Окурки

— Держи ногу, — просит Мари, вытирая пот с подбородка, — Ты тяжелый пиздец. Вместо ответа Юскэ хрипло стонет, но подхватывает себя под коленом, открываясь целиком, напоказ. Когда они перешли на этот способ сбрасывания стресса, Мари и не помнит. Но это стало естественным продолжением их… ну, пусть будет “обстоятельств”. Трахать Юскэ вообще-то удивительно приятно. Не из злого умысла, а просто так: у него красивое тело, и даже пара относительно свежих шрамов от пулевых не портят вид. Мари смотрит на рельеф мышц и заводится еще сильнее. — Двигайся уже, — просит Юскэ, безуспешно пытаясь податься вперед. Входит тяжело — Юскэ, гнида, никогда не растягивал себя нормально, Мари вечно обнаруживал это уже в процессе, будучи возбужденным до предела. Всё как всегда. Такая стабильность должна бы бесить, но Мари она наоборот успокаивает. Он всё тот же, но Юскэ тоже ничуть не изменился. Это их единственная постоянная в мире бесконечных переменных. Через пару судорожных движений Мари наконец загоняет по самый корень — тесно, горячо, вот бы сорваться и кончить по-быстрому, потому что в комнате уже душно. Солнце только встало, и, хоть четверть часа тут было прохладно, жара совершенно беспощадна и наступает со скоростью света. Да Мари и не чувствует желания в самом деле издеваться над Юскэ — какая ему от этого радость? Секс, когда твой партнер шипит от боли – хреновый секс. Мари сам не получит никакого удовольствия. — Мари-тян, ну же, не мучай меня… — Заткнись, а? — просит Мари, ведя бедрами назад, а потом вновь толкается внутрь под чужой гортанный стон. Но думает он только о том, что ему, мать его, хорошо. И о том, что год прошел с тех пор, как они все-таки решились. Хотя Мари созрел раньше — года полтора назад, что ли. Сколько-то месяцев они продумывали план, Мари учил Пиппи и Юскэ стрелять. Пиппи так не выучился, а Юскэ, хоть и ныл каждый раз, но в итоге с пистолетом начал обращаться вполне прилично. Мари видел в последний раз — у него и правда получалось очень хорошо, и без выебонов вроде палить с одной руки. Будто Юскэ реально слушал все, что Мари ему втирал. Может быть, он и правда слушал. Не просто же так каждый раз выпрашивал поцелуй – и стыдно сказать, но Мари реально с ним сосался за приличные попадания. Потому что так было выгодно, так было правильно, у этого был — и есть — смысл. Мари с оттяжкой толкается внутрь и чувствует, как острое возбуждение захлестывает и его тоже. С Юскэ не надо сдерживаться, не надо глотать желание, смешанное со злостью и ревностью, не надо вообще делать ничего такого особенного. С Юскэ можно просто быть собой. Юскэ подается вперед, стонет опять и хватается свободной рукой за кованое изголовье кровати. Мари не знает, когда секс из то ли ненависти, то ли мести перерос в это — в трах из обоюдного желания расслабиться. Обоим ведь хорошо. Между ними все предельно просто. Наверное, много стресса осталось от погони — первые месяцы казались им кромешным адом, они спали по очереди, меняясь каждые два часа, и балансировали где-то на грани между чистым безумием и истерикой. Но почему-то никто из них не сошел с ума по-настоящему и не пустил себе или напарнику пулю в висок. Может быть, это потому, что такой человек, как Юскэ, оказался в итоге подходящим. Никого другого на его месте Мари сейчас и представить не может: все недостаточно безумны — или недостаточно плохи. — Мари-тян, — просяще тянет Юскэ, ничего, по сути, не прося. Впрочем, Мари и так видит, как дрожат чужие бедра — чтобы кончить, Юскэ едва ли нужно много. Мари дрочит ему — и Юскэ кусает губы, дрожит всем телом, сжимается, но почему-то терпит, не позволяя себе отпустить. Он смотрит на Мари темным взглядом, и есть в его глазах что-то такое, от чего Мари срывается. Дергает Юскэ, заставляя лечь на бок, толкается грубо, быстро и размашисто, пока, наконец, не кончает, утыкаясь лбом в чужое плечо. Юскэ хрипло смеется, переплетает их пальцы у себя на члене и додрачивает в несколько резких, экономных движений. Мари просто позволяет ему — он уже трахал Юскэ пальцами и дрочил ему во всех мыслимых и немыслимых позах, и такие мелочи давно уже не кажутся ему противными. Сразу после Юскэ отстраняется — кажется, в Мексике даже ему, прилипале, жарко. — Ебать ты тяжелый, — опять жалуется Мари, завязывая презерватив узлом перед тем, как отправить его в мусорку. — Это просто ты физкультуру прогуливаешь, — зевает Юскэ, вытягиваясь вдоль кровати. Они как-то и до таких бесед дошли. Мари всё ещё в недоумении, но какая теперь-то разница. В реплике Юскэ шутки только доля: Мари по стечению дурацких обстоятельств взяли в местную секцию учителем по стрельбе. Там, конечно, нет настоящих пушек, но Мари и рад — его давно тошнит от вида оружия. И он правда похудел: с того момента, как они покинули Францию, у него просто не было ни времени, ни желания поддерживать форму, ведь всё в его жизни в итоге свелось к выживанию. Юскэ тоже похудел, но ему это скорее идёт. На него в кофейне засматриваются — Пиппи что-то такое говорил. Мари сам скользит взглядом по обнаженному телу и безо всяких признает, что оно сексуальное. Во Франции Юскэ, на вкус Мари, был жирноват, а теперь очень даже. Из угла комнаты дует холодным воздухом — Юскэ нашарил пульт и включил наконец кондиционер. — Надо вставать, — говорит Мари больше самому себе, потому что лежит голым и ленится даже двигаться. Через час Пиппи и Юскэ надо уже в кофейню ехать, а у Мари сегодня нет работы. Удивительно, как они все до такого дошли: жить в одном доме, завтракать и ужинать вместе. Сюрреалистичная херня. Джин бы посмеялся, понимает Мари и улыбается сам себе. Мысли о Джине простые, в них больше нет никакой драмы. Мари скучает, но без надрыва. — Мари-тян, — опять ноет Юскэ и перекатывается на бок. Взгляд у него хитрый, но он снова ничего не просит. Но потом почти сразу лезет Мари на колени, прижимается — жарко-горячо, настырно. Лыбится довольно, ведет раскрытой ладонью по животу Мари, облизывает губы. Мари понимает: сейчас будет какая-то жесть. — В моей фантазии у тебя был маленький член, — признается Юскэ. У Мари глаза так далеко в череп уже не закатываются. Он только огрызается: — А в моей у тебя члена вовсе не было. Он, конечно, всё врет: у него не было ни одной сексуальной фантазии про Юскэ. Секс есть, а фантазии — нет. Юскэ смеется и снова жмется близко-близко. Его, кажется, вообще ничего не смущает. — Пизда была? — шепчет он Мари на ухо, а потом облизывает мочку. — Кукольный пластиковый пах, как у барби. А срал ты через рот. Их разговор по уровню юмора тянет едва ли на троечку. Может быть, если бы кто-то из них был пьян или объебан, было бы смешнее, но они оба трезвые. — Мари-тян, — тон у Юскэ меняется, становится похож на самый страшный кошмар диабетика — столько приторной сладости скользит в его голосе, — Давай поцелуемся. У тебя же сразу от этого встаёт. Мари не говорит ни да, ни нет. У него вроде нет особого желания идти на второй круг, но нежелания тоже недостаточно. Он просто отпускает ситуацию. Юскэ нависает над ним, гладит большим пальцем нижнюю губу там, где остался незаметный шрам от пирсинга. Мари снял кольцо сразу, как только они уехали, и перекрасил волосы в родной черный. Юскэ выпросил украшение себе и на следующий день уже носил его в крыле носа — жест вроде ожидаемый, но все равно какой-то нелепый, очень подростковый. Хотя кольцо в носу Юскэ скорее идет, да и бритая башка тоже ничего. Про содержимое этой башки Мари думать неохота. — Скучаешь? Юскэ спрашивает то ли о пирсинге, то ли о Франции, то ли о Джине. Может быть, обо всем сразу. Мари пожимает плечами — он и сам не знает. Может, и скучает, а может быть, скучать вовсе не о чем. В адреналине всё прошлое забывается так быстро, что даже вспомнить будто нечего. Они целуются — из языка Мари пирсинг не вытащил, Юскэ пускает его язык себе в рот и посасывает. У Мари почему-то от этих слюнявых поцелуев и вправду сразу встает. Юскэ раскатывает по его члену презерватив и сразу опускается на него. — Аккуратней, — одергивает Мари, удерживая чужие бедра. Хотя у них вечно так: Юскэ трахается так, словно куда-то торопится. А ведь они оба везде уже опоздали. —Там всё растянутое, не парься, — фыркает Юскэ и сразу же начинает двигаться. Ему так нравится: почти по жести, грубо. Мари под него никогда не ляжет, вот просто никогда, это ему нахуй не надо. В комнате опять становится жарко — то ли от их тел, то ли кондиционер сломался и работает вхолостую. Юскэ двигается над Мари, и тот позволяет себе расслабиться в этой сводящей с ума жаре и судорожных движениях. Год они провели бок о бок, но сколько именно из этого года — вот так, глядя друг другу в глаза и пытаясь друг друга понять? Мари отчего-то верит в то, что Юскэ понимает: по взгляду ясно, особенно когда клоунада остается в стороне. Юскэ ведь не такой уж и глупый. Глупые столько в наркоторговле не держатся. И это ведь он предложил: первые два месяца можно не париться с прикрытием, но каждого, кто сунется за ними, встречать соответственно. Мари бы дал им максимум полгода, но держатся они уже год. За ними вереницей тянется кровавый след, и, чем краснее он становится, тем меньше желающих. Их убогое партнерство как-то, но работает. У них как будто бы даже шансы есть на то, что их оставят в покое. Впрочем, Мари боится об этом думать. Поэтому утирает пот с лица и ладонями скользит по телу Юскэ. Тот подается навстречу прикосновению, вытягивается всем телом и хрипло шепчет: — Я так без рук кончу. “Без рук — это славно”, — рассеянно думает Мари, толкается внутрь. Они двигаются в унисон, и первого опять накрывает Мари — от жара чужого тела, от того, что Юскэ его сжимает, от облегчения, что потом можно будет проваляться в кровати целый день. А Юскэ и правда кончает без рук, вдоволь потершись о Мари. Ему очень нравится эта хуйня — кончать вторым и раббинг. — Слезь, — просит Мари, потому что от Юскэ ну просто чудовищно жарко. Тот что-то мычит, обнимает Мари и опять лезет целоваться. И это тоже в каком-то роде вполне себе славно, потому что, как всегда, ничего не меняется и тут. Уже позже Мари стоит в душе и опять чувствует себя так, будто не свою жизнь живет: все вокруг такое странное-странное. Мгновение он думает, что его настигло опустошение, но потом понимает — это просто кусок спокойствия в бесконечном море ада. Почему именно тут и именно сейчас — нет ответа, но Мари не так часто бывает мирно, чтобы разбрасываться этими мгновениями. Поэтому он забирает из этого текучего спокойствия столько, сколько может забрать. Потом Мари выжимает волосы, неторопливо одевается и спускается на первый этаж — очень хочется кофе и нормально работающего кондиционера. Сцена на кухне почти идиллическая: Пиппи, сидя за столом, жует тост, перемазавшись нутеллой, а уже одетый Юскэ варит кофе в турке. Кажется, он не зря столько лет пробыл в Колумбии, потому что кофе у него получается удивительно хороший, как бы он его ни делал. Хотя, возможно, кокс он бодяжит лучше — у Мари не было ни возможности, ни желания проверить. Уже опустившись на стул, Мари замечает, что Пиппи грязными масляными пальцами листает учебник по химии. Кажется, Юскэ что-то ему говорил вчера вечером: Пиппи пытается освоить химию, чтобы делать взрывчатку. Тот самый Пиппи, которого два через два драли в задницу и в рот в клубе — на этой мысли Мари чувствует, что впервые сделал кому-то что-то хорошее. — Вы пиздец громко трахаетесь, — Пиппи говорит это без осуждения, но с заметным раздражением. И его можно понять, поэтому Мари соглашается: — Окей, куплю Юскэ кляп. Сам Юскэ смеется, ставит перед Мари чашку с кофе и льет туда сливки — ни для кого тут уже не секрет, что Мари нравится именно такой. А ведь когда-то Мари приходилось давиться американо по примеру Джина. Воспоминания об этом тусклые, будто миллион лет прошел. Сливки закручиваются в чашке будто в синхроне с мыслями Мари: прошел всего-то год, но вся прошлая жизнь будто осталась далеко-далеко, дальше, чем просто расстояние и время полета, дальше, чем ощущаются триста с лишним дней жизни. Прошлая жизнь уже стала Мари чужой. — Сделай дреды, — просит Юскэ, играясь с волосами Мари. Вопрос заставляет Мари вернуться из кофейно-сливочного трипа в реальный мир. — Сделай пирсинг уздечки, — парирует он, почти не думая. — Вы невыносимы, — жалуется Пиппи, облизывая грязные пальцы, а потом встает из-за стола и уходит в гараж заводить машину. Мари смотрит на пальцы Юскэ и вспоминает, как полгода назад пихал свои себе в глотку в попытке выблевать побольше желчи из простого садисткого желания наказать себя. Тогда всё было так плохо и казалось таким безнадежным, и Мари ненавидел себя за то, что сам полез в этот “побег”, за то, что втянул в это Пиппи. В итоге, конечно, всё обернулось так хорошо, что теперь странно думать о плохом, но всё же он склонен свалить все на чудо, нежели на трезвый расчет. Еще у них был тяжелый период сразу после, месяца через два, и тогда Мари тоже жалел о принятом решении. Не то чтобы хотел повернуть назад, но жалел так сильно, что срывался на Юскэ по поводу и без, блевал в туалете и раздумывал над самоубийством. А когда стало легче, уже в Южной Америке, Мари будто потерял самого себя, и это ощущение все еще длится, и длится до сих пор, и затягивает его внутрь. Будто для Мари не существует хорошей жизни — только плохая или бессмысленная. И от этого опять хочется сблевать. — Ты заболел что ли? У Юскэ какой-то неожиданно высокий и нервный голос, и Мари морщится от этого звука. Ему бы тишины хоть на полчаса. — Нет, я… — Мари мнется мгновение, выдумывая подходящую отмазку, — Устал. В принципе, это и не отмазка вовсе — они все трое ужасно измотаны прошедшим годом, даже со скидкой на более-менее спокойные периоды. Юскэ смотрит Мари в глаза внимательно: то ли понимает, насколько пассаж про усталость фигура речи, то ли нет. Но кивает и подталкивает к Мари бутерброд: — Пожри. Станет лучше. Вероятно, это вранье, но Мари жует хлеб с толсто нарезанной ветчиной и на вкус это лучше, чем только кофе. Юскэ прихлебывает из своей чашки и снова смотрит Мари в глаза. От этого взгляда Мари почему-то хочется оправдываться, что с ним все нормально, хотя оно не то чтобы нужно. Им нет смысла выпендриваться друг перед другом — они оба просто плохие люди, им друг про друга всё давно известно. Мари убийца и просто сука, у Юскэ список чуть длиннее и связан с наркотой. А ещё он готов делать ради Мари всё, что угодно. На том они и держатся. — Что происходит, Мари-тян? Это “тян” Мари раньше ужасно бесило, но теперь уже совсем нет. Он привык, как привык спать вполглаза или держать по всему дому заряженное оружие. Больше не неудобство, а простая необходимость. Если Юскэ нужно это “тян” — да и черт с ним. Мари опять пожимает плечами, потому что всё как обычно, ничего нового. — Весь прошлый год навалился разом. И это вроде уже не отмазка, а Мари честно попытался объяснить то, чего сам не понимает. Юскэ кивает, крутит в пальцах зажигалку, и взгляд у него становится затуманенным — он тоже что-то вспоминает, потому что им обоим есть что вспомнить и о чем подумать. Побег означал то, что им обоим было от чего бежать. И не всегда это “что-то” реально. — Ты мне нужен, Мари-тян. Юскэ говорит правду, но и наоборот это также работает — Юскэ Мари нужен ничуть не меньше. Поэтому Мари просто кивает. — Ничего не изменилось, я не беру своих обещаний назад. — Да я не об этом, — Юскэ вертит головой, будто отгоняет назойливых мошек, — Будь в порядке. Как быть в порядке, Мари не знает, у него ровно ноль идей на этот счет. Но продержавшись столько, сдаваться теперь ему не хочется совсем. Это бы означало пустить под откос вообще всё, что у него ещё осталось в этой жизни. — Я буду. Юскэ кивает и уходит, вкладывая Мари в руку пачку сигарет и зажигалку. Что бы этот жест не значил, Мари от него становится полегче. Сигареты в Мексике, конечно, совершенно отвратительные, но Мари их всё равно курит — привычка такая давняя, что захочешь — не бросишь. Всё-таки с Юскэ удивительно просто. Их объединяет не секс — это всего лишь сиюминутное удовольствие, когда обоим невмоготу, — не какая-то особая миссия, а тупое желание жить нормально, насколько бы конченным ты ни был. Они не делят между собой идеалов, общих мыслей или чувств, но Мари впервые за много лет спокойно. Юскэ при всех своих очевидных минусах видит и знает Мари. И это, оказывается, стоит дорого. Юскэ не нужно любить или понимать. Ему достаточно не врать и не притворяться перед ним. И в итоге получается так, что этого всего Мари по жизни очень сильно не хватало: плохого, негодного человека рядом, с которым можно наконец расслабиться. Мари, как обычно, начинает убираться, потому что уборка всегда помогала ему почувствовать себя лучше. Моет столешницы, натирает до блеска пару стареньких кружек, долго и нудно пылесосит каждый уголок в квартире — и это все вместе ставит ему голову на место, и ком в горле исчезает. Может быть, Юскэ прав, и Мари надо бы заняться своим телом — все футболки на нем в последнее время висят как на вешалке. Мари нехотя разминается, тянется, чувствуя с каким трудом теперь ему даются упражнения, которые он раньше делал, едва ли замечая. Это закономерный итог: физнагрузка Мари сейчас это бесконечные перелеты-переезды и максимум потрахаться. Впрочем, тело вполне себе помнит, как держать свой вес. Мари меняет руки и терпит напряжение в спине, держа ее прямо из чистого упрямства. Из мыслей его вырывает звук камеры. Мари поворачивает голову, продолжая удерживать себя на одной руке: Юскэ стоит и довольно любуется экраном телефона, потом разворачивает его и показывает Мари его же фотку: — Ты секси. Мари закатывает глаза и опускается на пол. Мышцы дрожат, измотанные забытой нагрузкой. Так-то Юскэ частенько фоткает его тайком, у него реально нездоровая фиксация на Мари. Но его фиксация — одна из тех причин, из-за которых у них всё получилось. — А ты чего не на смене? Лицо у Юскэ меняется, из дурашливого становясь серьезным. Он проходит через комнату, открывает сейф, вытаскивает первый попавшийся пистолет и привычно проверяет магазин. — Я не уверен, но… это может быть перехват. Странная тачка в городе. Мари кивает молча, потому что говорить нечего — не первый раз они это проходят. Он поднимается, хватает из шкафа мятые джинсы и футболку. Футболка, кажется, вовсе не его, но разбираться нет времени, да и смысла тоже. Они собирают припрятанное по всему дому оружие — глок под подушкой на диване, любимый старенький револьвер Мари под раковиной и винтовка под половицей, потому никогда не знаешь, когда за тобой придут, и так далее по списку. Домик Мари оставлять реально жалко, потому что они только-только обжились, чашки эти с помойки притащили. Но с мафией не шутят, если хочешь еще пожить. Пиппи, вытащив вещи, делает растяжку в своей комнате. — Думаешь, это сработает? — Мари даже не пытается спрятать весь свой скептицизм. Пиппи, критически осмотрев растяжку, отвечает: — Увидим. Такие же растяжки он ставит в каждой комнате, и, наверное, хоть одна из них должна сработать. По случайности хотя бы. В машине Мари садится за руль: он водит лучше всех остальных, и к тому же любит водить. И по вождению, в отличие от стрельбы, он скучает, и причина опять смешная: Юскэ в нелепых попытках устроить свидание — да зачем им вообще свидание? — всегда водит сам, не пускает Мари за руль. Смех это всё, да и только. Вещи они и не пытаются забрать: так, пара футболок каждому на смену, две аптечки, немного еды и побольше воды. Три сумки оружия, тяжелые настолько, что Мари может поднять максимум одну. Юскэ, чуть рисуясь, поднимает две и скалится: — Тебе реально надо на физкультуру, Мари-тян. — Иди нахуй, — беззлобно огрызается Мари, закидывая в багажник пару паллетов с бутылками воды. Пиппи приносит с кухни сумку с продуктами. Все трое действуют будто слаженный организм — каждый знает, что надо делать. — Едем через город? Юскэ заваливается на переднее сиденье, протягивает Мари жилет и кивает. Деваться им особо некуда: дом на отшибе, а с другой стороны граница, через которую Мари пока не готов прорываться. Уже на трассе он нашаривает за козырьком солнечные очки — мексиканское солнце такое яркое, что слепит глаза и крутит нервы. А потом Мари смотрит на Юскэ и тотчас же чувствует облегчение. Он почему-то верит, что они справятся. Юскэ тушит окурок в пепельнице, что посередине приборной панели, и спрашивает: — Трахнешь меня еще раз сегодня? Мари останется только сказать: — Если выживем. Юскэ фальшиво хохочет, Пиппи на заднем сидении изображает рвоту. Мари думает о том, что раньше он бы ответил “если я выживу”. Происходящее меняет его так сильно, что иногда даже шутить не хочется. — Кстати, ты стреляешь на вдохе, — замечает Юскэ, по-блядски воруя сигарету из пачки Мари, — А меня учил на выдохе. — Есть правила, а есть мастерство. Это все, конечно, полная брехня: Мари стреляет на вдохе, выдохе или вовсе может задержать дыхание, ему давно нет никакой разницы. И это не мастерство, просто опыт, после которого такие мелочи становятся несущественными. Но тот факт, что Юскэ заметил — это радует. Это означает, что, может быть, он когда-нибудь будет стрелять настолько хорошо, что Мари можно будет забыть, каким пальцем дергают спусковой крючок. Мари закуривает сам, вытаскивает из бардачка глок, и, зажав руль коленями, проверяет магазин и передергивает затвор. — Ты чего? — спрашивает Юскэ, — Тут никого. — Интуиция. У них всех она одна на троих. Оставить заряженное оружие в нужном месте, подложить нож или надеть пуленепробиваемый жилет как будто случайно, но все равно вовремя. Они все трое знают, даже Пиппи. На горизонте возникает машина — Мари еще не видит водителя, но он уже именно что знает. Это невеселое знание, но на душе у него становится спокойно, потому что всё как обычно просто — убей или будешь убитым. Он тушит сигарету, сминая старые окурки, и улыбается Юскэ: — Вали на заднее сиденье. Улыбается потому, что знает, что это, может быть, последний раз, когда они разговаривают. У них этих почти-последних разов было столько, что на небольшой рассказ бы хватило. На такую слезливую историю о том, как спустить свою жизнь в унитаз. Юскэ улыбается в ответ, потому что тоже знает, а потом неловко перебирается назад к Пиппи. Мари опускает стекло и берет пистолет в правую руку. Он хорошо знает, что на такой скорости у него будет всего пара мгновений, а еще он знает, что сможет ими воспользоваться. Юскэ сзади распаковывает винтовку, напевая себе под нос. Пиппи прячется вниз, ближе к полу. — Давно не видел, как ты стреляешь с правой, Мари. Он не добавляет “тян”, потому что шутки кончились. Мари давит на газ и снова улыбается, не оглядываясь на Юскэ. — Ну так смотри.