на выдох. — Я не хочу умирать, — сказал он в пустоту. Пустота не ответила. Или ответила сквозняком из трещины в окне — тем самым запахом ладана и пудры, который не выветрился даже за семьдесят четыре года. Он вышел. Дверь закрылась. На столе осталась немытая тарелка с окаменевшей гречкой. И наган. Затворённый, ржавый, с одним патроном в барабане. На этот раз — боевым.