Любовь?

Нил чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку, оставив нервы оголенными и дрожащими на холодном ветру. Он все же решился переступить порог кабинета Бетси Добсон, хотя до последней секунды яростно отрицал саму необходимость этой терапии для себя. Для него психологи были частью системы, частью контроля, которого он избегал всю жизнь. Но Эндрю пересилил его сопротивление. Не силой, не угрозами и не манипуляциями, а тем тихим, почти незаметным уважением, с которым рыжеволосый относился к мнению этого человека. И той странной, пугающей нежностью, которую Нил видел в глазах Миньярда, когда речь заходила о хрупкости человеческой психики. Эндрю видел в Ниле не сломанный инструмент, а человека, заслуживающего покоя. Он планировал зайти просто «прочистить голову». Один сеанс. Тридцать минут формальностей. Но разговор вышел из-под контроля, превратившись в масштабную исповедь длиной в шесть часов. Солнце за окном сменило положение, тени удлинились, а воздух в кабинете стал густым от невысказанных слов. Добсон отменила всех остальных клиентов — это была личная просьба Нила, осознанная потребность действовать, пока демоны не загнали его в угол окончательно. Сначала он говорил о родителях — о запахе крови и металлическом привкусе страха, который преследовал его с детства. Потом о бесконечных побегах, о том, как ноги сами несли его прочь от опасности, прежде чем мозг успевал осознать угрозу. Затем о «Лисах», об этой хаотичной семье изгоев, чьи жизни кувыркались в эпицентре шторма. И наконец, нервно, сбивчиво, словно спотыкаясь о собственные мысли, он докатился до самого главного — до Эндрю. До его роли в жизни рыжеволосого беглеца. О том, как блондин стал единственной константой в уравнении, которое всегда стремилось к нулю. И тут Нил посыпался. Слова путались, теряли смысл. Чувства, которые он годами запирал в железные клетки рациональности, вырвались наружу, снося перегородки. То, что подсказывала ему Бетси своими мягкими, но точными вопросами, смешалось с его собственными мыслями, свернувшись в один огромный, душный комок важности и животного страха быть отвергнутым. * * * Холодная вода ледяными струями билась о макушку, стекала по позвоночнику, вызывая дрожь, и падала вниз, к ногам, образуя мутную лужицу на белой плитке душа. Пар стоял такой густой, что перед глазами плыл молочный туман. Джостен забыл, как дышать. Его легкие судорожно хватали влажный воздух, но облегчения не наступало. Он просто не мог смириться с масштабом того, что только что озвучил вслух, даже если слушателем была лишь пустая, кафельная коробка ванной. Вода смывала пот, но не могла смыть липкое ощущение уязвимости. Наконец, его транс мыслей, тяжелый и вязкий, прервал голос за дверью. Спокойный, ровный, режущий тишину, как скальпель. – Ты ещё долго собираешься морозиться? Голубые глаза Нила, покрасневшие от пара и напряжения, оторвались от узора плитки. Когда он поднял взгляд и открыл дверь, выпуская клубы пара в коридор, то увидел его. Того, из-за кого всё это произошло. Того, кто стал якорем в его шторме и одновременно причиной этой бури. Эндрю стоял, прислонившись плечом к косяку, с неизменной сигаретой в углу рта, хотя курить здесь было запрещено. Его взгляд был непроницаемым, но Нил знал, как читать эти микро-движения. В голове эхом звучали слова, сказанные Бетси: «Страх любви часто сильнее самой любви». Нил сделал шаг вперед, вода капала с ресниц, щипля глаза. – Я... – голос сорвался, хриплый от долгого молчания и крика внутри. Он сглотнул ком в горле. – Я люблю тебя. Слова повисли в воздухе, тяжелые, липкие и окончательные. Лицо Нила исказилось гримасой боли. Ему казалось, что он только что подписал свой смертный приговор. Это не было любовью в романтическом смысле, нет. Это было признание поражения перед собственной зависимостью, страх потерять единственное, что имело значение. Блондин молча стоял в проеме, его фигура казалась монолитной и холодной. Вода всё ещё капала с кончиков волос Нила на пол, отсчитывая секунды тишины. – Нет, – произнес только Эндрю. Голос был лишен эмоций. И он вышел. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав Нила от внешнего мира. Мир вокруг застыл. В ушах звенело. Потому что это была не любовь. Или так ему казалось в тот момент ужасающего, всепоглощающего отвержения. * * * Рано утром, под противный, дребезжащий звон дурацкого будильника, напоминающего, что нужно отправляться на тренировку, Нил тихо застонал, зарываясь лицом в подушку, пахнущую табаком и дорогим одеколоном Эндрю. Свет из окна был серым, ранним, предвещающим дождь. Его пальцы дрожали, судорожно сжимая светлые локоны Миньярда, которые так непослушно торчали в разные стороны после сна, создавая контраст с идеальной гладкостью его кожи. Реальность вчерашнего дня казалась далеким, размытым кошмаром, потому что сейчас существовало только это тепло. Губы и зубы Эндрю нежно, но настойчиво проходились по чувствительной внутренней стороне бедра. Кожа там была мягкой, горячей. В районе паха, где Миньярд больше не стеснялся выражать свою заинтересованность, он оставлял метки — легкие засосы, похожие на печати принадлежности. Каждый поцелуй был вопросом и ответом одновременно, пока Абрам тихо выдыхал его имя, теряя связь с внешним миром, с долгами, с прошлым. Им было хорошо. Это был чистый, дистиллированный кайф, ничего иного. Ощущения нарастали волнами, подбивая их к краю пропасти удовольствия. Нежные прикосновения сменялись жестким, горячим дыханием Эндрю прямо на коже. Долгие, темные взгляды, в которых читалась собственническая страсть, сменялись жадными поцелуями. Любовь, та самая, настоящая, тяжелая и спасительная, наполняла каждую клеточку воздуха в спальне, делая его густым и сладким. Нил покосился на свое обручальное кольцо, поблескивающее серебром на безымянном пальце левой руки, и взвыл, когда горячий, влажный рот Эндрю так идеально и глубоко принял его, скользя языком с уверенностью мастера. Голова Нила запрокинулась, мышцы шеи натянулись струнами. – Блять, Эндрю... Ты потрясающий, – прошептал голубоглазый, стараясь не делать лишних движений, вцепившись побелевшими костяшками в простыни, чтобы не кончить слишком быстро от одного лишь вида склонившейся над ним головы блондина, от звука его дыхания. Но Миньярд не собирался тормозить. Он работал усерднее, проводя языком по уздечке и головке, чувствуя, как тело мужчины выгибается дугой, пытаясь уйти от перегрузки ощущений, но не находя спасения. Каждое движение было выверенным, целящим точно в нерв окончания. И Нил кончил быстро, громко и почти не заботясь о том, слышно ли его соседям или тренерам, ожидающим их внизу. Волна наслаждения накрыла его с головой, заставляя мышцы сведаться судорогой, а перед глазами вспыхнули белые искры. Он обмяк, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Я знаю, – наконец отозвался Миньярд, поднимаясь. Его губы были влажными, взгляд — удовлетворенным и слегка насмешливым. Он вытер руки о край простыни, оставив темное влажное пятно на ткани. – Поэтому ты и такой мерзко-слащавый по утрам. Смотришь на меня этими щенячьими глазами. – Я всегда такой, – запротестовал рыжеволосый, пытаясь восстановить дыхание и вернуть себе хоть каплю достоинства, но закончить фразу не смог: Эндрю накрыл его губы долгим, глубоким и нежным поцелуем, не отпуская ни на секунду, словно проверяя вкус на языке. Их пальцы переплелись, и металлические обручальные кольца тихо брякнули, сталкиваясь друг с другом. Этот тихий металлический звук в тишине комнаты прозвучал громче любых признаний. – Я знаю, – прошептал блондин, касаясь лбом лба Нила. Его глаза, обычно холодные, сейчас теплились чем-то, что Нил научился называть домом. – Поэтому ты мой муж. Это было чертовски верно. В этом утверждении не было места сомнениям вчерашнего дня, не было места страху. Только факт. Только они. – Да, – выдохнул Нил, чувствуя, как тревога окончательно отступает, растворяясь в тепле тела рядом, в запахе кожи Эндрю, в ритме его сердца. – И поэтому я тебя люблю.