Scarlet Prelude: The Night Before the Met Gala

I. Прибытие и предчувствие.       Манхэттен дышал раскалённым маем. Даже сквозь тонированные окна внедорожника Дженни чувствовала, как воздух сгущается в нечто осязаемое — вязкое, пряное, напитанное ожиданием. Машина свернула в приватный подъезд отеля The Mark, спрятанный от вспышек папарацци, и Дженни наконец позволила себе выдохнуть. Её ассистентка с кем-то переписывалась, параллельно сверяя завтрашний тайминг, но голос её звучал где-то далеко, словно из-под воды.       Завтра — первый понедельник мая. Завтра она поднимется по тем самым ступеням Метрополитен-музея, и весь мир замрёт. Тема этого года: «Мода — это искусство». Дженни должна была стать живым воплощением неоклассической скульптуры, соединённой с гипертрофированной нежностью кружева. Белый корсет, расшитый вручную крошечными жемчужинами, напоминающий одновременно мраморную драпировку и кокон. На финальной примерке, глядя в зеркало, она видела не себя — а произведение искусства, хрупкое, почти неземное. Именно это ощущение — лёгкой нереальности, запретной, затянутой в шёлк женственности — теперь пульсировало в кончиках пальцев.              В своём люксе она осталась одна. Скинула кроссовки, ступила босыми ногами на тёплый паркет и медленно прошлась по гостиной. Огромные панорамные окна открывали вид на Верхний Ист-Сайд, но сейчас ей было не до пейзажей. Она чувствовала странное, почти лихорадочное возбуждение — смесь мандража, предвкушения и одиночества. Последние месяцы она провела в бесконечных перелётах, съёмках, сольных выступлениях, и каждый вечер засыпала в идеально заправленной постели, никого не касаясь.              Дженни подошла к зеркальной стене. Отражение показало девушку с горящими, чуть раскосыми глазами, в которых плясали искры адреналина. Она медленно стащила кроп-топ, расстегнула спортивные брюки, оставшись в чёрном белье — простом, но сидящем безупречно. Её тело требовало прикосновений. Не чьих-то абстрактных — а конкретных, знакомых, тех, что она помнила наизусть. Пальцы сами скользнули к телефону, но она одёрнула себя. Лиса, скорее всего, в другом отеле. Организаторы всегда расселяют артистов вразнобой.              А в другом крыле того же самого отеля Лиса в этот момент ворочалась на огромной кровати, не в силах уснуть. Примерка её собственного платья закончилась час назад, но тело ещё помнило каждый шов. Её наряд был воплощением экспрессионизма: алое, будто живое, пламя из наслоений стекляруса, расшитое золотыми нитями, напоминающими мазки кисти. Тяжёлое, царственное, оно требовало определённой осанки, и теперь все мышцы ныли. Но не только физическая усталость мучила Лису — её переполнял тот самый особенный драйв, который приходит накануне больших событий. Она словно стояла на краю пропасти, и внутри всё вибрировало от желания сделать шаг.              Лиса села, обхватила колени руками. Тишина номера давила. Где сейчас Дженни? Наверняка тоже готовится, репетирует улыбку перед зеркалом. Их последний личный разговор был несколько месяцев назад — короткая встреча между рейсами в Сеуле. Дальше только лайки и эмодзи в мессенджерах. Но сегодня, накануне самого громкого бала года, Лиса остро, почти болезненно чувствовала её отсутствие.              Внутренний жар требовал выхода. Лиса спустила ноги с кровати, накинула на голое тело тонкий шёлковый топ и свободные брюки кремового цвета — первое, что попалось под руку. Волосы она скрутила в небрежный пучок, открывая шею. «Просто выпью бокал шампанского в баре. Одна. Это поможет уснуть», — убеждала она себя, уже стоя в лифте.              Бар отеля The Mark в этот час был практически пуст. Полумрак, тёмное дерево, глубокие бархатные кресла, тихая музыка где-то на границе слышимости. Лиса заняла угловой столик, полускрытый огромной пальмой, и заказала розовое шампанское. Первый глоток освежил, но не погасил внутреннее пламя. Она откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза и попыталась представить завтрашний выход: вспышки, крики, шелест шлейфа. Но вместо этого перед внутренним взором вставало совсем другое лицо.              Дженни не собиралась выходить из номера. Честно. Но после душа, когда горячая вода смыла усталость, а внутри остался только зудящий, нерастраченный жар, она накинула на влажное тело короткий чёрный шёлковый халат, затянула поясок, оставив глубокий вырез, и, не раздумывая, выскользнула в коридор. Под халатом — только чёрное кружевное бельё, выбранное специально для завтрашнего наряда: невесомое, почти прозрачное по бокам. Она чувствовала себя дерзкой, раскрепощённой, словно ночь перед Гала давала ей индульгенцию на любые безумства. Ей хотелось шампанского, движения, хоть какого-то события.              Двери лифта разъехались в холле. Дженни шагнула в приглушённый свет бара, скользнула взглядом по залу — и замерла. Сердце остановилось, а затем сорвалось в галоп.              Лиса. Здесь. Одна. В этом же отеле.              Она сидела в угловом кресле, полускрытая зеленью, но Дженни узнала бы этот силуэт из тысячи. Острый изгиб плеч, лебединая шея, знакомый наклон головы. Лиса не видела её — она сидела с закрытыми глазами, будто медитировала, сжимая в пальцах бокал.              Дженни на негнущихся ногах подошла ближе. Тень её упала на столик, и Лиса распахнула глаза. Их взгляды встретились, и воздух между ними зазвенел. Секунда недоумения сменилась ослепительной, счастливой улыбкой — той самой, от которой у Дженни всегда подгибались колени.              — Тоже здесь? — голос Дженни прозвучал хрипловато, ниже обычного.              — Мне сказали, всех артистов селят в разных отелях, — Лиса поставила бокал и поднялась. — Видимо, для нас сделали исключение.              Они стояли в полушаге друг от друга. Дженни видела, как часто бьётся жилка на шее Лисы, как приоткрыты её губы, как расширены зрачки. Собственное сердце колотилось так, что кружево на груди едва заметно подрагивало.              — Я умираю без шампанского, — прошептала Дженни. — И без тебя.              Признание повисло в воздухе. Лиса протянула руку и коснулась кончиками пальцев запястья Дженни — просто проверить, реальна ли она. Прикосновение обожгло. Дженни перехватила её ладонь, переплела пальцы и сжала — крепко, настойчиво.              Лиса поднесла их сцепленные руки к губам и поцеловала костяшки Дженни — медленно, с оттяжкой, не разрывая зрительного контакта. Её губы были тёплыми и чуть влажными. Дженни почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел предвкушения. Она высвободила руку и провела подушечками пальцев по скуле Лисы — вниз, к шее, к ямочке между ключиц, туда, где тонкая кожа, казалось, сама просила поцелуя.              Лиса шумно выдохнула. Её веки дрогнули, но она не закрыла глаза — продолжала смотреть, впуская Дженни глубже, за все барьеры. В этом взгляде было всё: месяцы разлуки, невысказанная нежность, голод, желание.              — Я скучала так, что всё болит, — выдохнула Лиса, и звук её голоса вибрацией прошёл сквозь Дженни.              — Я знаю. Я тоже.              Шампанское осталось недопитым. Счёт был подписан не глядя. Они поднялись одновременно, и Лиса, взяв Дженни за руку, повела её к лифтам. Шаги по мрамору отдавались эхом, но Дженни слышала только стук собственной крови в висках. Ладонь Лисы была горячей, пальцы сжимались чуть крепче необходимого — словно она боялась, что Дженни исчезнет, растворится, окажется миражом.              В лифте они остались одни. Зеркальная кабина отразила их: Дженни в чёрном шёлке, с влажными после душа волосами, рассыпанными по плечам, и Лиса в кремовом, с растрёпанным пучком и горящими глазами. Ни одна не нажала кнопку. Тишина густела, становилась почти невыносимой.              Лиса шагнула вплотную. Их лица оказались так близко, что Дженни чувствовала тепло её дыхания на своих губах. Руки Лисы легли на талию, прямо поверх шёлкового халата, и от этого прикосновения по телу Дженни пробежала дрожь — сильная, неконтролируемая. Лиса почувствовала её и улыбнулась уголками губ.              — Только скажи, если хочешь остановиться, — прошептала она.              Вместо ответа Дженни подалась вперёд и накрыла её губы своими.              Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым. Губы Дженни скользнули по верхней губе Лисы — сухое, тёплое касание, лёгкое как пёрышко. Затем она чуть надавила, пробуя на вкус, и Лиса ответила — разомкнула губы, взяла нижнюю губу Дженни в плен, чуть потянула. Дженни тихо застонала прямо в поцелуй, и этот звук разбил последние барьеры.              Их поцелуй стал глубже, влажнее, требовательнее. Губы скользили, сталкивались, размыкались и снова находили друг друга в хаотичном, жадном ритме. Язык Лисы коснулся языка Дженни — сначала робко, затем увереннее, и Дженни приняла его, втянула, начала свой собственный танец. Вкус шампанского, смешанный с чем-то неуловимо знакомым, тем, что она помнила и по чему тосковала. Голова кружилась.              Руки Лисы скользнули под халат, легли на обнажённую талию, и Дженни выгнулась навстречу, вжимаясь бёдрами в бёдра Лисы. Тонкая ткань брюк не скрывала ответного желания — Лиса тоже дрожала, тоже тянулась ближе. Дженни на ощупь нажала кнопку своего этажа, не прекращая целовать. Лифт мягко тронулся, но они едва ли это заметили.              Когда двери открылись, они вывалились в коридор, всё ещё сплетённые. Здесь, в полумраке длинного холла с ковровой дорожкой, Дженни вдруг развернула Лису и мягко, но настойчиво прижала её спиной к стене — прямо возле огромного зеркала в золочёной раме.              Лиса ахнула от неожиданности и прохлады стены, но не успела ничего сказать, потому что Дженни вжалась в неё всем телом и поцеловала снова — ещё глубже, ещё отчаяннее. Её бедро вклинилось между ног Лисы, и та, не сдержавшись, простонала в поцелуй.              — Ты видишь нас? — прошептала Дженни, оторвавшись на секунду и кивнув на зеркало.              Лиса повернула голову. Отражение было откровенным до неприличия: Дженни в распахнутом халате, под которым чернело кружево, прижимает её к стене, её губы припухли, глаза затуманены. Это зрелище подействовало сильнее любых слов. Лиса снова нашла губы Дженни, и они целовались перед зеркалом, пока в лёгких не начало жечь.              — Номер, — выдохнула Дженни, оторвавшись и прикусив напоследок нижнюю губу Лисы.              — Мой ближе.               II. Ночь.              Они практически ввалились в люкс Лисы. Дверь с мягким щелчком закрылась, отсекая остальной мир. В номере было темно, лишь прикроватная лампа отбрасывала золотистый круг, да ароматическая свеча на столике — та самая, с запахом сандала и ванили — дышала тёплым, пряным ароматом. Лиса зажгла её раньше, машинально, и теперь этот запах смешивался с их общим дыханием, создавая душную, почти осязаемую атмосферу.              Плотные шторы были задёрнуты. За окнами спал Манхэттен, но здесь, внутри, время остановилось.              Они замерли посреди комнаты. Дженни первая разорвала тишину: взялась за поясок халата и медленно, не отводя взгляда от Лисы, потянула. Ткань соскользнула с плеч, задержалась на мгновение на изгибе бёдер и бесшумной лужицей упала к ногам. Теперь она стояла в одном белье — чёрном, кружевном, почти невесомом. Пламя свечи трепетало, и тени метались по её коже, делая её похожей на живую картину.              Лиса не двигалась. Она смотрела — и её взгляд был почти осязаем. Он скользил по плечам, по изящным ключицам, по груди, едва прикрытой прозрачным кружевом, под которым угадывались напряжённые соски. Опускался ниже — к животу, к линии бёдер, к крошечным трусикам, которые, казалось, ничего не скрывали. Дженни чувствовала этот взгляд каждой клеточкой. Кожа покрылась мурашками, соски затвердели ещё сильнее, и Лиса это видела.              — Ты прекрасна, — одними губами произнесла Лиса. В её голосе не было пафоса — только искреннее, почти благоговейное восхищение.              Дженни шагнула к ней. Взялась за край шёлкового топа и потянула вверх. Лиса подняла руки, позволяя стянуть одежду. Топ упал на пол. Дженни расстегнула её брюки, и кремовый шёлк скользнул вниз, открывая длинные, точёные ноги. Лиса осталась в белье — золотисто-бежевом, сливающемся с её смугловатой кожей.              Теперь они стояли друг напротив друга — две женщины на пороге ночи, которая изменит всё. Воздух между ними дрожал. Ещё ни одного прикосновения, но желание уже пульсировало в висках, в груди, в низу живота.              Лиса первая преодолела расстояние. Её пальцы коснулись ключиц Дженни — легко, как крылья бабочки. Она проследила линию вниз, к ложбинке между грудей, и Дженни прикрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Когда тёплая ладонь накрыла её грудь прямо поверх кружева, она судорожно вздохнула. Лиса сжала мягко, пробуя, и сосок отозвался мгновенно — проступил сквозь ткань, упругий и требовательный. Большой палец Лисы обвёл его по кругу, и Дженни издала тихий, горловой стон.              — Я хочу тебя, — прошептала Лиса ей в губы.              — Возьми.              Они двинулись к кровати. Огромное ложе с белоснежными простынями манило, но они не спешили падать в него. Лиса, подталкиваемая мягким напором, опустилась на край. Дженни встала перед ней, глядя сверху вниз. Лиса подняла глаза — беззащитная и одновременно всевластная в своей открытости, — и начала покрывать поцелуями её живот. Её губы скользили по коже, чуть выше резинки трусиков, язык рисовал влажные узоры вдоль края кружева. Дженни запустила пальцы в волосы Лисы, разрушая пучок, позволяя прядям рассыпаться по спине. Она чувствовала, как внутри нарастает жар — тягучий, пульсирующий, требующий выхода.              Лиса не торопилась. Она целовала живот, тазовые косточки, внутреннюю сторону бёдер — везде, кроме того места, где уже отчаянно ныло. Её дыхание обжигало, язык оставлял влажные дорожки, а Дженни дрожала, как натянутая струна. Она сама потянулась к застёжке бюстгальтера, расстегнула, и кружево соскользнуло. Грудь освободилась — упругая, с острыми, болезненно напряжёнными сосками. Лиса тут же поднялась, взяла один сосок в рот и всосала — сильно, жадно. Дженни вскрикнула, её колени подогнулись, и Лиса, не выпуская грудь изо рта, увлекла её на кровать.              Они оказались на постели — Дженни на спине, Лиса сверху. Их бёдра прижимались друг к другу, и сквозь тонкую ткань трусиков Дженни чувствовала влажный жар Лисы. Это ощущение свело с ума. Она выгнулась, потёрлась о бедро Лисы, и та поняла без слов — отстранилась ровно настолько, чтобы стянуть с Дженни последнюю деталь. Кружевные трусики скользнули по ногам, задержались на лодыжках и были отброшены прочь.              Теперь Дженни лежала полностью обнажённая. Свет лампы золотил её кожу, тени подчёркивали изгибы. Лиса на мгновение замерла, впитывая картину. Затем наклонилась и поцеловала внутреннюю сторону бедра — медленно, с нажимом, тут же проведя языком по нежной коже. Дженни развела ноги шире, приглашая, и Лиса приникла губами к самому центру её желания.              Первый поцелуй был долгим, влажным, открытым. Язык Лисы скользнул между складок, нашёл клитор и начал рисовать медленные, дразнящие круги. Дженни застонала громко, не сдерживаясь, и вцепилась пальцами в простыни. Лиса держала её бёдра, не давая ускользнуть, и продолжала свою пытку. Её язык то ускорялся, то замедлялся, то становился жёстким, то мягким и плоским. Она знала, как доводить до исступления.              Когда Дженни начала извиваться, Лиса ввела внутрь один палец, затем второй, заполняя её. Пальцы двигались в такт языку, и Дженни чувствовала, как волна наслаждения поднимается откуда-то из глубины, сжимает всё внутри в тугой узел.              — Смотри на меня, — шепнула Лиса, на секунду оторвавшись.              Дженни с трудом разлепила веки и встретилась с ней взглядом. И этот зрительный контакт в момент полной открытости, полной уязвимости, стал той последней каплей, которая разрушила все барьеры. Оргазм обрушился мощно, накрывая с головой. Дженни выгнулась дугой, из её горла вырвался протяжный, хриплый крик. Лиса не останавливалась — продолжала ласкать языком, продлевая сладкие спазмы, пока тело Дженни не обмякло в её руках.              Когда последние судороги утихли, Дженни потянулась к Лисе и притянула её вверх. Теперь их лица были на одном уровне. Губы Дженни, всё ещё влажные, нашли губы Лисы, и они поцеловались — глубоко, смешивая вкусы. Дженни чувствовала свой собственный вкус на губах Лисы, и это было невероятно эротично.              — Теперь ты, — прошептала она.              Она перевернула Лису на спину — мягко, но настойчиво. Расстегнула её бюстгальтер, обнажив маленькую упругую грудь, и сразу припала к ней ртом. Лиса зашипела, когда горячий, влажный рот взял сосок в плен. Язык Дженни работал умело: то обводил по кругу, то сильно всасывал, то постукивал кончиком. Она перешла ко второй груди, не забывая ласкать первую пальцами. Лиса металась под ней, её дыхание сбилось, стоны становились всё громче.              Дженни спускалась ниже — поцелуями по рёбрам, по животу, задерживаясь в ямочке пупка. Она стянула с Лисы трусики и отбросила их.              Теперь Лиса была полностью обнажена — и Дженни на мгновение залюбовалась. В золотистом свете тело Лисы казалось отлитым из бронзы: сильные плечи, тонкая талия, изящные бёдра. Она была произведением искусства, и Дженни хотела поклоняться каждому сантиметру.              Она начала с колен. Поцеловала, развела ноги Лисы шире и принялась покрывать поцелуями внутреннюю сторону бёдер — медленно, с наслаждением. Лиса дрожала, её бёдра подрагивали, а руки сжимали простыни. Когда Дженни наконец коснулась языком её лона, Лиса вскрикнула и подалась навстречу.              Вкус был солоноватым, пьянящим. Дженни ласкала её так же, как та ласкала её несколькими минутами ранее — но добавляла что-то своё, уникальное. Она ввела пальцы внутрь — сначала один, потом два, — и начала двигать ими в особом ритме, который знала наизусть.              Лиса застонала громче, и Дженни поняла, что нашла ту самую точку. Она ускорилась, одновременно лаская клитор языком, и Лиса начала терять контроль над телом — её бёдра двигались в такт, дыхание сбилось окончательно, стоны превратились в почти животные вскрики.              — Дженни… — выдохнула она, и в этом единственном слове было всё: мольба, наслаждение, любовь.              Дженни усилила напор, и Лиса сломалась. Оргазм накрыл её волной — она выгнулась, задрожала всем телом, сжав пальцы Дженни внутри себя, и издала долгий, гортанный стон. Её тело сотрясали спазмы, а Дженни всё продолжала ласкать её — уже мягче, нежнее, продлевая удовольствие.              Когда всё стихло, они лежали, обнявшись. Обе мокрые, обессиленные, но всё ещё ненасытные. Сердца колотились в унисон. Дженни подняла голову и заглянула в глаза Лисы. В них было столько нежности и благодарности, что комок подступил к горлу.              — Ещё, — прошептала Лиса, и это прозвучало как вызов.              Дженни улыбнулась и села. Она потянула Лису за собой, усадив её к себе на колени. Теперь Лиса оказалась сверху — лицом к лицу, ногами обхватив бёдра Дженни. Их груди соприкасались, животы прижимались друг к другу. Это была самая интимная позиция, которую только можно представить: они видели каждую эмоцию на лицах друг друга, чувствовали каждую дрожь.              Дженни завела руку между их телами. Её пальцы снова нашли влажное, горячее лоно Лисы и скользнули внутрь. Лиса охнула и начала двигаться — медленно насаживаясь на пальцы. Дженни задавала ритм, а Лиса следовала ему, постепенно ускоряясь. Их губы встретились в поцелуе — влажном, глубоком, синхронном с движениями бёдер. Дженни добавила третий палец, заполняя до предела, и Лиса застонала в её рот.              В этот момент Дженни почувствовала, как рука Лисы скользнула вниз и тоже нашла её. Они начали ласкать друг друга одновременно — пальцы Дженни внутри Лисы, пальцы Лисы внутри Дженни. Их движения стали хаотичными, рваными. Они смотрели друг другу в глаза, и в этих глазах плавилось всё: страсть, нежность, желание, безумие. Мир сузился до этой постели, до этого влажного жара, до этих переплетённых тел.              Оргазм у обеих наступил почти синхронно — Дженни почувствовала, как мышцы Лисы сжимаются вокруг её пальцев, как та дрожит и кричит что-то бессвязное, и собственное наслаждение накрыло её следом. Они рухнули друг на друга, тяжело дыша, не разнимая рук.              Ночь ещё не закончилась. Они пили воду прямо из горлышка бутылки, смеялись, целовались и снова набрасывались друг на друга с новой силой. Лиса оставляла поцелуи на всём теле Дженни — и каждый из них был с нажимом, с оттяжкой, с языком. Когда она дошла до нежной кожи за ухом, то не сдержалась и сильно всосала, оставляя багровый след. В ответ Дженни перевернула её на живот и покрыла поцелуями спину — вдоль позвоночника, по лопаткам, до самой ямочки над ягодицами. Она тоже оставляла метки: на шее, на плечах, на рёбрах, на внутренней стороне бедра.              — Ты метишь меня, как холст, — смеялась Лиса, когда они в очередной раз замерли, переводя дыхание.              — Ты сама напросилась, — отвечала Дженни, целуя самый яркий засос на её ключице.              Под утро, когда за окном начало сереть, они наконец затихли. Лежали, переплетённые, как две виноградные лозы. Простыни сбились в ком, свеча догорела, оставив ароматный дымок. Запах сандала и ванили смешался с запахом их кожи, пота, секрета. Это был запах полной, абсолютной близости. Они заснули, даже не укрывшись, согревая друг друга теплом своих тел.                      III. Утро. Комедия сожалений.                     Будильник Лисы, поставленный на семь утра, ворвался в их сон безжалостно. Мелодия — что-то из классики — разорвала тишину, и Лиса пошевелилась первой. Каждая мышца приятно ныла. На душе было спокойно и легко — то редкое утреннее состояние, когда ты ещё не до конца проснулся, но уже знаешь, что счастлив.              Она повернула голову. Рядом, уткнувшись носом в её плечо, спала Дженни. Её волосы разметались по подушке, губы были чуть приоткрыты, ресницы подрагивали. Лиса улыбнулась и вдруг посмотрела в зеркало напротив кровати.              И замерла.              Сначала она не поняла, что видит. Затем осознание обрушилось, как ушат ледяной воды. В зеркале отражалась она сама — и её шея. Вся шея. От основания до подбородка, от мочки уха до плеча. И она была покрыта засосами. Тёмно-красные, почти фиолетовые отметины — на горле, на ключицах, на плечах. Одна — особенно яркая — красовалась прямо под левым ухом. Ещё две цепочкой спускались к груди.              — О Боже мой, — выдохнула Лиса и села, схватившись за голову.              Дженни заворочалась, недовольно пробормотала что-то и открыла глаза.              — Что случилось? — сонно спросила она.              — Посмотри на меня. Нет, посмотри в зеркало.              Дженни приподнялась на локте, проследила за её взглядом, и её прекрасное сонное лицо медленно вытянулось. Рот приоткрылся, глаза расширились до предела.              — О Господи, — прошептала она.              — «О Господи»?! — взвилась Лиса. — Я как далматинец, Ким Дженни! Ты вообще соображала, что делала?              — Я была… увлечена, — Дженни прикусила губу, пытаясь сдержать смех.              — Увлечена? Ты просто вампир! Платье, которое мне шили три месяца, полностью открывает шею и плечи! А у меня тут… — она указала на своё горло, — художественная роспись!              Дженни всё-таки засмеялась. Лиса хотела возмутиться, но смех был заразительным — через секунду она уже смеялась сама, истерически, утирая слёзы.              — Ладно, посмотри на себя, — выдавила Лиса сквозь хохот.              Дженни встала, подошла к зеркалу и ахнула. Засос под левым ухом — огромный, багровый, в форме неправильной звезды. На правой ключице — ещё один. На рёбрах — цепочка меток, спускающихся вниз, к животу. На бедре — отпечатки пальцев. А на внутренней стороне запястья — сочный, яркий засос, который точно не спрячешь под одеждой.              — Это твоя работа, — прошептала Дженни, поворачиваясь к Лисе. — Ты меня всю ночь… целовала.              — Ага. И не жалею, — Лиса встала, подошла к ней и развернула спиной. На лопатках Дженни тоже алели следы. — Ты вообще видела свою спину? Там будто созвездие из засосов.              Они стояли перед зеркалом — две растрёпанные, обнажённые, покрытые метками страсти женщины — и наконец осознали масштаб катастрофы. Через несколько часов им предстояло выйти на красную дорожку перед сотнями фотографов, перед всем миром. И тема Гала не предполагала демонстрацию следов бурной ночи в качестве арт-объекта.              — Мне нужен тональник. Много тональника, — Дженни рывком накинула халат. — Жди здесь.              Она метнулась в свой номер — благо, он был на том же этаже — и вернулась с огромной косметичкой. Внутри были арсеналы профессиональных средств: плотный консилер, тональный крем на два тона светлее её кожи, пудра, спонжи, кисти.              — Начнём с тебя, — скомандовала она, усаживая Лису на край ванны.              Процесс маскировки оказался трудоёмким. Дженни работала, как реставратор над фреской: наносила консилер, вбивала спонжем, наслаивала тональник, припудривала. Каждый засос требовал трёх слоёв, чтобы перестать просвечивать. Она трудилась над шеей Лисы минут двадцать, пока кожа не стала матово-фарфоровой. Но даже тогда при определённом освещении угадывался фиолетовый подтон.              — Скажем, что освещение такое, — бормотала Дженни.              — На всей шее? — скептически спросила Лиса.              — Тогда вариант: кружевной чокер. Скажешь, это часть платья. Тема позволяет эксперименты.              Лиса фыркнула, но идею запомнила. Когда Дженни закончила с её шеей, настала очередь плеч и спины. Затем они поменялись местами. Теперь Лиса замазывала засосы на Дженни — особенно тот, предательский, под ухом. Она так старалась, что даже высунула язык от усердия. Её пальцы касались нежной кожи за ухом, и Дженни невольно вздрагивала, вспоминая, как эти пальцы делали с ней ночью.              — Не дрожи, — прошептала Лиса, и её дыхание коснулось уха.              — Ты специально, — Дженни густо покраснела, но не отстранилась.              С запястьем пришлось труднее всего. Кожа там тонкая, и косметика на ней держалась плохо. Консилер мгновенно скатывался, обнажая багровую метку.              — Оставь, — вдруг сказала Лиса, поймав руку Дженни. — Я подарю тебе широкий браслет на запястье, как раз перед выходом. Будет ещё один аксессуар к твоему образу.              Она поднесла запястье к губам и нежно поцеловала поверх скрытого тональником засоса.              — Этот — мой любимый, — прошептала она.              Дженни замерла, чувствуя, как внутри разливается тепло. Они встретились взглядами и на мгновение перенеслись обратно в ночь — во влажную, душную, жаркую ночь, которая навсегда останется с ними.              В дверь постучали. Горничная.              — Не сейчас! — хором выкрикнули обе и прыснули от смеха, как подростки. Лиса прижалась лбом к плечу Дженни, сотрясаясь от хохота.              — Мы взрослые люди, — прошептала она.              — Ага. Взрослые люди, которые не умеют контролировать свои рты, — отозвалась Дженни. — Вставай. Нам пора превращаться в искусство. IV. Превращение.                     Они разошлись по своим номерам. Через час каждой предстояло запустить команду стилистов и визажистов.              В люксе Лисы кипела работа. Платье — то самое, алое, расшитое золотыми нитями и стеклярусом, — висело на манекене. Оно действительно было произведением искусства: множество слоёв тончайшего шёлка, расшитых вручную, создавали эффект живого пламени. Золотые нити змеились по алым складкам, словно мазки кисти экспрессиониста. Тема вечера была воплощена в нём идеально: огонь, страсть, движение, застывшее в ткани. Когда Лиса надела его, оно засияло. Глубокое декольте, открывавшее ключицы и шею, тонкие бретели, переходящие в длинный шлейф. На запястьях — массивные золотые браслеты, которые, по счастливой случайности, полностью закрывали нужную зону.              Визажист нанёс макияж: smoky eyes, алые губы в тон платью. Никаких следов ночи не осталось — профессиональные средства сделали своё дело. Лиса посмотрела в зеркало и увидела себя прежнюю: безупречную, уверенную, сияющую.              В номере Дженни творилось похожее волшебство. Её белое кружевное платье-корсет было вдохновлено неоклассической скульптурой: жемчужная вышивка напоминала мраморные драпировки, а воздушная юбка из органзы — крылья ангела. Тема искусства читалась в каждой детали: платье было одновременно и скульптурой, и живописью, и архитектурой. Корсет затянули, и Дженни выпрямилась, чувствуя себя ожившей статуей. Волосы уложили в высокую причёску, открывая шею и плечи — и на коже, к счастью, не осталось ни следа. Лишь запястье было скрыто широким золотым браслетом — тем самым, что Лиса прислала с курьером за полчаса до выхода. Дженни улыбнулась, надевая его. Тёплый металл лёг на кожу, и она почувствовала отголосок той ласки, что скрывалась под ним. V. Ступени Метрополитен.                     Красная ковровая дорожка Met Gala сияла огнями. Толпы фотографов, выкрики, вспышки. Знаменитости поднимались по ступеням музея, демонстрируя наряды — каждое платье было манифестом, каждое — произведением искусства.              Лиса появилась на дорожке, и зал ахнул. Её алое платье горело, переливалось, жило собственной жизнью. Она позировала, и каждый её жест был уверенным, плавным. Когда она повернулась, чтобы пройти дальше, то заметила в толпе другую фигуру — белую, невесомую, словно парящую над землёй.              Дженни.              Они встретились глазами. На мгновение весь остальной мир исчез. Лиса вспомнила ночь, вспомнила утро, вспомнила, как они смеялись, замазывая засосы — и покраснела. Но взяла себя в руки. Дженни ответила ей едва заметной улыбкой и чуть покрутила запястьем, показывая золотой браслет.              И никто, ни один человек в мире, не догадался, что под этими произведениями искусства скрываются следы другой, настоящей, живой страсти.              Они разошлись по разным концам ковровой дорожки, чтобы через полчаса снова встретиться внутри музея. И Лиса уже знала, что вечером — после ужина, после бала — она обязательно постучит в дверь Дженни. Под предлогом «помочь снять корсет». А там — ночь, вторая, третья, сколько угодно.              Тема Гала была «Мода — это искусство». Но их собственное искусство было создано не на подиуме. Оно было создано в ту душную, жаркую, незабываемую ночь накануне. И оно было прекраснее любого платья.

Конец.