Палата №8

Какое-то время они ехали молча. Джон вёл машину, глядя прямо перед собой. Линч сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. Снег всё ещё падал крупными хлопьями, медленно, как будто время застыло. Фары выхватывали из темноты столбы, деревья, редкие дома. Больница осталась далеко позади, но брюнет всё ещё чувствовал её дыхание на своей шее. Джон положил руку на подлокотник. Ладонью вверх. Линч посмотрел на неё. Пальцы у очкарика были красными — он забыл надеть перчатки, когда вылезал из окна. Соответственно замёрз. Зеленоглазый накрыл его руку своей, провёл большим пальцем по костяшкам. Кожа была холодной, шершавой, живой. — Замёрз? — спросил Линч. — Немного, — ответил Джон. Журналист не убрал руку. Сидел, сжимая ладонь возлюбленного и смотрел, как снег тает на лобовом стекле. Дворники методично смахивали воду, и в этом ритме было что-то успокаивающее — единственное, кроме их дыхания, что напоминало о том, что они живы. Через час Джон свернул к его дому. Не к себе — к Линчу. — У тебя горячая вода есть? — спросил он. — Есть. — И полотенца? — Найдутся. Джон кивнул, заглушил двигатель. Выключил фары. На улице стало темно — только фонарь у дома, да огромная круглая луна, что освещала большую часть города. Линч вышел первым, взял рюкзаки из багажника. Младший стоял у капота, смотрел на него через машину. — Идём, — сказал Линч. Очкарик снова кивнул и пошёл за ним.В квартире было холодно. Брюнет не включал отопление, пока их не было, и стены успели выстыть. Он щёлкнул выключателем — свет не зажёгся. — Чёрт, лампочка перегорела, — сказал он. — Та, что вкручивал. — Оставь так, — ответил Джон. — Глаза привыкнут со временем. Они стояли в прихожей, слышали только своё дыхание и тиканье часов на кухне. Линч повесил куртки, поставил рюкзаки у двери. Шатен не двигался — прислонился спиной к стене и закрыл глаза. — Устал? — спросил Линч. — Выдохся, — ответил Джон. — Всё ещё внутри трясётся. Журналист подошёл к тому, и встал напротив. Положил ладони ему на плечи. — Смотри на меня, — сказал он. Джон открыл глаза. В темноте они казались чёрными, огромными, с красными прожилками. Он смотрел на брюнета долго, без слов. Потом его губы дрогнули. — Я думал, мы не выйдем, — прошептал он. — В тот момент, когда она сказала «прячьтесь». Я подумал, что всё. — Всё не закончилось, — ответил Линч. — Мы сейчас здесь, дома, вместе. Он провёл пальцами по щеке Джона — от виска до подбородка, легко, почти не касаясь. Кожа была холодной, но под пальцами чувствовался пульс — частый, неровный. Писатель прикрыл глаза и чуть повернул голову, подставляясь самостоятельно под чужую ладонь. — Не убирай, — сказал он. — Не уберу, — ответил зеленоглазый. Они стояли так долго — в темноте, в холоде, в запахе друг друга. Линч гладил его щеке, шее, волосам, водил большим пальцем по скуле, по виску, по краю губы. Джон дышал всё ровнее, и напряжение понемногу уходило из плеч. — Пойдём, — сказал старший. — Я включу воду. Ты быстро согреешься. В ванной было тесно для двоих. Линч включил воду, и пар быстро заполнил комнату. Стёкла запотели, зеркало покрылось каплями. Джон стянул через голову свитер, и журналист увидел его спину — синяки, царапины, красные полосы от корней, которые хватали их в коридоре. На лопатке — свежий порез, неглубокий, но длинный. — Больно? — спросил Линч. — Уже нет, — ответил Джон. Брюнет включил душ сильнее. Вода была горячей, почти обжигающей, но ни один из них не отодвинулся. Голубоглазый залез под струю первым, прислонился лбом к плитке и просто стоял, позволяя воде течь по голове, по плечам, по спине. Линч позволил себе раздеться следом, и встал за его спиной. Взял мочалку, намылил. Провёл по плечам Джона — медленно, от шеи к лопаткам, от лопаток к пояснице. Шатен выдохнул и расслабился, откинув голову назад. — Сильнее три. Хочу чтобы ты смыл всё, — сказал он. Линч тер сильнее, смывая грязь, пот, больничную пыль, прилипший страх. Вода стекала по их телам, смешивалась, уходила в слив. Журналист чувствовал каждое ребро Джона под пальцами, каждый позвонок, каждый шрам. — Повернись, — сказал он. Джон повернулся. Лицом к лицу. Вода стекала по его ресницам, по губам, по подбородку. Линч провёл мочалкой по его груди, по животу, по бёдрам. Джон смотрел на него, не отрываясь. — Ты дрожишь, — сказал зеленоглазый. — Это не от холода, — ответил Джон. Линч положил мочалку, взял его лицо, придерживая одной рукой. Вторую же располагая на его талии. Провёл большим пальцам под глазом — там, где залегли тени. Поцеловал в лоб. В переносицу. В уголок губ. Очкарик замер, потом его руки легли на плечи Линча. Не сжали — просто легли, согревая. — Мы дома, — прошептал Джон. — Дома, — ответил Линч. Они стояли под горячей водой, пока та не начала остывать.

***

Линч заварил чай. Тот самый, крупнолистовой, который притащил Джон. Зажёг свечу — электричества всё не было, да и не хотелось. Писатель же сидел на табуретке, закутавшись в плед. Волосы ещё не просохли, висели сосульками, капали на футболку — Егорову, чёрную, большую. Джон в ней утонул, рукава свисали, воротник сползал с плеча, открывая мокрую кожу. Старший сел напротив, поставил кружки. Свою — с трещиной, которую голубоглазый всё никак не выкинет. Джонову — с отбитой ручкой, которую Линч чинил суперклеем. — Как рука? — спросил журналист, кивнув на синяк. — Проходит, — ответил Джон. — А у тебя спина? — Царапины. Не страшно. Джон подул на чай, отпил маленький глоток. Поставил кружку. — Линч, — позвал он. — М? — Можно я сегодня лягу с тобой? Не на диван. С тобой. Линч посмотрел на него. Джон не отводил глаз, но щёки его порозовели — то ли от чая, или от смущения. — Можно, — ответил Линч.

***

Кровать была широкой, но они легли вплотную друг к другу. Линч на спине, Джон — на боку, лицом к нему. Плед — сверху, тяжёлый, тёплый, пахнущий домом. Тишина. Только часы на стене тикали, да за окном шуршал снег. Очкарик положил голову тому на плечо, устроился в ямочке между шеей и ключицей. Старший приобнял его, провёл рукой по спине — там, где минуту назад смывал грязь. Кожа была гладкой, горячей после душа. — Скажи что-нибудь, — попросил Джон. — О чём? — Не знаю. Что мы живы. — Мы живы, — сказал Линч. — Нет, не так. По-другому. Брюнет помолчал, подбирая слова. Потом наклонил голову и поцеловал Джона в макушку. Губы коснулись мокрых волос, пахнущих шампунем и Линчевым мылом. — Мы дома, — сказал он. — И я никуда тебя не отпущу, никогда. Джон выдохнул — долго, с присвистом, будто выпускал из себя весь страх, что накопился за эти дни. Обхватил парня за пояс, прижался всем телом. Ноги переплелись, колено упёрлось в бедро, ладонь легла на руку — горячая, надёжная. — Дурак, — прошептал Джон. — Сам дурак, — ответил Линч. Они лежали так долго. Зеленоглазый гладил юношу по спине, водил пальцами по позвонкам, по рубцам, по свежим царапинам. Джон иногда вздрагивал, когда пальцы попадали на больное место, но не отодвигался. Только дышал чаще, а потом снова ровно. — Линч, — позвал Джон. — М? — Я люблю тебя. Не громко. Просто — выдохнул эти слова в кожу старшего, туда, где шея переходит в плечо. Линч замер. Рука застыла на бедре шатена. — Ты слышал? — спросил Джон шёпотом. — Слышал. — И что? Линч перевернулся на бок, лицом к Джону. В темноте он видел его глаза — блестящие, влажные. Провёл пальцами по щеке, убрал прядь волос со лба. — Я тоже, — сказал он. — Уже давно. Джон закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — одна, две, три. Линч вытирал их большим пальцем, целовал мокрые веки, скулы, кончик носа. — Не плачь, — сказал он. — Я не плачу, — ответил Джон. — Я просто устал бояться. Устал от всего.. веду себя как девка. — Хватит. Неужели, если ты считаешь парнем, то не имеешь право поплакать и выплеснуть свои эмоции, тем более любимому человеку? — прервавшись, брюнет продолжил. — Я рядом. Не переживай. Джон открыл глаза, посмотрел на Линча долгим взглядом. Потом потянулся и поцеловал его. В губы. Мягко, неуверенно, спрашивая разрешения. Егор ответил — положил ладонь на затылок очкарика притянул ближе, углубил поцелуй. Губы были сухими, пахли чаем и ещё чем-то тёплым, своим. Они целовались долго — неспешно, с паузами, во время которых смотрели друг на друга и снова приникали губами. Руки блуждали по спинам, по рёбрам, по животу — не торопясь, не требуя. Просто — запоминая. Потом Линч разорвал поцелуй, прижал Джона к себе и укутал пледом поплотнее. — Спать, — сказал он. — Завтра поговорим. — Хорошо, — ответил Джон, утыкаясь носом в его шею.

***

Линч проснулся от света. Солнце било в окно, снег на подоконнике таял, стекал на батарею. Кто-то включил отопление — или оно само проснулось, пока они спали. Джона рядом не было. Линч сел на кровати, прислушался. Тишина. Потом — звон посуды на кухне. И запах кофе. Он встал, натянул штаны, пошёл на кухню. Шатен стоял у плиты, жарил яйца. В одной лишь Линчевой футболке, босиком, с взлохмаченными волосами. На кофемашине мигала красная лампочка — залил воду не в тот отсек, наверное. Брюнет подошёл сзади, обнял за талию. Джон замер на секунду, потом откинул голову назад, прижался затылком к плечу возлюбленного. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — ответил Линч. Он поцеловал Джона в шею — туда, где бился пульс. Нежно, почти невесомо. Парень выдохнул и улыбнулся. — Я люблю тебя, — сказал Джон. — А я тебя, — ответил Линч. Они стояли так, пока яйца не подгорели. Шатен выругался себе под нос, выключил плиту. Старший в свою очередь засмеялся — впервые за много дней — и поцеловал Джона в щёку. — Давай завтрак, — сказал он. — И больше никаких больниц. — Договорились, — ответил Джон. Он полез за тарелками, а Линч стоял, смотрел на него и думал о том, что это — самое страшное и самое тёплое, что с ним случалось. Не вышка, не культисты, не девочка без лица. А вот это — утро, кофе, чужая футболка на любимом человеке и тишина, в которой не нужно ничего бояться. Джон повернулся, заметил его взгляд, усмехнулся. — Чего уставился? — Ничего, —ответил Линч. — Врёшь. — Вру. — Он подошёл, взял Джона за руку и поцеловал пальцы. — Ты счастлив? Джон посмотрел на него долгим, тёплым взглядом. — С тобой? Всегда.