Амариллис

Есть такое особенное, почти болезненное качество у утреннего света на трассе — он лежит на асфальте не так, как лежит где-то ещё, не так, как он ложится на обычные городские улицы или на траву в парке. Он здесь холоднее, резче, он будто специально заточен под что-то быстрое и неостановимое, под что-то, что не может позволить себе задержаться. Оскар это заметил ещё в первый свой сезон, заметил и запомнил, потому что у него была такая привычка — замечать вещи, которые другие пропускали мимо. Не то чтобы это делало его умнее или лучше, просто он умел смотреть туда, куда смотреть было не обязательно. Бахрейн, первый Гран-при сезона, тот самый запах горячего битума и авиационного керосина, который ни с чем не спутаешь — всё это Оскар помнил отчётливо, как помнят первый день в новой школе, когда всё кажется одновременно знакомым и чужим. McLaren встретил его оранжевым логотипом на стекле, рукопожатием Зака Брауна, крепким, уверенным, тем рукопожатием, каким встречают человека, от которого что-то ждут. Оскар не боялся ожиданий. Он вообще мало чего боялся — по крайней мере, так ему тогда казалось. А потом был Ландо. Ландо Норрис появился из-за угла паддока с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой, и на нём была эта его вечная кепка козырьком назад, и он смеялся над чем-то, что кто-то прислал ему в твиттере, смеялся громко, не стесняясь, тем своим смехом, который потом Оскар будет слышать во сне ещё очень, очень долго. Он поднял взгляд, увидел Оскара, и вместо того, чтобы сделать то, что делают все в таких ситуациях — изобразить вежливое приветствие и пройти мимо — он остановился, указал на него пальцем и сказал что-то вроде того, что вот оно, подкрепление прибыло. Оскар не сразу понял, что именно тогда что-то началось. Он решил, что это просто нервы, первый день, новая команда. Решил, что всё пройдёт. Не прошло. Но это было потом. Сначала был просто паддок, тесный и шумный, забитый механиками в оранжевых комбинезонах, инженерами с ноутбуками, журналистами с микрофонами, и всем этим ощущением огромной движущейся машины, внутри которой ты — одна из деталей,важная, но всё же заменимая. Оскар это понимал с самого начала. Он не обманывался насчёт своего места в этой системе. McLaren хотел двух сильных пилотов, но McLaren хотел побед, а победы в формуле один не делятся поровну, они всегда чьи-то больше, чьи-то меньше. Ландо был здесь дольше. Ландо был здесь своим. Это чувствовалось во всём — в том, как механики разговаривали с ним, без той лёгкой осторожности, с которой говорили с Оскаром первые недели, в том, как Зак хлопал его по плечу в боксе после хорошего круга, в том, как инженеры знали, когда он шутит, а когда говорит серьёзно, не переспрашивая. Ландо Норрис был McLaren так же, как McLaren был Ландо Норрисом — они срослись за эти годы во что-то цельное, неразделимое, и Оскар приходил в это готовое целое как новый элемент, который нужно было либо принять, либо отторгнуть. Его приняли. Конечно, приняли — он был быстр, он был аккуратен, он давал именно те данные, которые нужны были инженерам, и в дождь он был стабилен там, где другие теряли темп. Его приняли как хороший инструмент принимают в ящик с другими инструментами — с удовлетворением, с осознанием полезности, но без той теплоты, с которой принимают своих. Оскар привык. Или думал, что привык. Дни шли один за другим, трассы менялись — Саудовская Аравия, Австралия, родной для него Мельбурн с его дождливым небом и той особенной влажностью воздуха, которая пахнет почему-то как детство. В Мельбурне он финишировал вторым, и это было красиво, это было почти болезненно красиво — видеть, как трибуны поднимаются, как флаги качаются, как в паддоке его обнимают, и всё это на его земле, в его городе. Ландо был третьим, и после финиша он догнал Оскара в паддоке и сказал, что он, конечно, молодец, но в следующий раз Ландо его не пустит вперёд. Это была не угроза и не обещание — это была шутка, и Оскар засмеялся, и Ландо засмеялся тоже, и что-то в этот момент сдвинулось внутри, очень тихо, почти незаметно, как сдвигается земля в начале землетрясения, за секунды до того, как всё начинает трясти по-настоящему. Он не придал этому значения. Потом он будет жалеть об этом бесконечно — о том, что не придал этому значения достаточно рано, о том, что не понял, что это уже начало. Сезон разворачивался с той беспощадной скоростью, которая свойственна только формуле один — сорок восемь часов в одном городе, потом самолёт, потом другой город, другой часовой пояс, другие трибуны, та же трасса под ногами, тот же запах резины и топлива, и внутри всего этого постоянного движения, этой центрифуги гонок, перелётов, брифингов и интервью — Ландо. Всегда где-то рядом. Не то чтобы специально — просто так устроена жизнь напарников, вы делите один гараж, один моторхоум, одни стратегические совещания, одних инженеров, одни данные, один логотип на шлеме. Ландо был громким. Это первое, что про него понимаешь, — он занимает пространство своим присутствием, как занимают пространство люди, которые никогда не задумываются о том, сколько места они занимают. Не в плохом смысле, нет — в том смысле, что он просто живёт на полную, смеётся в полный голос, злится открыто, радуется искренне, и всё это происходит громко и ярко, как фейерверк, на который невозможно не смотреть. Оскар, который всю жизнь был тихим, который умел молчать там, где другие говорили, обнаружил, что смотрит на этот фейерверк с каким-то особенным вниманием, не таким, каким смотришь на что-то красивое и чужое — таким, каким смотришь на что-то, которое постепенно становится твоим. Они начали проводить время вместе не потому что хотели — просто так складывалось. Брифинги затягивались, они оставались последними, и кто-то заказывал пиццу, они сидели над распечатками телеметрии и говорили — о гонке, о машине, о стратегии. Потом разговор сам собой съезжал куда-то ещё, на игры, на музыку, на то смешное, что Ландо видел вчера в инстаграме, на то, как Оскар в детстве разбил картинг отца и три дня не признавался. Ландо смеялся над этим, запрокидывая голову, так смеялся, что у него слезились глаза, и Оскар смотрел на него и думал, что он не видел раньше, чтобы кто-то смеялся вот так — без остатка, вкладывая в смех всё, что есть. В Монако было особенно хорошо. Монако вообще особенный — он маленький, плотный, тесный, улицы такие узкие, что кажется, будто машины едут сквозь саму ткань города, и всё это под синим небом Средиземноморья, и яхты в гавани, и толпы людей на балконах, и весь этот особенный монакский воздух, который пахнет морем, деньгами и немного бензином. Ландо любил Монако. Он говорил об этом открыто, говорил, что эта трасса его — и он был прав, он был здесь быстрым, по-особенному быстрому, это была та скорость которая рождается не из данных и анализа, а из какого-то физического чувства машины и асфальта. Оскар смотрел, как он проходит Касино, как он держит в Saint Devote, и думал — вот это оно. Вот то, ради чего всё. В Монако у них был общий вечер после квалификации. Просто вышли из моторхоума, просто пошли куда-то в сторону порта, потому что Ландо сказал, что знает одно место, где делают лучшую пасту с морепродуктами во всём Монако, и это оказалось правдой — небольшой ресторан на набережной, тихий по монакским меркам, с видом на яхты и на воду, которая в ночи была тёмной и тяжёлой, как расплавленный металл. Они сидели там долго, дольше, чем нужно было, и говорили о всякой ерунде, и Ландо рассказывал что-то про то, как в прошлом году случайно попал на вечеринку к кому-то из Формулы-Е, и это было так нелепо, что Оскар смеялся до боли в боку. Именно тогда он понял. Сидел и смотрел на Ландо, на то, как свет от свечи ложится на его лицо, делая его мягче и как-то очень живым, и понял. Это не было похоже на удар — это было похоже на то, как смотришь на картину достаточно долго и вдруг видишь в ней то, чего раньше не замечал. Что-то глубокое и странное, что-то, что не укладывалось ни в какие привычные слова — но оно было там, оно было настоящим. Он не сказал ничего. Конечно, не сказал — он же Оскар Пиастри, он не говорит вещей прежде, чем продумает их со всех сторон, а эту вещь он не собирался продумывать, потому что если начать — то нельзя будет остановиться. Он взял ещё бокал вина и переключился на разговор о шинах и о том, что будет, если завтра пойдёт дождь, и Ландо немедленно начал строить теории, и всё вроде бы вернулось в норму. Но внутри что-то изменилось. Необратимо. Первый раз он закашлялся через две недели — в Барселоне, прямо посреди брифинга. Ничего особенного, просто внезапное, резкое покалывание в груди, будто что-то задело лёгкое изнутри, и он поднёс руку ко рту, и закашлял, и потом несколько секунд просто сидел, переводя дыхание. Инженер напротив спросил, всё ли в порядке. Оскар сказал — да, просто вода не так пошла. Никто не усомнился. Ему самому в голову ничего не пришло — мало ли, бывает, может простуда начинается, может аллергия на что-то, в Барселоне в мае воздух цветочный, плотный, пыльца везде. Потом было ещё несколько раз — в Канаде, в Австрии, снова в Великобритании. Каждый раз одно и то же — внезапная боль внутри, не острая, не невыносимая, но настойчивая, как будто что-то растёт там, в пространстве между рёбрами, занимая место, которого раньше не занимало. Он рационализировал это. Он говорил себе — стресс, нагрузки, режим сна сбился из-за перелётов, это всё объяснимо и нормально. Командный врач осматривал его регулярно — давление, пульс, всё в порядке, лёгкие чистые. Никаких вопросов. Никаких вопросов, потому что он не говорил правды. Потому что правда — это то, что он знал. Не сразу, не с первого раза — но в какой-то момент, лёжа ночью в очередном гостиничном номере в очередном городе, глядя в потолок и слушая, как болит грудь, он вспомнил. Он вспомнил, что читал об этом когда-то — не потому что искал, просто попалось. Ханахаки. Болезнь, о которой не говорят вслух, которая существует как-то на периферии, как что-то, во что люди верят наполовину и стараются не думать, потому что думать о ней — значит признавать, что она реальна. А она была реальна. Цветы в лёгких. Цветы, которые растут там, где нет для них места, которые прорастают из боли и из любви — из той особенной боли, которую причиняет любовь безответная, замкнутая сама в себе, без выхода и без надежды. Оскар лежал в темноте и думал об этом с тем холодным, отстранённым спокойствием, которое иногда приходит, когда что-то слишком большое, чтобы сразу принять всё целиком и полностью. Думал — вот, значит, как. Вот что это такое. Он встал, пошёл в ванную, включил свет. Посмотрел на себя в зеркало. Обычное лицо, обычные глаза, ничего особенного, ничего, что выдавало бы то, что происходит внутри. Потом закашлял — снова, сильнее, чем раньше, согнулся над раковиной, и когда поднял голову и посмотрел вниз — там был лепесток. Один, бледно-красный, почти розовый, с той особенной бархатной текстурой, которая бывает только у одного цветка. Амариллис. Конечно, амариллис. Оскар даже почти засмеялся бы, если б не было так больно. Амариллис — цветок безответной любви, цветок, которым в Викторианскую эпоху давали понять женщине, что её любят, но что ничего не будет, что это восхищение без возможности, красота без продолжения. Восхищение без возможности — да, это было точно. Это было именно так. Ландо Норрис существовал в его мире как солнце существует для планеты — центр притяжения, источник тепла и света, сила, вокруг которой всё движется, но которая никогда не сдвинется сама. Оскар смыл лепесток водой. Лёг обратно в кровать. Решил, что завтра это не изменится, что послезавтра это тоже не изменится, что нужно просто жить дальше, ездить быстро и не думать. Не думать не получалось. Дело было не только в боли — хотя боль тоже была, тупая, постоянная, как фоновый шум, к которому привыкаешь настолько, что замечаешь его отсутствие только тогда, когда оно наступает. Дело было в том, что Ландо никуда не девался. Ландо каждый день был рядом — в гараже, на брифинге, на выездах, за столом в столовой моторхоума, в общем чате команды, где слал голосовые сообщения о том, что нашёл очень смешное видео с котом и это срочно. Ландо был везде, и каждый раз, когда он был рядом — боль усиливалась, чуть-чуть, почти незаметно, но усиливалась, как усиливается давление на глубине по мере погружения. И при всём этом — Оскар смотрел на него и не мог не замечать, насколько Ландо был, в общем, счастлив. У него была девушка — красивая, с той уверенной красотой, которая не требует доказательств. Они появлялись вместе на мероприятиях, и Ландо смотрел на неё тем взглядом, который Оскар не хотел разбирать на составляющие, потому что знал, что если начнёт — то ему станет совсем плохо. У Ландо была эта жизнь — блестящая, быстрая, наполненная, как бокал, налитый до краёв. Гонки, победы, фанаты, которые любили его с той слепой преданностью, с которой любят кумиров, девушка, семья, друзья, команда, которая была готова делать всё ради его чемпионства. А Оскар был частью этого всего. Частью, но не центром. Инструментом, но не целью. Он помогал Ландо на трассе — не потому что его заставляли, нет, команда не требовала от него жертвовать своими позициями без причины, это всё равно была гонка. Просто иногда складывалась ситуация, и Оскар делал выбор — чуть придержаться на выходе из пит-лейна, чуть уступить в борьбе за позицию перед стратегически важным обгоном. Маленькие вещи, незаметные для трибун, но заметные для телеметрии. Он делал это не из слабости и не из покорности — он делал это потому что понимал игру, понимал механику командной стратегии, и потому что, если честно, видеть, как Ландо выигрывает, было — странно — приятно. Даже если это стоило ему самому очков. Это была проблема. Это была большая проблема. Потому что человек, который способен находить удовольствие в чужих победах за счёт собственных — это не тот человек, который принимает рациональные решения. Это тот человек, которому уже давно нужно было поговорить с врачом. Или хотя бы с кем-то, кому он мог бы сказать правду. Но Оскар был Оскаром. Он держал всё внутри с такой же методичностью, с какой держал машину на траектории в быстрых поворотах — точно, аккуратно, не допуская скольжения. Снаружи он был собой — спокойным, ироничным в меру, профессиональным до мозга костей. На интервью давал точные ответы, на брифингах задавал нужные вопросы, в гараже шутил с механиками ровно настолько, чтобы атмосфера была нормальной, но не настолько, чтобы это казалось чем-то, чем не являлось. Маска держалась крепко. Снаружи он был в порядке. Внутри у него росли цветы. К Сильверстоуну боль стала другой — не просто фоновой, а настоящей, острой, с пиками, которые приходили внезапно и заставляли сжимать зубы и дышать через нос, медленно, считая про себя. Особенно в ночи. Особенно когда не было отвлекающих факторов — гонки, разговоров, данных, ничего, просто темнота, тишина гостиничного номера и грудь, которая болела так, будто там что-то распускалось, разворачивало лепестки в пространстве, которого там быть не должно. Он кашлял теперь несколько раз в неделю, и каждый раз на ладони оставалось что-то — лепесток, половинка лепестка, иногда целый цветок, маленький, но узнаваемый, бледно-алый, бархатный, совершенный по форме. Амариллис. Красивый. Убийственный. Он прятал их тщательно. Это требовало усилий — не дать никому увидеть, не кашлять в присутствии людей, и если кашель начинался внезапно — выйти, повернуться, прикрыть рот так, чтобы никто ничего не заметил. Командный врач Ренан смотрел на него с той особенной внимательностью, с которой смотрят профессионалы, привыкшие читать состояние человека по мелким сигналам — по тому, как тот держит плечи, как дышит, насколько быстро реагирует — и Оскар знал, что Ренан что-то чувствует, но пока не может оформить в конкретный вопрос. Пока. В Сильверстоуне Ландо победил. Домашняя гонка, домашние трибуны, та безумная толпа в оранжевом с английскими флагами, тот рёв, который ты ощущаешь не ушами, а всем телом, как вибрацию, — и Ландо на верхней ступени подиума, с кулаками, с этим своим победным криком, с тем выражением лица, которое бывает только тогда, когда что-то действительно стоящее наконец-то получается. Оскар финишировал четвёртым, проехал сквозь разочаровывающий пит-стоп и вышел именно туда, куда не хотел, — но он смотрел на Ландо на подиуме, и что-то внутри сжималось с нежностью такой силы, что почти не отличалось от боли. Почти. После гонки в моторхоуме была та особенная атмосфера, которая бывает после домашних побед, — громче обычного, теплее, больше смеха и объятий, больше того неформального, человеческого, что обычно прячется под слоями профессионализма. Ландо был в центре всего этого, как всегда — звонкий, живой, переполненный той энергией победы, которая ещё не успела осесть и превратиться в усталость. Он поймал Оскара за локоть в коридоре и сказал — ты не расстроился? серьёзно, четвёртое хорошо, у тебя был отличный пит-стоп... нет, плохой пит-стоп, я имею в виду... — он запутался в словах и засмеялся над собой, и Оскар сказал, что нет, не расстроился, что четвёртое — это четвёртое, и иногда так бывает. Ландо посмотрел на него с той своей внимательностью, которая появлялась иногда внезапно, на секунды, сквозь весь этот его шум и блеск — взгляд настоящий, без фильтров, такой, от которого становилось неловко, потому что казалось, что он видит что-то лишнее. Потом этот взгляд исчез, и Ландо снова был обычным — сказал, что сегодня они идут куда-нибудь с ребятами, потому что победа требует празднования, и Оскар пошёл, потому что отказываться было бы странно. Он кашлянул в туалете паба в половину первого ночи, на холодном кафеле, под гулкий звук музыки из соседнего зала. Смотрел на лепесток на ладони — пурпурно-красный, совершенный, как что-то из флористического магазина, невозможно красивый — и думал, что амариллис цветёт в конце осени, в начале зимы. В природе. А здесь цветёт тогда, когда хочет. Он выбросил лепесток, умыл лицо холодной водой и вернулся к столику. Август был жарким — не в метеорологическом смысле, хотя Венгрия и Бельгия могут быть жаркими в августе, — а в том смысле, что темп гонок стал нарастать, результаты стали иметь больший вес, разрывы в чемпионате начали приобретать смысл, и напряжение в команде стало другим. Не плохим — просто более заточенным, как заточен нож перед важной работой. На Зандвоорте, нидерландской гонке с её особенными банкированными поворотами и этим морским воздухом, который всегда несёт песок с дюн, Оскар квалифицировался вторым — и это было хорошо, это было очень хорошо, и он чувствовал этот особенный кайф от хорошей квалификации, тот короткий, острый, совершенно честный кайф, который не нужно ни с кем делить и ни перед кем объяснять. Ландо был первым. Конечно. На инженерном брифинге после квалификации разговор шёл о стратегии — о том, как использовать позиции на старте, о том, что делать, если один из них выйдет в лидеры. Оскар слушал, кивал, говорил нужные вещи. Краем глаза следил за Ландо — как тот сидит, немного боком, положив ногу на ногу, как крутит в руках маркер, как иногда перебивает инженера, чтобы уточнить что-то конкретное, и инженер не раздражается, потому что привык. Маленькие, совершенно нейтральные наблюдения, которые сами по себе не значат ничего — но которые складываются во что-то, что значит очень много, и ты не можешь остановить этот процесс складывания, как не можешь остановить дыхание. Боль в груди той ночью была хуже, чем обычно. Он лежал, уставившись в потолок, и дышал осторожно, как дышат с сломанными рёбрами — не глубоко, на поверхности, чтобы не потревожить что-то внутри. Это было новое ощущение — раньше боль была фоном, теперь она иногда становилась передним планом, занимала место в сознании, не давала думать о другом. Он поднёс руку к груди, почти инстинктивно, как будто можно было нащупать снаружи то, что происходило внутри. Цветы. Они растут. Медленно, но растут. Он подумал тогда — что будет, если он скажет. Не Ландо — это исключено, это невозможно, это конец всему. Но просто кому-то, кому-то близкому — скажет, что у него это. Что ему нужна помощь. Он представил этот разговор и понял, что не может его представить до конца, потому что за пределами начала этого разговора стоит что-то огромное и неконтролируемое — реакция команды, реакция Зака, вопросы о его пригодности к гонкам, о том, способен ли он управлять машиной на таком уровне, когда у него внутри происходит то, что происходит. Пилот McLaren с ханахаки — это не просто личная история. Это история о том, мешает ли это командной стратегии. Мешает ли это Ландо выиграть чемпионство. Конечно мешает. Конечно он станет проблемой. Он закрыл глаза и решил — не говорить. Ещё немного. Просто ещё немного, просто дотянуть до конца сезона, посмотреть, может быть, оно само как-то... — он знал, что это не так. Он читал. Он знал, что это не проходит само. Это либо становится взаимным, либо заканчивается иначе. Только двумя способами. И один из этих способов был невозможен, а второй — нет. Зандвоорт он проехал вторым. Ландо — первым. В паддоке после гонки Ландо нашёл его, обнял — крепко, по-настоящему, тем объятием, которым обнимают людей, когда по-настоящему рады, — и сказал, что они оба молодцы, что это была отличная гонка, что McLaren рвёт всех, и Оскар стоял в этих объятиях и думал только об одном: сколько ещё он сможет это выдерживать. Монца принесла боль другого рода — не физическую. Физическая боль к тому времени стала почти привычной, она существовала как постоянный фон, как шум двигателя, который слышишь всегда и перестаёшь слышать. Монца принесла разочарование — Оскар не сумел квалифицироваться там, где хотел, потерял время из-за трафика, вышел пятым, и что-то в этом ощущении потери — особенной, острой потери правильного результата наложилось на всё остальное так, что ночью он долго не мог успокоиться. Кашлял дольше обычного, сильнее — и цветы были большими, целыми, несколькими сразу, и это было немного пугающе даже для него, привыкшего держать себя в руках. Он убрал их в пакет и выбросил в мусорное ведро в ванной, аккуратно, так, чтобы уборщица утром не увидела ничего странного. Встал под душ, долго стоял под горячей водой, пока она не стала холодной. В Сингапуре что-то сломалось. Не в машине — в нём. Сингапур — это особенная гонка, городская трасса, ночная, с теми неоновыми отражениями на асфальте, которые делают её похожей на декорацию к какому-то фантастическому фильму. Жара влажная, плотная, она давит на тебя с первой секунды, как только выходишь из кондиционированного воздуха. Трасса технически сложная, медленная по меркам формулы один, много медленных поворотов, много возможностей для ошибок. Оскар любил Сингапур — любил эту особенную атмосферу, этот город, который дышит и светится. В тот день Ландо пришёл в гараж раньше обычного, в хорошем настроении, шумный, с парой кофе — один для себя, один поставил на стол рядом с местом Оскара, просто так, без слов, и это была такая маленькая вещь, что её почти не было. Почти. Оскар посмотрел на этот кофе и почувствовал, как грудь сжимается — не от боли, от чего-то другого, более мягкого и более разрушительного. От нежности. От того, что этот человек приносит кофе просто так, не думая, и это кажется таким невозможно простым и таким недостижимым одновременно. Во время тренировочного выезда он ошибся в повороте восемнадцать — чуть слишком поздно вошёл, потерял сцепление на выходе, машину повело. Ничего серьёзного, он поймал её, вернулся на трассу, инженер спросил по радио, что произошло. Оскар сказал — сам не понял, буду смотреть данные. Ошибка была простой, банальной, он делал такое в картинге в двенадцать лет. Он знал, что она произошла не потому что машина что-то сделала не так. Она произошла потому что в тот момент он думал не о повороте восемнадцать. Это было плохо. Это было по-настоящему плохо, потому что машина в формуле один не прощает секунды невнимания — не прощает ни на скорости двести пятьдесят, ни на скорости ста двадцати в медленном городском повороте. Формула один убивала людей и за меньшее. Он это знал. Вечером после тренировки он сидел в своей комнате в отеле и долго смотрел в стену, стараясь думать честно. Думать о том, что происходит, что будет происходить, куда это ведёт. Боль усилилась — не просто количественно, но качественно, она стала другой, она стала присутствовать постоянно, а не вспышками, она стала частью каждого вдоха, небольшой, но стабильной, как трещина в стекле, которая пока не рвёт его, но уже есть. Оскар кашлял теперь почти каждый день. Лепестки были больше. Иногда он думал, что слышит их — тихий, невозможный шорох где-то внутри, как шорох страниц книги в полной тишине. Амариллис. Цветок, который говорит о красоте и о невозможности этой красоты стать чем-то реальным. Цветок, который преподносили, чтобы сказать — я вижу тебя, я восхищаюсь тобой, но я знаю, что ничего не будет. Оскар думал — как точно. Как до боли точно. Гонку в Сингапуре он проехал четвёртым. Ландо — вторым. После гонки они столкнулись в коридоре моторхоума, и Ландо — в своей обычной манере, без предупреждения — сказал, что видел тот момент в повороте восемнадцать на тренировке, что это было необычно для него, и всё ли в порядке? Вопрос был обычный, командный, дежурный — но Оскар на секунду споткнулся изнутри, потому что ответить честно хотелось так сильно, что пришлось сделать усилие, чтобы сказать — да, просто нащупывал баланс, с машиной разобрались. Ландо смотрел на него ещё секунду — тот взгляд снова, настоящий, проникающий — и сказал хорошо, ладно. И пошёл дальше. И Оскар смотрел ему в спину и думал, что три слова — три коротких слова — могли бы всё изменить. Но он не скажет их. Не потому что боится — хотя боится тоже — а потому что знает, что это разрушит то, что есть. Разрушит команду, разрушит профессиональные отношения, поставит Ландо в невозможную ситуацию. Ландо не виноват в том, что происходит с Оскаром. Ландо просто живёт свою жизнь. Это не его вина. Октябрь. Япония. Сузука. Есть что-то в Сузуке, что отличает её от всех других трасс — она живая, она требовательная, она не прощает полутонов. Восьмёрка Сузуки — это почти философский вопрос о скорости и о смелости, S-образные повороты в начале круга это тест на доверие к машине и к себе. Оскар любил Сузуку. Он приезжал сюда с особенным чувством — как возвращаются к чему-то важному. Но в Японии он впервые испугался по-настоящему. Не Сузуки испугался, не гонки — он испугался того, что происходило с его телом. Ночью перед квалификацией он проснулся от боли настолько сильной, что несколько минут просто лежал, не двигаясь, и дышал осторожно, маленькими вдохами, боясь, что если вдохнёт глубже — что-то лопнет. Потом кашель — долгий, выворачивающий, и цветов было много, настолько что они лежали на подушке и на простыне, алые и бархатные, в слабом свете ночника они выглядели как что-то прекрасное и ужасное одновременно. Он убрал их, сменил наволочку, долго сидел на краю кровати, держась за грудь. Думал: надо что-то делать. Надо что-то менять. Нельзя так продолжать. На квалификации на следующий день он был третьим — хуже, чем мог. Ландо — первым. И во время квалификации, на третьем секторе быстрого круга, там, где S-образные переходят в кривую данлопа и потом в денгер, он почувствовал боль прямо в кабине, резкую, секундную, — и справился с ней, и круг был чистым, и никто ничего не видел. Но он видел. Он знал, что это новое. Что боль пришла на трассу. После квалификации Ренан остановил его перед выходом из гаража. Не задержал насильно — просто встал так, что пройти было неудобно, и спросил тихо, как чувствует себя. Оскар сказал — нормально. Ренан сказал — Оскар. И в том, как он произнёс его имя, была такая осторожная точность, такое профессиональное нежелание пугать, но и нежелание отпускать — что Оскар на секунду замер. Потом сказал — немного устал, перелёты. Ренан кивнул, написал что-то в своём блокноте и сказал — зайди ко мне завтра утром, просто для протокола. Оскар сказал — хорошо. Не пришёл. Гонку он проехал третьим. Ландо — первым. McLaren праздновал дубль — первое и третье, плюс Ландо теперь лидировал в чемпионате со значительным отрывом. Паддок был наполнен той радостью, которая бывает, когда всё идёт по плану — спокойной, уверенной радостью победителей. Зак говорил с журналистами с улыбкой человека, который знает, что делает. Ландо стоял на подиуме и что-то кричал в камеру, и трибуны отвечали ему волной звука. Оскар смотрел на него с нижней позиции пьедестала, с третьего места, и думал — вот что такое любовь. Не та, о которой пишут в песнях. А вот эта — видеть человека счастливым и чувствовать от этого боль и радость одновременно, неразличимые, перемешанные. В ноябре его организм решил, что время неопределённости закончилось. Абу-Даби, последняя гонка сезона. За четыре дня до неё Оскар проснулся ночью и понял, что не может нормально дышать. Не в смысле затруднённого дыхания — в смысле, что каждый вдох был работой, требовал усилия, как будто в лёгких не хватало места. Не хватало места, потому что это место занимало что-то другое. Он встал, пошёл к зеркалу и долго смотрел на своё отражение. Лицо было бледнее обычного — может быть, это только ему так казалось. А может быть и нет. Он кашлял долго — дольше, чем когда-либо, стоя над раковиной, держась за край обеими руками. Когда поднял голову — раковина была красной от лепестков, множества лепестков, почти как маленький букет. Он смотрел на них и думал — вот, значит, вот как выглядит конец пути, который ты выбрал, когда решил молчать. Когда решил, что справишься. Он не справлялся. На следующее утро он позвонил Ренану. Сам. Раньше тот не подходил — сейчас Оскар сам набрал номер и сказал, что нужно поговорить. Ренан пришёл через двадцать минут, в номер, и Оскар открыл ему дверь и сказал — я должен сказать тебе кое-что, и это останется между нами. Пока. Ренан выслушал всё. Не перебивал, не задавал вопросов до конца. Когда Оскар замолчал, то сказал, что ему нужен осмотр, прямо сейчас. А Оскар ответил своим привычным — хорошо. Ренан осмотрел его — стетоскоп, дыхание, пульс — и его лицо оставалось профессиональным, ровным, но Оскар видел, что там за этим профессионализмом. - Как давно это началось? - Где то с весны. - ... - Тебе нельзя садится в машину в таком состоянии. - Абу-Даби через три дня. - Я знаю. Они долго молчали. После Оскар наконец произнёс хоть что то. - Одну гонку. Просто дай мне доехать эту одну гонку. После — всё что угодно. - Это нарушает все медицинские протоколы, я обязан доложить. Ренан сказал, что он не может взять на себя ответственность за то, что может случиться в кабине машины на скорости двести восемьдесят километров в час с пилотом, у которого в лёгких растут цветы. Оскар смотрел на него и говорил, говорил настолько тихо что казалось будто он говорит почти шопотом - Пожалуйста. Просто пожалуйста. Ренан ушёл через полчаса. Оскар не знал, что тот решил. Лёг на кровать и смотрел в потолок, и думал о Сузуке, о повороте восемнадцать в Сингапуре, о монакском ресторане с видом на яхты, о том смехе в половину первого ночи в Лондоне. О кофе, который Ландо принёс просто так. О лепестке на белой подушке. В конце концов, наверное, так и должно было закончиться. Ренан не доложил. Оскар потом никогда не спрашивал его, почему — может быть, потому что понимал, что Ренан тоже человек, что Ренан видел что-то в его глазах той ночью, что-то убедительное. Или, может быть, потому что Ренан просто оказался тем человеком, который умеет делать трудные выборы. В день тренировки перед гонкой Абу-Даби стояло тепло, не жаркое августовское, а такое особенное ноябрьское тепло, которое бывает в Эмиратах — мягкое, вечернее, с лёгким ветром с залива. Трасса Яс Марины известна своими огнями — она красиво выглядит ночью, отели и здание автодрома светятся, и вода вокруг острова отражает все эти огни, получается что-то похожее на иллюминацию огромного корабля. Оскар приехал в паддок раньше обычного. Стоял у гаража, смотрел на машину — оранжевую, тугую, совершенную, как хищный зверь в покое. Думал — вот последний раз. Последний раз он сядет в неё в составе этой команды, в этом сезоне. Может быть, вообще последний раз — он не знал, что будет дальше, не в плане контракта, а в другом плане, в том плане, о котором не думают, когда планируют карьеру. Подошёл Ландо — со своей кепкой, с телефоном, с кофе, — и остановился рядом, тоже посмотрел на машины. Спросил — о чём думаешь? Оскар сказал — о сезоне. Ландо хмыкнул — хороший сезон, да? Оскар ответил — да. Очень хороший. Ландо посмотрел на него — ненадолго, но этого взгляда было достаточно, чтобы Оскар почувствовал уже ставшее привычным сжатие в груди, не только от боли. От того, что этот человек стоит рядом с ним в утреннем свете Абу-Даби и задаёт простые вопросы о сезоне, и не знает ничего, и никогда не узнает — если только Оскар не скажет. А он не скажет. Ландо спросил ещё что-то — про стратегию, про то, что думает инженер о темпе в первом стинте. Оскар ответил — по делу, чётко, технически. Они поговорили ещё несколько минут об этом, потом Ландо ушёл, и Оскар остался один у машины и дышал осторожно, считая вдохи. Три. Четыре. Пять. Шесть. Нормально. Дышит. В тренировке он был быстрым. Он решил — последний раз, так пусть будет по-настоящему. Пусть будет так, как он умеет, без поправок на боль, без осторожности. Он ехал так, как ездил в лучшие свои моменты — чисто, агрессивно в нужных местах, мягко там, где мягкость быстрее жёсткости, с тем особенным ощущением единства с машиной, когда тело и технология становятся одним. В груди болело — несильно, терпимо — он выталкивал это в фоновый шум и ехал. Лучший круг тренировки. Ренан встретил его у машины, посмотрел долго, не говорил ничего. Квалификация на следующий день принесла ему второе место. Первое было у Ландо, и это было правильно — это была его гонка, его сезон, его чемпионство. Оскар сидел в машине на второй позиции решётки и думал — вот всё, что я мог сделать. Я сделал. Перед гонкой, в ожидании старта, пока механики ставили шины и инженер говорил по радио о стартовых настройках, Оскар сидел в кабине и думал ни о чём конкретном. Просто существовал в этом моменте — в запахе горячей резины, в гуле двигателей вокруг, в оранжевом цвете машины через стекло визора, в этом особенном ощущении перед стартом, когда время будто сжимается. Он думал — вот оно. Вот последнее. Потом вспыхнули огни, и всё остальное перестало существовать. Старт у него был хорошим. Он удержал второе место, прошёл первый поворот чисто, держался за Ландо в первом стинте. Машина ехала хорошо, темп был ровный, и первые двадцать кругов прошли именно так, как должны были пройти — аккуратно и быстро. Боль была — она всегда была теперь, как фоновая нота, которую нельзя убрать, — но она была терпимой. Он дышал. Он ехал. На двадцать третьем круге случилась Машина безопасности из-за аварии в середине пелетона — обычная ситуация, классическая, когда половина трассы заезжает на пит для смены шин. Оскар заехал вместе с Ландо, получил новые шины, вышел второй. И вот тогда боль пришла по-настоящему. Не постепенно — сразу, резко, как будто что-то внутри переломилось или лопнуло. Острая, на выдохе, такая, что его согнуло бы, если б не ремни кресла. Он сжал зубы, вцепился в руль, сказал себе — просто ехать, просто ехать, это ненадолго, это пройдёт. Радио молчало — инженер не видел ничего, данные машины были чистыми. Только сам Оскар знал. Он проехал ещё восемь кругов. Они были, наверное, самыми долгими кругами в его жизни. Боль не уходила — она то отступала чуть, то возвращалась, и он дышал сквозь неё, поверхностно, маленькими вдохами, и машина ехала ровно, траектории были чистыми, инженер, наверное, смотрел на данные и думал, что всё хорошо. Всё было хорошо с машиной. С пилотом — нет. На тридцать первом круге он почувствовал, что не может вдохнуть полностью. Просто не может — как будто что-то закрыло нужное пространство, заняло его, и воздух идёт только до середины, и этого не хватает. Он попробовал ещё раз — чуть глубже — и боль вспыхнула так, что на секунду потемнело в глазах. Машина чуть вильнула — он поймал её, но поймал уже на рефлексах, почти не понимая. По радио сказал — мне нужно остановиться. Инженер — что-то спросил, что-то про технику, и Оскар сказал снова — мне нужно остановиться, это не машина, это я. Это я. Он съехал в пит-лейн. Остановил машину у боксов. Механики подбежали, и он помнил, как открывается дверь, как кто-то тянет его наружу, и он выходит, и асфальт под ногами кажется странно далёким, и кто-то держит его за руку, и он слышит чей-то голос — быстрый, обеспокоенный, — и Ренан уже там, и Ренан говорит что-то, и Оскар хочет сказать, что всё в порядке, просто немного плохо, сейчас пройдёт, но вместо слов — кашель. Долгий. Настоящий. Тот кашель, который уже нельзя спрятать. И цветы — несколько, крупные, совершенно красивые, алые, с теми белыми краями на лепестках, которые бывают у амариллиса — лежат на оранжевом асфальте пит-лейна, и вокруг тихо, очень тихо, хотя где-то там впереди гонка продолжается, машины идут, и где-то в середине этой гонки — Ландо, который ведёт к победе. Ренан сказал потом, что он сразу понял. Ренан был профессионалом — он видел такие случаи раньше, не много, редко, это всё-таки редкая болезнь, не каждый день встретишь. Он понял сразу и вызвал медицинскую машину, и Оскара отвезли в медицинский центр трассы, и там он наконец лёг на кушетку и просто дышал — что мог, как мог. Ренан позвонил Заку. Зак приехал через десять минут — без улыбки, с тем лицом, которое бывает у людей, когда реальность разворачивается в том направлении, которого они не ожидали. Он посмотрел на Оскара — на его бледность, на эти цветы в лотке рядом с кушеткой — и что-то в нём изменилось, тихо, без слов. Оскар видел этот момент понимания, момент, когда человек переформатирует то, что он думал, на то, что есть. Зак спросил — давно? Оскар сказал — с весны. Зак закрыл глаза на секунду. На трассе Ландо выиграл гонку. Выиграл чемпионат. Этот момент Оскар не видел — он лежал в медицинском центре, и по радио, которое кто-то оставил включённым, он слышал голос комментатора, радостный, почти захлёбывающийся от восторга, и рёв трибун — тот самый рёв, который он слышал так много раз за этот сезон. Ландо Норрис — чемпион мира. Первый раз. То, к чему всё шло, то, ради чего всё это было. Оскар лежал и слышал это и думал — хорошо. Хорошо, что так. Пусть так. Потом Ренан подошёл и сказал тихо, что нужно поговорить о дальнейшем. Что ситуация серьёзная. Что есть варианты. Что нужно принимать решение. Оскар сказал — я знаю. Следующие три недели стали самыми долгими в его жизни. Он был дома — в Мельбурне, в тихой квартире с видом на Порт-Филлип, где он жил, когда не был нигде в мире. Мельбурн в ноябре — это поздняя весна южного полушария, это жасмин и сирень в садах, это небо, которое в Мельбурне всегда немного другое, чем где-то ещё, более живое. Он ходил по квартире, читал, смотрел что-то, ел — или старался есть, потому что аппетит пропал одновременно с нормальным дыханием. Дышать было можно, просто каждый глубокий вдох давался усилием, и он научился жить в этом режиме поверхностного дыхания, как учатся жить со многим другим — методом постепенного привыкания. Ренан звонил регулярно. Зак звонил один раз. Инженер написал сообщение. Несколько членов команды — кто-то написал что-то, аккуратное, дежурное, желающее выздоровления. Никто не говорил правды. Никто не говорил — у тебя ханахаки, и нам жаль, и мы не знаем, что с этим делать. Они обходили это стороной, как обходят стороной слона в комнате, потому что когда слон слишком большой — проще притвориться, что его нет. Ландо написал через неделю. Просто написал — эй, слышал, что тебе нехорошо. Ты как? И это было так просто, так совершенно обычно, так по-ландовски — никакого пафоса, никакой драмы, просто вот ты как. Оскар смотрел на это сообщение долго. Написал — нормально, спасибо. Немного устал. Потом удалил второе предложение и отправил только — нормально, спасибо. Ландо написал — хорошо. Дай знать если что. Оскар положил телефон на стол и сидел неподвижно долгое время, глядя в окно на синий залив вдали. Дай знать если что. Если что — это то, что происходит прямо сейчас. Если что — это то, что я умираю тут немного, потому что люблю тебя с весны, и в моих лёгких растут цветы, и они такие красивые, ты бы видел. Красивые и смертоносные. Как, в общем-то, и всё, что с тобой связано. Он не написал этого. Конечно. Декабрь пришёл с дождём — в Мельбурне декабрь бывает непредсказуемым, то жарким, то вот таким, серым, с низкими облаками и мелким дождём, который идёт часами, не сильно, но постоянно. Оскар сидел у окна и смотрел на дождь, и думал о том, что болезнь прогрессирует. Что Ренан это знает. Что варианты, о которых говорил Ренан, сводятся к двум: операция, которая уберёт цветы, но убьёт и чувства вместе с ними — не его самого, а то, что он чувствует, ту любовь, вместе с её причиной, — или то, что происходит, если не делать операцию. Ренан не говорил этого прямо. Но Оскар понимал. Операция — это значит проснуться другим человеком. Это значит смотреть на Ландо и не чувствовать ничего, кроме того, что положено чувствовать к напарнику. Это спасёт тело. Но то, что он сейчас есть — это больше не будет он. Он потеряет часть себя. Ту часть, которая умеет вот так чувствовать, вот с такой интенсивностью, что хватает на цветы в лёгких. Ту часть, которую он, если честно, хотя это странно признавать, любил в себе. Без операции — это просто конец. Медленный. Красивый, если думать об амариллисах. Болезненный — это уже было ясно. Он выбрал — не выбирать пока. Просто жить. Просто дышать — пока получается. В середине декабря Ландо написал снова — спрашивал, будет ли Оскар на каком-то командном мероприятии в январе. Оскар ответил, что не знает пока. Ландо написал — ладно, надеюсь, что да, скучновато без тебя. Оскар смотрел на слово «скучновато» долго. Потом засмеялся — тихо, в темноте квартиры — засмеялся, потому что это было смешно и потому что смеяться было больно, боль и смех вместе создавали что-то странное, что-то, что он не мог назвать. Под рождество ему стало хуже. Не резко, не катастрофически — просто хуже. Дыхание стало сложнее, боль — постояннее. Он перестал спать нормально, просыпался каждые несколько часов от кашля или от боли или просто так, из темноты, и лежал, глядя в потолок, который в свете уличных фонарей был слабо освещён, желтоватым, тёплым светом, который не помогал, но был лучше, чем полная темнота. В один из таких ночей он взял телефон и открыл переписку с Ландо. Прочитал её всю, с самого начала — с первых командных сообщений в начале сезона, чисто рабочих, про данные и стратегию, до последних, про «скучновато». Это была маленькая летопись сезона, написанная в основном короткими сообщениями — ты когда в Бахрейне? Завтра брифинг в восемь. Видел мой круг в третьем секторе? Смешно. Это просто отличный повод для мемов. Маленькие вещи. Ничего особенного. Всё особенное. Он написал — эй. И остановился. Сидел с телефоном в руке, в темноте, в декабре, в Мельбурне, и думал — а что, если. Что если сейчас, вот сейчас, в три часа ночи, когда болит так, что трудно думать — что если написать правду. Не «три слова», нет, просто — сказать, что происходит. Объяснить. Пусть знает. Пусть хотя бы знает, что произошло с человеком, который ездил рядом с ним весь этот год. Потом стёр «эй» и положил телефон. Нет. Это не честно по отношению к нему. Это нечестно — класть на кого-то груз знания о том, что их любовь убивает другого человека. Это не любовь тогда, это... Оскар не мог подобрать слово. Это было бы что-то похожее на манипуляцию — не намеренную, но всё равно. Ландо не должен знать. Ландо должен быть чемпионом мира, быть счастливым и жить свою жизнь, в которой есть место для всего, что ему нужно. В этой жизни Оскар — напарник, хороший напарник, и этого достаточно. Этого достаточно. Он повторял себе это часто в те недели. Этого достаточно. Он попытался в это поверить. Январь начался с того, что Ренан приехал в Мельбурн лично. Это само по себе было красноречиво — прилететь из Лондона в Мельбурн специально — Оскар открыл ему дверь и посмотрел на его лицо и всё понял раньше, чем тот сказал что-то. Они сидели на кухне, Ренан говорил — осторожно, тщательно выбирая слова, как человек, который много думал об этом разговоре до того, как его начать. Говорил о том, что состояние изменилось. Что объём поражения лёгких вырос. Что время принятия решений сужается. Что операция — это ещё вариант, пока, но не навсегда. Что если ждать — этот вариант закроется. Оскар слушал и пил чай, за окном был мельбурнский январь — жаркий, солнечный, с криками галок где-то в саду. Очень живой январь. Он подумал об этом — о том, какой живой этот день, как много всего в нём происходит, как светло и как просто. Сказал Ренану - Спасибо, за то что ты приехал. - Это моя работа. - Нет, это больше, чем работа. Ренан промолчал. Потом Ренан уехал, и Оскар остался один в квартире с жарким январём за окном. Долго сидел. Потом встал, открыл ноутбук и написал письмо — Заку, Ренану, юридическому отделу команды. Короткое, чёткое, по делу. О том, что он принял решение относительно следующего сезона. О том, что контракт — это отдельный разговор и он понимает обязательства. О том, что ситуация со здоровьем исключает участие в гоночном чемпионате в следующем году, и он оставляет за командой право принять любое решение. Он не написал «я умираю». Он написал «ситуация со здоровьем». Это было точнее. Отправил. Закрыл ноутбук. Лёг на диван и долго смотрел в потолок. Зак позвонил через два часа. Это был, наверное, самый необычный разговор за всю карьеру Оскара — Зак Браун, который говорил тихо, без своего обычного делового темпа, медленно, как человек, который думает о каждом слове. Спрашивал — есть ли что-то, что команда может сделать. Есть ли что-то, что нужно. Оскар сказал — нет, всё хорошо, спасибо. Зак помолчал. Потом сказал — мы хотим, чтобы ты знал. Что ты — часть команды. Не просто пилот. Часть команды. Оскар поблагодарил и положил трубку. Часть команды. Это было хорошо. Это было по-настоящему хорошо, и он был благодарен за это. Просто немного поздно. Февраль. Мельбурн всё ещё был летним, но что-то начало меняться в воздухе — как всегда меняется к концу лета, когда жара начинает уставать от себя самой и становится чуть более мягкой по утрам. Оскар ходил на улицу — недолго, пока ходилось нормально, по набережной, мимо Федерал-сквер, мимо галерей и кафе, среди обычных людей, живущих обычными жизнями. Никто не узнавал его — он был в бейсболке и в маске, и это давало свободу, особенную анонимную свободу человека среди людей, который не обязан быть никем, кроме себя. Он думал о том, о чём не думал раньше. О деталях — маленьких и больших. О том, что он успел и что нет. О Гран-при Австралии в начале апреля — первой гонке нового сезона, которая будет здесь, в Мельбурне, и на которую он не выйдет. О машинах, которые будут ехать мимо Альберт-парка, мимо тех самых деревьев и того самого озера, и он будет, может быть, стоять где-то в толпе. Может быть. В конце февраля ему позвонил Ландо. Это было неожиданно — не сообщение, а именно звонок. Оскар смотрел на его имя на экране несколько секунд, потом поднял трубку. Голос Ландо был таким же, как всегда — громким, живым, с той интонацией, которая делает всё, что он говорит, немного более весёлым, чем это есть на самом деле. Он говорил про тесты в Бахрейне, про машину, про то, что новые шины интересные, что Карлос опять что-то смешное сделал, что скучает по нормальному кофе. Оскар слушал, говорил в нужных местах и смотрел в окно на февральское небо. В какой-то момент Ландо замолчал — ненадолго, те особенные несколько секунд, когда разговор меняет направление. Потом спросил — ты реально как? Не вот так вот, а реально. Оскар почувствовал, как что-то сжимается в горле — не от боли, просто. Сказал — сложновато немного. Работаю над этим. Ландо сказал — если надо что-то, говори. Серьёзно. Оскар сказал — знаю. Спасибо. Они ещё немного поговорили ни о чём, и потом Ландо сказал, что надо идти, брифинг начинается. И пока. И положил трубку. Оскар держал телефон в руке ещё несколько минут. Думал — он позвонил. Просто позвонил, потому что хотел узнать. Не потому что команда попросила, не по какой-то другой причине — просто потому что Ландо Норрис иногда был именно таким, вот этим — настоящим, под всем своим шумом и блеском. Это было хорошо. Это было больно. Март начался с ухудшения. Не резкого — нарастающего, день за днём, как нарастает морской прилив: сначала вода на уровне щиколоток, потом по колено, потом по пояс. Каждое утро Оскар просыпался и делал первый вдох — осторожно, аккуратно, как открывают что-то, в чём могут быть осколки — и по этому первому вдоху понимал, каким будет день. Дни становились труднее. Ренан прилетел снова в середине марта. Осмотрел, записал, помолчал. Оскар спросил — сколько? Ренан сказал, что не может сказать точно. Оскар попросил — приблизительно. Ренан молчал долго. Потом сказал — если не операция, то, вероятно, до начала лета. Может быть, раньше. До начала лета. Июнь. Может быть, май. Оскар кивнул. Сказал — хорошо. Сказал это таким тоном, каким говорят «хорошо», услышав прогноз погоды на завтра — ровно, нейтрально, принимая информацию к сведению. Ренан посмотрел на него долго. Потом сказал — ты понимаешь, что это ещё не конец выбора? Оскар сказал — я понимаю. Ренан сказал — операция всё ещё возможна. Оскар сказал — я понимаю. Больше они к этому не возвращались. Ренан уехал через два дня. Оскар остался. Гран-при Австралии прошёл без него — первое апреля, солнечный мельбурнский день, Альберт-парк весь в разноцветных флагах и палатках спонсоров. Оскар смотрел его по телевизору — лёжа на диване, с пледом, потому что ему теперь было иногда холодно даже в апрельском Мельбурне. Видел знакомые виражи, знакомые трибуны, слышал рёв моторов, который по телевизору всегда немного не тот — более плоский, менее объёмный. Ландо финишировал первым. Он выключил телевизор после подиума. Лежал в тишине. Думал — вот что значит любить кого-то с такой силой, что это становится физическим. Вот что значит, когда тело решает, что слов недостаточно, и начинает растить цветы. Он думал об этом без горечи — почти. С тем особенным спокойствием, которое приходит, когда долго живёшь с чем-то и начинаешь это принимать, не потому что это хорошо, а потому что это есть. Он думал о том, что Ландо никогда не узнает. Что это, наверное, правильно — что он никогда не узнает, не будет нести это знание. Что однажды — через несколько недель, через месяц — кто-то позвонит Ландо и скажет, что Оскар Пиастри умер от ханахаки. Что Ландо наверняка удивится — не знал, не видел, не думал. И, может быть, спросит — а кто? То есть — кто был причиной. Потому что это же всегда кто-то, ханахаки это всегда про кого-то конкретного. Оскар надеялся, что ему не скажут. Апрель. Дни шли — медленнее, тяжелее. Кашель стал постоянным, не вспышками, а фоном, тихим и настойчивым. Цветы каждый раз — он перестал их считать. Просто убирал, привычно, как убирают что-то, что появляется каждый день. Дыхание поверхностное, иногда кружилась голова от недостатка воздуха. Он ел мало, двигался медленно, спал плохо. Соседка снизу — Клэр, пожилая женщина с тремя котами, которая иногда стучалась, чтобы принести пирог или просто поговорить — стала заходить чаще. Она не спрашивала ничего прямого, просто приходила, ставила чайник, разговаривала о своих котах, о садоводстве и уходила. Оскар думал, что, наверное, у неё есть какой-то особенный инстинкт — знать, когда человеку нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Он был ей благодарен. В один из апрельских дней — не запомнил какой, числа смешались — он достал бумагу и написал несколько писем. Матери. Отцу. Нескольким близким. Коротко, без деталей, просто — что он любил их, что у него было хорошее. Что он не жалеет о том, что было, даже о том, что причиняло боль, потому что боль была тоже настоящей, и настоящее всегда лучше пустого. Ландо он не написал. Хотел. Долго держал ручку над чистым листом бумаги. Думал — что написать. Просто — что он был лучшим напарником, что он был настоящим, что его смех был настоящим, что кофе в гараже в Абу-Даби был настоящим. Что амариллис цветёт в конце осени, что по-викториански им признавались в любви, когда знали, что ничего не будет. Что Оскар, наверное, был немного из Викторианской эпохи — умел чувствовать красоту невозможного. Но не написал. Положил ручку. Запечатал остальные письма. Конец апреля. Мельбурнский воздух пах осенью — листья уже начали желтеть, то здесь, то там, и по утрам было прохладно, настоящей свежей прохладой южного полушария, когда сезон меняется. Оскар сидел у окна — в кресле, с пледом, потому что на ногах теперь было сложнее — и смотрел на этот меняющийся воздух за стеклом. Ренан был рядом. Он переехал — на несколько недель, как сказал, просто чтобы быть рядом. Это было странно и правильно одновременно. По утрам он варил кофе и читал что-то на ноутбуке, и Оскар слышал эти звуки — кофемолка, чашки, тихое постукивание клавиатуры — и думал, что это хорошо, что в доме есть звуки. Ландо написал сообщение в последних числах апреля — что-то смешное, мем про квалификацию в Майами, с подписью «ты бы оценил». Оскар посмотрел на мем и улыбнулся — по-настоящему улыбнулся, тихо, один, у окна. Написал — да, смешно. Добавил смайлик. Ландо прислал ещё один мем. Оскар прислал ответный. Несколько минут они обменивались мемами про формулу, и это было так обычно, так нормально, так похоже на то, как это бывало в паддоке — дурацкими обменами в чате — что Оскар почувствовал что-то острое и тёплое одновременно. Он положил телефон. Смотрел на руки. Подумал — запомню это. Начало мая. Мельбурн встретил май холодным утром — первым по-настоящему осенним утром, с туманом над заливом и тем особенным запахом влажного воздуха, который бывает только в начале холодного сезона. Оскар проснулся рано, до рассвета, не от кашля — просто проснулся, и лежал, и дышал. Дышал осторожно, маленькими вдохами, как всегда теперь. Смотрел, как темнота за окном постепенно светлела — медленно, неохотно, как всегда светлеет небо в мае. Думал о Монако. О том ресторане с видом на яхты. О свете от свечи на лице Ландо. О том моменте, когда он увидел что-то в этой картине и понял — вот оно. Думал — какое правильное воспоминание для последнего дня. Он не знал, что это последний день. Или знал — как-то, тихо, на уровне того знания, которое не приходит через мысли. Просто лежал и смотрел на светлеющее небо и думал о хорошем. О гонках — о том, как это ощущение в момент старта, когда всё начинается, невозможно ни с чем перепутать. О мельбурнских трибунах с их особенным шумом. О Сузуке с её S-образными поворотами. О всех этих трассах, каждая из которых имела свой характер, своё лицо. О Ландо. О том, что этот человек существует на свете — громкий, живой, настоящий — и что Оскар успел его знать. Настоящего, под всем блеском и шумом. Что это — достаточно. Что это — много. Ренан вошёл в комнату около восьми утра, с кофе, и увидел — и всё понял по тому, как Оскар лежал, с тем особенным спокойствием, которое бывает у людей, которые устали бороться. Он поставил кофе на тумбу, сел на край кровати. Не говорил ничего. Оскар посмотрел на него и сказал тихо — хорошее было. Правда хорошее. Ренан кивнул. Взял его руку. За окном светало. Туман над заливом начал рассеиваться. Галки кричали в саду Клэр — резко, весело, по-майски. Мир продолжался — обычный, живой, наполненный всем тем, чем он всегда был наполнен. Оскар Пиастри закрыл глаза. --- Ландо Норрис узнал вечером того же дня. Он был в Монте-Карло — жил там теперь постоянно, как многие пилоты — и ему позвонил Зак. Ландо помнил потом этот звонок как что-то очень странное по структуре — сначала голос Зака, его интонация, не деловая, не та, с которой он обычно звонит по работе, и что-то в этой интонации уже говорило раньше слов, что что-то изменилось. Что-то большое и необратимое. Зак сказал коротко — Оскар умер сегодня утром. Ханахаки. Он болел с весны прошлого года. Мы знали, он просил не говорить тебе. Ландо стоял у окна — того самого окна с видом на монакский порт, на яхты и на синюю воду, — смотрел на эту воду, и в голове было очень тихо. Слишком тихо. Он сказал что-то — не мог потом вспомнить, что именно — и Зак говорил ещё что-то, о деталях, об организации, и Ландо слышал эти слова как что-то очень далёкое, как слышишь звук машин с другого конца города. Повесил трубку. Стоял у окна. Потом сел — прямо там, где стоял, на пол у окна, потому что ноги перестали держать. Не плакал сразу — просто сидел, и было очень тихо, и в этой тишине что-то начинало складываться, медленно, как складывается разрушенная картинка в обратную сторону. Весь прошлый год. Все эти маленькие вещи, которые Ландо замечал краем сознания и не замечал — та усталость в глазах после долгих гонок, тот момент в Сингапуре в повороте восемнадцать, тот кашель в коридоре моторхоума, который Оскар прикрывал рукой и говорил — вода не так пошла. С весны. Болел с весны. Это значит — весь сезон. Все эти гонки, все брифинги, все ночи в отелях разных стран — он всё это время жил с этим. Знал. И не говорил. Ландо думал о том, почему. И сразу же понимал. Потому что ханахаки это всегда про кого-то. Потому что цветы у каждого свои — связанные с ним, с тем, кого любят. И Оскар не написал, не сказал, не позвонил и не сказал — это из-за тебя, я не могу дышать из-за тебя, — потому что он был Оскаром Пиастри. Потому что он принял решение молчать и жить. Ландо сидел на полу у монакского окна и смотрел на яхты, и думал об Оскаре. О том, каким он был — тихим и точным, умеющим слушать там, где другие говорили, умеющим замечать то, на что другие не смотрели. О его иронии — той редкой, почти незаметной иронии, которую нужно было знать, чтобы понять. О том, как он ехал — красиво, с той особенной красотой технической точности, которая выглядит просто, но за которой годы труда. О мельбурнских трибунах и о его лице на втором месте подиума — не радостном, нет, а как-то глубоко довольном, иначе. И думал о другом. О том, что было внутри, оказывается. О том, что он носил это в себе весь год — любовь, цветы и боль — он ездил рядом с Ландо, и помогал ему в нужных моментах, и смеялся в ответ на его шутки, и отвечал на мемы в конце апреля, когда, наверное, уже знал, что это заканчивается. Отвечал на мемы. До последнего. Ландо закрыл глаза. За ними было темно и тихо. В темноте начало приходить что-то ещё — что-то, что он не хотел называть, потому что называть это сейчас, вот так, было слишком поздно, бессмысленно, жестоко по отношению к самому себе. Что-то, что он, может быть, чувствовал раньше, краем, периферией, чем-то очень тихим — и не давал себе думать об этом, потому что был занят гонками, чемпионством, и всей этой жизнью, которая крутилась так быстро, что не было времени остановиться и понять, что происходит внутри. Нежность. Которую он чувствовал к этому человеку — всегда, с самого начала, с того первого утра в Бахрейне с кепкой козырьком назад. Не просто напарниковая нежность, не просто командная. Что-то другое, что-то более личное, более живое. Что-то, что он мог бы назвать, если б дал себе время. Теперь — некогда было называть. Некому было говорить. Он сидел на полу до темноты. Монако светился за окном — весь в огнях, весь живой, вечерний, прекрасный, как всегда. Яхты в гавани покачивались на воде, тёмной и тяжёлой, как расплавленный металл, в отражениях фонарей. Тот ресторан на набережной — один из них там был, совсем рядом. Ландо думал об этом. О том вечере, о пасте с морепродуктами, о смехе. О том, как Оскар сидел напротив него и смотрел с тем своим особенным вниманием — которое Ландо тогда принял за обычную оскаровскую задумчивость — молчал чуть дольше обычного, и потом заговорил о шинах и о дожде. Наверное, тогда уже. Наверное, тогда он уже знал. Ландо встал с пола — медленно, тяжело, как встают люди, которые сидели слишком долго в одной позе. Подошёл к окну. Смотрел на воду. Думал — я не успел. Не успел остановиться и посмотреть. Не успел понять, что происходит — не в нём, не в Оскаре, а между нами, в том пространстве между двумя людьми, которые целый год жили рядом, разговаривали и ездили бок о бок. Там было что-то. Он знал теперь, что было. Три слова. Три коротких слова, которые он мог сказать — если б знал, что надо. Если б остановился. Если б дал себе время понять. Он никогда не скажет их теперь. Никогда — потому что тому, кому их нужно было сказать, нет. Есть Мельбурн, есть квартира с видом на залив, есть майский туман, который уже рассеялся, есть Клэр с тремя котами в саду, и есть тишина в комнате, где Оскар лежал и смотрел в светлеющее небо. Ландо Норрис стоял у монакского окна, и был первым в чемпионате, и у него было всё — всё, что он хотел, всё, к чему шёл. И это всё было пустым и холодным, как та вода в гавани, которая отражала огни и не давала тепла. Он плакал. Наконец. В темноте, у окна, в тишине Монако. Плакал по человеку, которого знал недостаточно хорошо и недостаточно правильно. Плакал по всему, что не сказал — не потому что молчал намеренно, а потому что не знал, что нужно говорить. Плакал по той любви, которую узнал только тогда, когда стало некому её показать. А на подоконнике — он не знал, откуда, Ренан потом написал, что отправил курьером, и что Оскар просил — стоял букет амариллисов. Алых, бархатных, совершенных. Таких, каких преподносили в Викторианскую эпоху, чтобы сказать — я вижу тебя, я восхищаюсь тобой, но знаю, что ничего не будет. Ландо смотрел на них долго. Очень долго. Потом прикоснулся к одному лепестку — осторожно, как касаются чего-то хрупкого и важного — и подумал: ты видел меня. По-настоящему, как никто другой — весь этот год, рядом, сквозь все гонки, перелёты и ночи в разных часовых поясах. Ты видел меня и молчал, потому что не хотел быть моей проблемой. И это было самое красивое и самое разрушительное, что кто-то делал для него в жизни. Амариллис. Безответная любовь. Восхищение без возможности. Ландо Норрис был чемпионом мира. Ландо Норрис опустился на колени у подоконника, обхватил голову руками и остался там, в монакской ночи, один на один с этими цветами и с тремя словами, которые он не скажет никогда. Потому что тому, кому они предназначались — не было больше на этой земле. Смерть - не противоположность жизни, а лишь её часть.