Глюкоза

***

Стеклянная бутыль катится по полу, перекатывая капельки бесцветной жидкости внутри. Мысли перебрасывают Чонгука на месяц назад, в те моменты, когда он всё ещё держал в руках израненое тело Тэхёна, последние секунды перед тем, как пустые глаза омеги навеки закрылись.

— Наша история началась ничем, ничем она и закончится…

***

Чонгук выпил яд, тот же, что убил Тэхёна. Он точно помнил, как, согнувшись пополам, изрыгал кровавый фонтан на пол и после упал на колени. Ему казалось, словно и боль, пожирающая его изнутри, выходит наружу, становясь слабее, будто с кровью он выплевывает частички разбитой души. Помнил, как разрывало лёгкие от нехватки воздуха. И как, упав в лужу из собственной крови, увидел перед собой размытую голубую макушку. Помнит свою протянутую руку, застывшую в мольбе, и последний взмах влажных ресниц, размывающих невыносимо родной силуэт. И вот он снова открыл глаза. Из-под полуопущенных век его взгляду, до этого блуждавшему где-то в пустоте, в лабиринтах собственного сознания, предстала темнота. Сперва кромешная, но после предметы в помещении стали принимать свои очертания. Чонгук обвёл взглядом белые стены, пытаясь осознать, где находится: в аду или чистилище? И понимает, что скорее всего первое. И сразу девятый круг за самый тяжелый грех в его жизни. Он понимал, что всё ещё находится в палате психиатрической клиники — своём личном аду. В холодной тишине палаты Чонгук лежал, прикованный к кровати. Мягкие, но крепкие ремни сковывали его запястья и лодыжки. Препараты, влитые в его вены, медленно растворявшие границы реальности, словно утратили свой эффект. Его сознание прояснилось и, что странно, он совсем не чувствовал боли в своём теле. Лёгкий холод на губах заставил его нахмурить густые брови. Колечко пирсинга, которое он вырвал с мясом во время очередного приступа, вновь крутилось на губе в уголке рта. На руках не было ссадин, его больничная одежда была чиста, как и ледяной кафель палаты. Он бросился к стене над своей кроватью, не сразу осознав, что его руки и ноги больше не сковывали ремни. Отчаянно начал шептать, а точнее выскуливать тихие: «Нет» и «Вернись», прикладывая ладони туда, где, как ему казалось, уже в прошлой жизни всё было исписано одним единственным, бесконечно повторяющимся словом «Тэхён». — Тэхён, — вырвалось из лёгких стоном, после чего Чонгук сорвался на плач. — Тэхён, — снова повторил, будто слова могли материализоваться на стенах новыми надписями. — Тэ… Его отчаянные стенания прервал внезапных шорох, раздавшийся у входа в палату. Чонгук обернулся. Он узнал его мгновенно, только не мог поверить глазам. — Кто здесь? — выпалил Чонгук и задержал дыхание. Это было невозможно… Тёмный силуэт сделал шаг навстречу, и сомнений больше не осталось. Тэхён. Он стоял у двери, словно призрак из прошлого, одетый в тот же блестящий костюм, что и в тот роковой день. Перед глазами вдруг сменилась картинка, где омега так же стоял перед ним, но выглядел иначе: взгляд отрешённый, пустой, который был обращён не на Чонгука, а сквозь него, будто он был прозрачным стеклом, а не человеком. На шее кожаный поводок, цепь от которого тянулась к пухлым рукам альфы. На груди и животе свежие следы от побоев и укусов, на шее метка, что покрылась тонкой корочкой. Чонгук вновь испытал давящую боль в груди. Но картинка снова сменилась. Теперь на коже Тэхёна не было уродливых отметин, никаких следов чужого прикосновения. Его собственный неповторимый аромат, такой знакомый и родной, наполнил воздух в палате и словно пробрался внутрь, окутав душу, словно тёплым одеялом. Это был аромат сочной вишни, аромат, который Чонгук считал давно утраченным. Улыбка Тэхёна была мягкой и светлой, как первый луч солнца после долгой ночи, а взгляд — наполненным нежностью и пониманием, которое Чонгук так отчаянно искал. Тэхён молчал, но в этом молчании было больше сказано, чем в тысяче слов. Это было молчание прощения, молчание, которое Чонгук жаждал услышать. Чонгук практически не дышал, словно боялся, что этот хрупкий образ растворится в воздухе. Несмотря на то, что он понимал — это всего лишь видение, порождение его больного разума, он ощущал ясность ума, которой не испытывал давно. Он несмело шагнул вперёд. Ему так хотелось обнять Тэхёна, почувствовать тепло его бархатной кожи, но Чонгук боялся прикоснуться первым. Он не знал, имел ли на это право. Столько альф касались Тэхёна, столько рук оставляли на нём свои следы. Он боялся, что его прикосновение будет грубым, неуместным, что он может причинить Тэхёну боль или дискомфорт. Но тот, словно прочитав его мысли, сам шагнул навстречу. Когда расстояние между ними сжалось до дрожащего вздоха, Тэхён замер. В его лучистом, тёплом взгляде что-то изменилось. Словно на мгновение испытал боль всего мира. Его пальцы, словно невесомые крылья бабочки, осторожно коснулись одного из шрамов на теле Чонгука. Затем медленно он провёл ими по другим, словно читая историю борьбы, выжженную на коже: следы, что оставил Чонгуку отчим, небольшие кратеры от пулевых ранений его врагов, и даже те, что оставил сам Чонгук, когда боль от потери Тэхёна больше не вмещалась в его груди. Каждый след, каждая отметина вызывала у омеги беззвучный вздох. — Не надо, — Чонгук перехватил тонкое запястье и вернул на себя взгляд его шоколадных глаз. Он увидел в них прежнее сияние, подёрнутые улыбкой губы и больше не мог сопротивляться себе в желании получить что-то большее, чем просто касание. Он притянул его в свои объятия и, наконец, сделал глубокий вдох. Он вновь мог дышать. В этот момент, в объятиях призрака, он чувствовал себя более живым, чем когда-либо. — Тэхён, — прошептал он, — мой Тэхён, — голос срывался, тугой ком в горле душил его, не давая говорить. — Я… — на выдохе бросал он слова, — я так… — не знал, что сказать: «Я так скучал» или «Где же ты был?»… Ни что из этого не казалось правильным. Он закрыл глаза и тут же почувствовал легкое, щекочущее прикосновение к щекам. Он плакал. Чонгук, гроза всего города, чей один только взгляд повергал врагов в страх, плакал, уткнувшись в шею мальца, который когда-то раздражал его только одним своим кислотно-голубым цветом волос. Тэхён отстранился первым. Мягкие черты лица успокаивали Чонгука. Он ощутил невесомое прикосновение к своим щекам, словно мягкий шёлк ласкал его кожу. Тэхён вытер влагу с его лица и в следующее мгновение резко приблизился, припав к его губам. Дрожь пробежала по грубой коже. Чонгук схватил его за плечи и с лёгким нажимом отодвинул от себя. — Тэхён… — только и смог вымолвить он, но омега вновь приблизился. Обхватил его лицо нежными ладонями и вновь поцеловал, так жадно, будто ждал этого целую вечность. Невесомый и чувственный поцелуй становился требовательным, кружащим голову. Таким, что опустошал разум, разрывал грудь и срывал голову. Чонгуку захотелось забыть обо всём и всех, кроме Тэхёна. Хотелось окунуться в омут его дразнящих глаз и притягательной улыбки. Хотелось Тэхёна. Он позволил себе притянуть омегу ближе, прижаться теснее, срастись с ним, надышаться, раствориться, даже умереть ради этого момента. Даже если это всего лишь сон. Зато такой явный. И Чонгук чувствовал, что этот поцелуй, полный невысказанных слов, переполненный сожалениями и тоской, для Тэхёна тоже был безмолвной исповедью. Омега молчал, но Чонгук всё-всё понял и услышал. Чонгук гладил его по спине, забирался пальцами в волосы, дышал его запахом, ощущал тепло его тела, которое казалось таким реальным. Сон ли это или галлюцинация — не имело значения. Именно сейчас Чонгук чувствовал себя как никогда ясно, как никогда в своём уме. Это было как возвращение к самому себе, к той части себя, которая была потеряна в лабиринтах боли и отчаяния. Будто в окне напротив снова зажгли свет. — Ты мой, — прошептал Чонгук, отрываясь от губ Тэхёна, его голос был полон предвкушения. Тот молчал, но Чонгук словно прочитал в его взгляде немой вопрос, и ответил на него: — И я твой. Тэхён улыбнулся и благодарно закрыл глаза, казалось, он этих слов и ждал. Затем он взял Чонгука за руку и повёл к односпальной скрипящей больничной койке. Неожиданно для Чонгука он остановился спиной к нему и потянулся к завязкам на своём блестящем наряде. Чонгук инстинктивно перехватил его запястья. — Не нужно, — испуганно выпалил он. Однако Тэхён оказался настойчивее. Аккуратно убрав его руки, он продолжил, и одежда вскоре скользнула на пол, оставив омегу абсолютно нагим. — Тэхён, — с придыханием произнёс Чонгук и безропотно последовал за ним на кровать. Чонгук дрожал, как подросток, так, словно это было для него впервые. Но, кроме этого, он боялся. Боялся прикоснуться, помня о том, сколько других альф касались Тэхёна, сколько раз его тело было объектом чужих желаний, сколько раз его душа была растоптана. Он думал, что Тэхён может почувствовать отвращение, или что его прикосновения будут для него напоминанием о чужих руках. Только Тэхён, напротив, сам притянул его ближе, прижал к своему оголённому телу и вновь поцеловал, отвечая на все внутренние протесты Чонгука. Чонгук почувствовал, как его тело отзывается на неозвученные слова, как жар разливается по его венам. Он обнял Тэхёна так крепко, словно боясь его снова потерять. И, опасаясь, что видение может быть коротким, поддался обольщению омеги. Он попытался встать, но хрупкие руки Тэхёна его не пускали. «Я только сниму одежду», — ответил на немой вопрос в горящем взгляде, и тут же стал стремительно раздеваться. Тэхён лежал на белых простынях, не стесняясь, не закрываясь от него руками или постельным бельём. Чонгук с наслаждением смотрел на нежную красоту его тела, на точёную фигуру и бархатистую кожу. Тэхён ласкал её ладонями и выгибался, словно котёнок, о чём-то фантазируя с открытыми глазами. Чонгук хотел его так сильно, но не мог позволить произойти их близости как всегда, как с другими. С Тэхёном хотелось долго, неспешно, наслаждаясь каждым движением, каждым участком его кожи, каждым вздохом и глотком взаимной трепетной страсти. Чонгук склонился над ним, посмотрел в бездонные, подёрнутые поволокой глаза и утонул, пропал, растворился. Омега развёл свои ноги и пригласил Чонгука в себя, незамедлительно и отчаянно. Тэхён мурашился под его ласками, выгибался, ища близости, тепла. В его глазах не было ни тени сомнения, ни намёка на боль — только безграничное принятие и нежность, которая проникала в самые глубины израненой души. Это было больше, чем просто физическое влечение; это было слияние душ, потерянных и вновь обретённых в этом странном, эфемерном мире. С каждым новым толчком тело омеги вздрагивало, словно от электрического разряда, но блаженная улыбка на его лице говорила об удовольствии и счастье. Чонгук не останавливался. Он входил в него со всей нежностью, на которую был способен. Не отрывал губ от дрожащей, горячей кожи. И мечтал навсегда остаться в этом мгновении. Его тело, такое знакомое и желанное, отзывалось на каждое прикосновение Чонгука, посылая волны мурашек по его коже. В этот момент Чонгук понял, что его страхи были напрасны. Тэхён был здесь, с ним, и он принимал его таким, какой он есть. Он чувствовал, как его собственное тело наполняется новой силой, не той, что давали препараты, а той, что рождается из принятия и любви. Он смотрел на Тэхёна, его трепещущие ресницы, открытый в беззвучном стоне рот. И знал, что этот мир, где они сейчас находились, был лишь временным убежищем, иллюзией, сотканной из его отчаянного желания. Но даже в этой иллюзии он нашёл нечто настоящее. И пускай Тэхён — лишь плод его воображения, он всё равно реален для него. Реален в своей способности принести утешение, в своей способности напомнить ему о том, кем он был до того, как мир сломал его. Он чувствовал, как его разум, который казался таким хрупким и податливым, обретает новую силу, новую ясность. Это было не просто возвращение к себе, это было рождение заново, в объятиях того, кто видел его истинную сущность, кто любил его, несмотря ни на что. После того, как их тела слились в едином порыве, Чонгук, не переводя дыхание, наконец осмелился спросить: — Почему ты молчишь, Тэхён? Но Тэхён не ответил. Он поднялся с кровати и протянул Чонгуку руку, всё с той же тёплой и доброй улыбкой, и словно говорил: «Доверься мне». И Чонгук доверился. Он без раздумий вложил в его ладонь свою руку и слепо пошёл за ним. Их пальцы переплелись, и Тэхён повёл Чонгука прочь из этого стерильного, холодного мира. В тот момент, когда они уже были возле двери, та распахнулась, будто по волшебству, и до ушей Чонгука донеслись какие-то звуки. Он обернулся, не размыкая их с Тэхёном рук, и увидел себя на той же кровати, только обстановка в палате стала прежней. Стены, исписанные именем любимого, нависали над телом в окровавленных одеждах. — Зафиксируйте время смерти пациента, — холодно заявил один из людей в белых халатах. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, словно приговор, который нельзя было оспорить. В другой стороне палаты, прямо у его ног рыдал Юнги, а рядом того пытался безуспешно утешить Джин. Чонгук кричал и просил прощения, но его никто не слышал. — Идём, — вдруг заговорил Тэхён. Чонгук вернул на него взгляд. Голос омеги струился горным ручейком, баюкал и успокаивал. — Идём со мной, — повторил тот и потянул Чонгука к себе. Чонгуку не жаль было отпускать прошлое, ведь перед ним стоял Тэхён — его боль, вина, но и исцеление. Он без раздумий шагнул за порог палаты в неизвестность, туда, куда вело его сердце. Палата, оставшаяся позади, с людьми, которые любили его при жизни, его собственное неподвижное тело и призраки прошлого растворились, как дымка. Впереди он видел ослепительный свет и Тэхёна, уверенно ведущего его вперёд. Чонгук готов был идти за ним куда угодно, даже если за следующей дверью разверзнется геена огненная, в которую Тэхён попросит его прыгнуть. И Чонгук сделает это. Всё равно нет смысла в существовании, если Тэхён не с ним. Они некоторое время шли по нескончаемому коридору, но Чонгук не смел жаловаться. Он доверял Тэхёну и терпеливо ждал. И вот они достигли новой двери. Она отличалась от предыдущих и была Чонгуку смутно знакома. И точно. Стоило ей отвориться, как Чонгук узнал место. Это была квартира Тэхёна. — Идём, — вновь позвал его Тэхён и сделал шаг к своему дому, но Чонгук не смел. Когда он был здесь последний раз, оставил после себя разруху и обломки чего-то важного. Картина Тэхёна с его портретом… Он ведь уничтожил её в порыве неконтролируемой ярости. Ему было стыдно. Сердце сжалось и все внутренности болезненно сократились от тяжести груза вины. Его колени подкосились. Он хотел так много рассказать, попросить прощения за всю боль, что намеренно причинил Тэхёну, за те бессонные ночи, что тот проводил у окна, дожидаясь его, за пролитые слёзы, за колкие слова и оскорбления. Но смог вымолвить только три слова: «Я люблю тебя». Щёки снова защекотало. Он поднял на Тэхёна полный сожаления взор. Образ любимого расплылся в его глазах. Тэхён продолжал молчать. — Пожалуйста, — взмолился он. — Почему ты молчишь?.. Молчал всё это время? Тэхён опустился перед ним на колени и заботливо стёр влагу с лица альфы. — Я говорил, но ты меня не слышал, потому что был далеко, — мягко начал он и его голос растёкся по венам Чонгука словно бальзам. — Теперь мы вместе, и я наконец могу сказать, что прощаю тебя. Чонгук едва мог дышать. Его сердце не каменное, он хотел, чтобы Тэхён это увидел. И даже не догадывался, что тот давно это знал. Иначе не бегал бы хвостиком, не зажигал маяк каждый вечер напротив его окна и не потащился бы за ним в тот клуб. Тэхён давно простил его, ещё в тот день, когда Чонгук впервые назвал его по имени. — Я тоже люблю тебя, — улыбнулся Тэхён и глаза его заблестели. — Всегда любил. Ты же знаешь. — Знаю, — голос Чонгука сорвался на шёпот. Слёзы душили его. — Я знаю, родной. Прости. Я так виноват. Так… Он глотал слова и целовал омегу, целовал в лоб, кончик носа, глаза, щёки — всё, что попадалось на пути его губ. Тэхён смеялся, гладил его плечи и рыдал, стоя на коленях вместе с ним у порога собственной квартиры. — Идём, — вновь позвал он Чонгука, когда их чувства улеглись. — Идём домой. Они сделали шаг одновременно и оказались в уютной квартирке Тэхёна. На полу не было разбитой посуды, стулья были целы и стояли на своих местах, даже мольберт с недописанным портретом сохранился в целости и сохранности. Кругом царил безупречный порядок вместо того погрома, что оставил Чонгук, когда был тут в последний раз. Но главное — там был Тэхён, светлый, тёплый, любимый, живой. А больше Чонгуку ничего и не нужно было. Первым делом они поели. Тэхён приготовил для них рамен с сыром и редиской. А потом Чонгук смотрел, как тот дописывает их общий портрет. Жизнь потекла спокойная и лёгкая, словно так и должно было быть. В реальности Чонгук мог о таком только мечтать, но кто сказал, что мечты не становятся явью? Да, возможно, не таким образом, как ожидалось, но не важно как. Важно — с кем.