Правила совместного проживания

Утро началось не с будильника, а с оглушительной тяжести в груди. Сонён долго лежала, глядя в потолок, боясь даже пошевелиться, пока не услышала за стеной едва уловимые звуки — стук двери, приглушенные шаги, шум воды. Он проснулся. Значит, мир еще стоит на месте, хоть и кажется теперь безнадежно надтреснутым. Когда она всё же решилась выйти, судьба столкнула их в самом узком месте — у двери ванной. Сонён замерла, почти перестав дышать. Юйфань стоял прямо перед ней, и в утреннем полумраке коридора он казался бледным призраком самого себя. Они не произнесли ни слова. Взгляды встретились лишь на долю секунды и тут же разошлись в разные стороны, как отталкивающиеся полюса магнитов. Юйфань лишь едва заметно повел плечом, давая ей дорогу, и прошел мимо, обдав её запахом ночной прохлады, который странным образом всё ещё цеплялся за его кожу. Сонён зашла в ванную и оперлась руками о раковину. Её трясло. Но перед глазами стояло его лицо. Тени под глазами стали глубже, почти фиолетовыми, а впалые щеки и какая-то болезненная жесткость в чертах выдавали человека, который не просто не спал, а вел изнурительную войну. «Ему плохо», — мелькнуло в голове. И в этот момент её собственная обида за вчерашние резкие слова, за его грубое «замолчи», вдруг начала таять, уступая место тягучей, нерациональной жалости. Она понимала, что виновата, что разрушила его труд, но видеть его таким — разбитым и измотанным — было физически больно. Она вышла на кухню и по привычке, ставшей уже почти ритуалом, принялась готовить завтрак. Звяканье посуды казалось слишком громким. Она надеялась, что запах свежего кофе и тостов станет тем самым белым флагом, который он примет. Джеймс вошел на кухню, когда она уже расставляла тарелки. Он был уже полностью одет, застегнут на все пуговицы, словно закован в броню. — Я приготовила... — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и мягко, как обычно. — Поешь со мной? Она смотрела на его руки, когда он потянулся к кофейнику. Пальцы едва заметно подрагивали. Юйфань налил себе полный стакан черного кофе, игнорируя тарелку с едой. — Нет, — бросил он, даже не глядя в её сторону. — Я ухожу. — Но ты же совсем ничего не ел, — Сонён сделала шаг к нему, её ладони непроизвольно сжались в кулаки от бессилия. — Юйфань, пожалуйста. Он сделал несколько быстрых глотков, обжигаясь, и поставил кружку в раковину с сухим стуком. Его взгляд на мгновение замер на пустом месте на столе, где раньше лежал его чертеж, и Сонён увидела, как его челюсти снова сжались. — Не сейчас, Сонён. У меня нет на это времени. Он схватил сумку и скрылся за дверью раньше, чем она успела вставить хоть слово. Щелчок замка прозвучал как точка в разговоре, который так и не начался. Сонён осталась стоять посреди кухни, окруженная паром от остывающего завтрака. Ей было обидно до слез — за его холодность, за свои непринятые старания, но больше всего ей было страшно. Джеймс не просто злился. Он выглядел как человек, который медленно тонет, но принципиально отказывается от любой протянутой руки. ​Весь учебный день Сонён провела как на иголках. Вина за вчерашнее никуда не делась, но теперь к ней примешивалось чистое женское любопытство, смешанное с беспокойством. Она то и дело проверяла время, гадая, на какой паре сейчас может быть Юйфань. Ей отчаянно хотелось поскорее закрыть этот вопрос: купить материалы, извиниться и увидеть, что он больше не смотрит на неё как на врага народа. ​Уже перед самым уходом из университета она заметила у фонтана двух парней с архитектурного факультета. Она видела их мельком в компании Джеймса пару раз и, набравшись смелости, направилась к ним. ​— Привет! Извините, — Сонён неловко улыбнулась, поправляя ремень сумки. — Вы ведь учитесь с Чжао Юйфанем, верно? ​Парни прервали разговор и с интересом уставились на неё. Тот, что повыше, окинул её оценивающим взглядом. — Привет. Ну, учимся. А ты кто? Что-то мы тебя раньше на нашем этаже не видели. ​— Я Сонён, — она чуть смутилась от их прямого любопытства. — Я... ну, в общем, мы с Юйфанем вместе квартиру снимаем. Соседи. ​Брови парней синхронно поползли вверх. — Ого, — усмехнулся второй, поправляя челку. — Не знал, что наш «великий затворник» делит быт с кем-то, кроме своих линеек. Приятно познакомиться, Сонён. Я Джухун, это Сонхен. А что случилось? Ищешь его? ​— Да, хотела спросить, когда у него заканчиваются занятия, мне нужно с ним поговорить... — начала она, но замолчала, заметив, как парни переглянулись. ​— Так его сегодня вообще не было, — пожал плечами Сонхен. — Он пропустил пары, хотя обычно даже с температурой под сорок приползает. Вы же соседи, — прозвучало в его голосе с лёгкой издевкой, — тебе, должно быть, виднее, где его искать. Он даже куратору ничего не передал. ​Сонён замерла. Её охватило странное чувство — смесь недоумения и нарастающего волнения. — Как не было? Он ушел сегодня раньше, я думала... ​— Ну, значит, решил прогулять, хулиган, — подмигнул Джухун, пытаясь разрядить обстановку. — Хотя для Юйфаня прогулять пары — это как для обычного человека угнать самолет. Серьезно, если он дома — передай, что мы его ждем, нам проект сдавать на следующей неделе. ​Сонён выдавила вежливую улыбку и, попрощавшись, быстрым шагом направилась к выходу. Теперь её мысли окончательно запутались. Если он не пошел в университет, то где он мог быть всё это время? Ситуация выглядела уже не просто «неловкой», а по-настоящему странной. В голове всплыло его утреннее лицо — эти круги под глазами и какая-то лихорадочная спешка. ​«Может, у него что-то случилось в семье? Или он просто заболел и пошел в аптеку?» — успокаивала она себя, но сердце все равно билось чуть быстрее обычного. Ей нужно было вернуться домой и лично убедиться, что с этим невыносимым, но таким важным для неё парнем всё в порядке. Когда Сонён переступила порог квартиры, её встретила тишина — не та привычная, спокойная, а какая-то выжидающая, пустая. Она включила свет в гостиной и присела на край дивана, не снимая куртку. Мысли роились, не давая покоя: «Где он? Почему не пришел на пары? Неужели я всё так сильно испортила?» ​Время тянулось невыносимо долго. Шесть вечера, семь... Она несколько раз подходила к окну, всматриваясь в огни города, и вздрагивала от каждого звука в подъезде. К восьми часам её тревога достигла пика. Ключ заскрежетал в замке, когда она, опёршись на перила лестницы в общей комнате, уже почти провалилась в сон. Сонён вскочила, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. ​Джеймс вошел медленно. Его плечи были опущены, а привычная идеальная осанка словно рассыпалась под невидимым грузом. В тусклом свете прихожей Сонён увидела его лицо и невольно охнула, прижав ладонь к губам. ​Он выглядел разбитым. Не просто уставшим, а опустошенным, как человек, который только что вернулся с поля боя. На скуле наливался багровый след, а нижняя губа была разбита — запекшаяся кровь темным пятном выделялась на бледной коже. ​— Джеймс... Что случилось? — выдохнула она, делая шаг к нему. ​ Он не отшатнулся, как утром. Просто замер, глядя сквозь неё мутным, изнуренным взглядом в очках. В нем не было ни гнева, ни раздражения — только бесконечная усталость. Джеймс ничего не ответил, лишь тяжело оперся спиной о стену. ​— Пойдем, нужно это обработать, — Сонён, переборов шок, мягко взяла его за локоть. — Пожалуйста. У меня есть аптечка. ​К её удивлению, он молча кивнул. Без единого слова и сопротивления он позволил ей отвести себя в ванную и усадить на закрытую крышку унитаза. Сонён трясущимися руками достала антисептик и ватные диски. Она стояла совсем близко, ощущая исходящий от него холод и едва уловимый, резкий запах чужого города. ​Когда она коснулась его лица, он едва заметно вздрогнул, но не отстранился. В этой близости, под ярким светом ламп, Сонён вдруг почувствовала, что сейчас — тот самый момент. ​— Юйфань... я хотела извиниться перед тобой. Нормально и по-человечески, — прошептала она, осторожно прижимая вату к ранке. — Я прекрасно понимаю, что виновата, и что мои слова ничего не изменят. Тем более не вернут твою работу, в которую ты вложил столько сил. Но если я не скажу этого сейчас, эта вина будет грызть меня изнутри до конца. Я не прошу, чтобы ты меня простил. Я просто... приношу свои извинения. Им нужно было прозвучать. ​Он перехватил её запястье, отводя руку в сторону. Взгляд сквозь стёкла очков упал на окровавленную вату, зажатую в её пальцах. Своя собственная кровь на белом комке вызвала в нём не боль, а гадливость — острое, почти брезгливое сожаление к самому себе. Он медленно поднял глаза. Глядя на неё снизу вверх, он вдруг глубоко, с надрывом выдохнул. ​— Я уже давно тебя простил, Сонён, — его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Я и не злился. Не из-за этого. ​Он на мгновение закрыл глаза, подставляя лицо её рукам. ​— Спасибо, — тихо добавил он, и в этом коротком слове было больше искренности, чем во всех их разговорах до этого. ​Джеймс сидел, чувствуя холодное прикосновение антисептика, и внутри него горькая ирония боролась с тупой болью в ребрах. Он понял это еще днем, стоя в грязном закоулке, где реальность не пахла домом и уютом. Там, где человеческий страх можно потрогать руками, а крики заглушаются гулом проезжающих машин, его «семейный» скандал с Сонён показался ему детской сказкой. ​Сонён со своей виной, со своим пролитым чаем и испорченной бумагой... Она была такой чистой, такой бесконечно далекой от того ада, в который он добровольно спускался каждую ночь. Он посмотрел на её сосредоточенное, полное жалости лицо и вдруг осознал: её проступок — это ничто. В его «втором мире» сегодня случались вещи пострашнее разбитой губы. Там другие люди расплачивались за свои ошибки куда более высокой ценой, а он был лишь тем, кто пытался удержать этот хаос в узде. ​Ему было почти смешно, что она винит себя. Она была единственным светлым пятном в его графике, и сегодня, среди грязи и чужого отчаяния, он поймал себя на мысли, что хочет вернуться именно сюда. Не в квартиру, а к этой её нелепой заботе. ​Он снова был в безопасности. На время. Сонён осторожно приклеила край пластыря на его скулу, стараясь не причинить боли. Её пальцы на мгновение задержались у его лица — этот короткий контакт был наполнен такой искренней тревогой, что Юйфань невольно затаил дыхание. ​Когда она закончила, он медленно поднялся. Тяжесть в ребрах отозвалась глухой болью, и он на мгновение оперся рукой о дверной косяк, чтобы восстановить равновесие. Его силуэт в узком проеме ванной казался изломанным и чужим. Он уже собирался уйти в свою комнату, в свою спасительную темноту, когда тихий голос Сонён заставил его замереть. ​— Джеймс... ​Он не обернулся, лишь слегка повернул голову, всё еще держась пальцами за стену, словно она была его единственной опорой в этом мире. ​— Ты не расскажешь, что у тебя случилось? — спросила она. ​Это был почти риторический вопрос. В её голосе не было настойчивости следователя или праздного любопытства. Только отчаянная попытка понять, почему человек, с которым она делит кров, медленно разрушается у неё на глазах. ​Юйфань смотрел в пустоту коридора. В голове пронеслись образы сегодняшнего дня: крики, тени подворотен, холодный расчет приложения в телефоне и лица тех, кого он обязан был защитить. Как он мог рассказать ей об этом? Как мог объяснить, что его «учеба» — лишь ширма для бизнеса, построенного на чужих пороках и опасности? ​Он не стал придумывать ложь. Ложь требовала слишком много сил, которых у него не осталось. ​— Нет, — коротко бросил он. ​Голос прозвучал сухо и окончательно. Сонён не нужно было этого знать. Не потому, что он ей не доверял, а потому, что это знание стало бы для неё непосильной ношей, ядом, который отравил бы её простую и ясную жизнь. Он хотел, чтобы она оставалась в мире, где самая большая беда — это испорченный чертеж. ​Он оттолкнулся от стены и ушел к себе, оставив её одну. Щелчок замка подвел черту под этим длинным днем. Юйфань знал: теперь между ними легла еще одна тень, но это была цена, которую он готов был платить за её безопасность.