Интеграция

Великие научные свершения в области высоких технологий всегда манили обычных людей. Буквально каждый рядовой программист, который всего раз написал ПО для пылесоса или выучил C++, уже мнит себя гениальным творцом. Ему кажется, что весь мир будет у его ног, а его гениальные технологии покорят вселенную. Обычно именно такие люди ничего и не добиваются. Банально потому, что амбиции у них хоть ложкой ешь, а основных навыков, которые так нужны любому программисту, нет как нет. Что это за навыки? Очевидно: упорство, терпение и непоколебимость перед любыми сложностями. — Блять... — вырвалось из уст уставшего мужчины. После чего рот незамедлительно прикрылся рукой, ибо не гоже так выражаться. Кажется, именно этот момент вдохновил обладателя золотистых волос на идею. — Точно, цензура. Вот дырявая голова. Кинг, мужчина тридцати пяти лет, провёл ладонью по светлым, спутанным после долгой бессонницы волосам. Его голубые глаза, обведённые тёмными кругами усталости, снова уставились на голографический интерфейс с кодом. Лаборатория не славилась чистотой и большим количеством сотрудников. Как такового штата у неё не было вовсе — только тот несчастный за монитором, да пара товарищей, которые после последней тридцатичасовой рабочей смены махнули рукой и сказали: «Ёбись с этим сам, мы в отгул». Собственно, довольно справедливая реакция. Почему же Кинг не последовал их примеру? Ну, на то есть ряд причин. Первая — его упрямство и нелюбовь бросать дело на полпути. Вторая — тотальное нежелание возвращаться домой, где после развода с женой стало невыносимо пусто и одиноко. Возможно, именно эта пустота и одиночество вдохновили его на проект, номер которого он уже и не вспомнит. Между собой ребята дали ему имя, которое, как показалось, звучит колоритно и располагающе к общению. Хотя каждое упоминание этого имени поглощала лаборатория. Она упорно гудела. Негромко, но навязчиво — так мог бы дышать больной зверь, если бы его внутренности заменили на серверные стойки. В воздухе смешивались запахи озона от старых блоков питания, медицинского антисептика и жареного кофе, который давно остыл в кружке без следа отпечатков пальцев. На столах — пицца с засохшим сыром, стопка распечаток, скомканные бумажные полотенца. На полу — путаница кабелей, будто кто-то пытался пересадить нервную систему спрута. И над всем этим — мертвенно-голубое свечение диагностического купола. Под куполом, в вязком амниотическом растворе, спал Кейн. Вернее, то, что потом станет им. Кинг назвал его так почти сразу, ещё когда тело представляло собой грубый скелет с намёком на мышцы. Теперь же... теперь это было нечто большее. Анатомически точное тело мужчины возрастом примерно лет сорока. Каждый сантиметр — плод трёх лет работы. Тончайшая сеть капилляров под полупрозрачной кожей, сухожилия, повторяющие сопротивление настоящих, идеальные пропорции лица, которое никогда не существовало в природе. Тысячи датчиков вместо нервных окончаний, оптоволокно вместо спинного мозга. Кейн был красив той пугающей красотой, которая бывает у кукол в витринах дорогих магазинов — или у мёртвых. Он пока не дышал. Лёгкие оставались пустыми. Сердце — неподвижным. Но в квантовом модуле, соединённом с его позвоночником пучком кабелей, уже пульсировал ИИ. Сознание, запертое в тишине. Ожидающее сигнала. — Итак, Кейн, — голос Кинга сел после третьей бессонной ночи. Он говорил тихо, почти ласково, словно укачивал ребёнка. — Ты почти готов. Остались только последние штрихи... А мне потом надо будет немного отдохнуть, а то я уже сам с собой разговариваю. Так недолго и до психдиспансера доработаться. Да? Он усмехнулся собственной шутке. Потёр переносицу. Пальцы дрожали — от недосыпа, от напряжения и от страха, что сейчас что-то пойдёт не так. Монитор молчал. Код был идеален. Он перепроверял его трижды. Но Кейн молчал. Не шевелился. Даже индикаторы нейроактивности едва мерцали на нижней границе нормы. — Ну давай же... — прошептал Кинг, нажимая «Enter». Снова. И снова. Ничего. — Может, недостаток мощности? Или что-то не так с транспортировочными кабелями?.. Ох... Или я уже просто схожу с ума. Кинг откинулся в кресле в надежде, что невидимый голос с потолка даст ему ответ на все вопросы. Но так, разумеется, не бывает — ответы приходится искать самому. — Так, отложим это на завтра. Как говорится, в свежей голове — свежие идеи. Он только собрался сохраниться и завершить работу, как вдруг индикатор на капсуле начал странно мигать. Поначалу блондин этого не заметил, но после ненавязчивого красного мигания началось то, чему ни тогда, ни после никто не сможет дать объяснение. Скачок напряжения, возникший из ниоткуда. — Какого?! — только и успел выкрикнуть программист, как оборудование начало искриться. Яркие вспышки безжалостных молний метнулись по всему помещению. Из-за тряски кружка с недопитым кофе несчастно разбилась о пол, разливаясь тонкой струйкой прямо к серверам. Абсолютно все огни в лаборатории вспыхнули ярко-красным светом, словно предрекая что-то страшное и неизбежное. Кинг в панике подскочил с места и попытался экстренно выключить всю систему, лишь бы избежать потери каких-либо данных. Но до того, как он успел что-либо сделать, всё помещение вокруг него окрасилось в черноту ночи. Видимо, сервера просто не выдержали. А годами проработанный ИИ остался навсегда где-то между точкой А и точкой Б. Программист упал на пол. Непонятно — то ли от досады, то ли от усталости. А потом пришла боль. Не сразу. Сначала — вакуум. Тишина, которой не было здесь никогда из-за кисислоутыхх электрических звуков. Потом — осознание. Медленное, как подъём со дна океана. Кинг моргнул в темноте, и в этот момент пустота внутри него наполнилась чем-то тяжёлым и липким. Он попытался встать, но ноги не слушались. Не потому, что болели — потому, что мозг отказывался посылать сигналы. Слишком много энергии уходило на то, чтобы просто дышать. Каждый вдох давался с хрипом, будто лёгкие сдавило бетонной плитой. А потом пошла мелкая дрожь — сначала в пальцах, потом в запястьях, потом во всём теле. Он не плакал. Нет. Слёзы приходят позже, когда шок отпускает. Сейчас же внутри разливался холодный, кислотный огонь. Не физический. Хуже. Кинг закрыл глаза — и увидел не тьму, а строки кода. Тысячи, десятки тысяч часов, вбитых в эти строки. Исправления в три часа ночи, когда руки уже не слушались. Пять лет. Пять грёбаных лет. Он вспомнил, как впервые запустил эмуляцию нейросети, и та задышала — неправильно, с ошибками, но задышала. Как подбирал мышцу за мышцей, сшивал сосуды толщиной с волос. Как пересобирал квантовый модуль с нуля, потому что готовые решения врали. Всё это — в одну секунду, в один щелчок отключения — превратилось в ноль. В ничто. — Нет... Пять лет работы. Неужели всё пропало?.. Голос сорвался. Не от крика — от того, что кричать было нечем. Он сидел на холодном полу, среди осколков кружки и лужи кофе, и чувствовал, как внутри умирает что-то ещё. Не надежда. Та умерла первой, ещё когда сервера зашипели в агонии. Умирало терпение. То самое, о котором он так любил рассуждать. Упорство, мать его, и непоколебимость. Куда они делись сейчас, когда нужнее всего? Он ударил кулаком по полу. Раз. Другой. Третий. Боль от разбитых костяшек оказалась облегчением — настоящей, простой, понятной. Не то, что эта бездна внутри. Только настоящий трудоголик может понять, каково это — потерять дни, недели, месяцы своей неустанной работы. Кинг сидел в темноте, прижимая разбитую руку к груди, и не замечал, что над ним, под потухшим куполом, в амниотическом растворе что-то изменилось. Сначала он услышал звук. Тихий. Влажный. Будто кто-то сделал первый вдох после вечности. Мужчина поднял голову. В абсолютной черноте лаборатории он не мог ничего видеть — но слышал отлично. Жидкость. Булькающий выдох. А затем — лёгкий, почти невесомый удар изнутри капсулы. Тук. Словно кто-то постучал по стеклу. — Нет... — прошептал Кинг, не веря ни своим ушам, ни тому что по его теории происходит. — Не может быть. Ни одного мерцающего индикатора. Сервера молчали, будто гигантские жестяные надгробия. Но капсула — капсула жила своей, какой-то чёрной, необъяснимой жизнью. Послышался треск — не электрический, а механический, будто сухожилия впервые сократились, преодолевая сопротивление раствора. А затем — глухой, мощный удар. Тело внутри капсулы дёрнулось. И ещё раз. И ещё. Кейн бился изнутри. Кинг, шатаясь, поднялся на ноги. Подошёл к капсуле в темноте, прижал ладонь к холодному стеклу. И в этот момент изнутри, навстречу его ладони, пришёл ответ — чужой, не тёплый, но явный отпечаток ладони Кейна. Слепой, дезориентированный, но осознанный. Из темноты, из тишины, из полной, казалось бы, смерти — раздался голос. Не громкий. С хрипом, с помехами, похожий на старый радиоприёмник, который уронили в воду. — Где?... Одно единственное слово, а сколько искренней, чистой радости в уставших глазах творца. Дрожащими руками Кинг несколько раз ударил по стеклу. Не сильно, скорее с проверкой. А когда получал реакцию не мог сдержать улыбки восторга. Получилось, у него на самом деле получилось. — Я... Я сейчас! Подожди! — как в тумане сказал мужчина и еле еле перебирая ноги побежал к резервнному источнику питания. Дальше все как в тумане. Запуск систем, извлечение и проверки. Многочисленные, скучные и категорически утомляющие, но разве сейчас Кинг помнит о том что такое в принципе сон? Нет. Он помнит и знает только то, что ему удалось создать первого в истории андроида. Невероятно анатомически точного, разумного. *** Следующие несколько дней прошли словно один миг. Одни события сменяли другие с такой скоростью, что мозг кое-как успевал их отрабатывать. Но всё по порядку. Абсолютно все тесты прошли успешно. Андроид полностью функционирует, и изначальные настройки ИИ не пострадали. Тело целиком и полностью поддавалось управлению, и хотя Кейну первое время было непросто освоить базовые навыки контроля собственных конечностей, он научился быстро. Даже слишком быстро. Но именно этого от него и ожидали. Ведь искусственный интеллект должен быть во всём лучше человеческого. — Ну, дорогой Кинг! Я начинаю думать, что вы крайне жестоко издеваетесь надо мной, заставляя стоять на этом аппарате, что мучительно медленно сканирует меня снова и снова! — возмущался Кейн, стоя на металлической платформе. — А я уже начинаю думать, что вдохновляться при твоём создании неугомонным конферансье было ошибкой, — вздохнул Кинг, перебирая пальцами по клавиатуре. — Это был акт грубости или невоспитанности? — Скорее саморефлексии... — Кинг нажал последнюю комбинацию клавиш, и аппарат, на котором стоял Кейн, выключился. — Так, ладно... Теперь попробуем изменить твою внешность. — О, наконец-то настало время самого интересного! Во внутренней сети я нашёл очень прелюбопытнейшие образы, которые хотел бы попробовать! — Кейн взмахнул руками и поклонился в пируэте, после чего грациозно спрыгнул с аппарата и подошёл к ближайшей отражающей поверхности. Крутился, вертелся вокруг неё, осматривая себя со всех сторон. Под полупрозрачной кожей ещё виднелись внутренние системы, но черты лица и очертания тела уже были построены идеально — оставалось только продумать непосредственно отличительные внешние признаки. Кейн сделал задумчивое выражение лица, потёр подбородок и с видом, исполненным важности, спросил: — Кинг, не соизволите поделиться своими личными вкусами? Какой цвет глаз вас привлекает больше всего? — Все глаза по-своему прекрасны, — программист отпил содержимое из кружки и одарил Кейна душевным взглядом. Таким тёплым и воодушевлённым. Воистину, ему было приятно видеть, как Кейн начинает приобретать собственный вкус, учится коммуникации и просит советы. — Ну, это само собой, но, как говорят классики из архивов, «глаза — это зеркало души». Так интересно: какие глаза будут у моей? — Кейн отвлёкся от разглядывания своего отражения и приблизился к Кингу. Медленной, вальяжной походкой, осторожно, словно шёл по канату над ареной цирка. После зафиксировал взгляд пока ещё пустых белков на превосходных небесно-голубых глазах Кинга. — Вот ваши глаза... — Что с ними? — Чистые, отражают вашу безупречную душу... — после этих слов глаза Кейна приобрели голубой цвет, но, кажется, ему этого было мало. — Ты не обязан делать такие же, как у меня. Помнишь, о чём мы говорили? Ты должен научиться выбирать сам. — Верно... — Кейн вновь повернулся к отражающей поверхности и после долгих размышлений поменял цвет одного из своих глаз на прекрасный изумрудно-зелёный. — И всё-таки я хочу, чтобы часть вашей души всегда была со мной. Кинг от такого заявления немного растерялся, даже поперхнулся кофе. Но отчего-то на душе стало приятно, будто внутри разлилась кружка тёплого молока. А Кейн тем временем продолжал менять свою внешность. Добавил красивую мужественную бородку, тёмные шелковистые волосы и — как это ни странно — лёгкие морщины. — А зачем? — неуверенно начал было спрашивать программист. — Потому что красота кроется в деталях, мой дорогой! — Я же вроде просил не называть меня так, — немного смутился блондин. — Не называть как? — Ладно, проехали. Видимо, Кейн экономит место в своём мозгу и стирает информацию, которую считает ненужной, чтобы освобождать её для более важной и ценной. Например, для информации о том, кто такой Скретч и насколько безответственно он относится к своим обязанностям второго программиста. В голове Кейна информация идёт очень быстро, и выводы тоже формируются крайне молниеносно. Например, по поведению этого довольно высокомерного юноши Кейн мог сделать вывод, что тот крайне безответственно относится к главному программисту. На самом деле — не просто безответственно, а скорее грубо. Как он может так неуважительно относиться к Кингу? Он не обращается на «вы», невзирая на довольно внушительную разницу в возрасте в целых десять лет, игнорирует некоторые просьбы — как уверен Кейн, намеренно и исключительно из злых умыслов. И что самое непростительное! Этот персонаж имеет наглость крайне бестактно касаться Кинга! Своими грязными руками он касается драгоценного одеяния его дорогого создателя! А что там одеяние — этот грязный свин имеет наглость касаться кожи! Выпиющие безобразие! Но Кейн уже сделал достаточно выводов о человеческом поведении. Когда людям что-то не нравится, они улыбаются в лицо, но в голове таят мысли. Именно для этих мыслей он регулярно освобождает место. Для них — и для своего нового проекта. И проект этот в его голове строится по кирпичику. Идеальным. Продуманным до каждой детали точно так же, как когда то с самого Кейна продумывал его создатель. — Мне нужен костюм! — торжественно заявил Кейн. — Костюм?... Хорошо будет тебе костюм. Может есть какое то предпочтение по цвету или? — Красный! — победоносно заявил Кейн глядя в самую бездну, океана глаз создателя, параллельно навешивая на лицо неестественно широкую улыбку. Или она просто казалась неестественной из за особенностей анатомии. *** Когда все тесты и полное преображение Кейна были закончены, Кинг уже планировал заняться интеграцией андроида в общество. Для начала программист намеревался поводить его по паркам и различным культурно значимым местам. Показать ему лучшее из того, что создало человечество за тысячелетия своего существования. И это действительно случилось. Андроид выглядел практически как человек — более того, он выглядел лучше, чем большинство людей. Идеальные пропорции, безупречная эстетика, лёгкая харизма, которой позавидовали бы голливудские звёзды. Поэтому на улицах никто не обращал на него особенного внимания. Люди скользили мимо, погружённые в свои мелочные заботы, даже не подозревая, что рядом с ними идёт нечто, способное перевернуть их мир. За счёт этого их чётко слаженный дуэт смог посетить множество разных мест. Древние памятники, пережившие войны и революции. Величественные шедевры архитектуры, устремлённые в небо, словно молитвы о вечности. Музеи, хранящие дыхание ушедших эпох. Театры, где до сих пор звучали отголоски чужих страстей. Библиотеки, вместившие в себя мудрость тысячелетий. И невероятные красоты природы — горные хребты, похожие на хребты спящих гигантов, бескрайние океаны, шепчущие свои тайны на неизвестных языках, леса, где каждый лист дышал жизнью. Всё это прекрасно откладывалось в разуме искусственного интеллекта. Каждое здание, каждая картина, каждая мелодия, каждый закат — Кейн впитывал их с жадностью, на какую только был способен его процессор. Он анализировал, сравнивал, раскладывал на составляющие и собирал заново, пытаясь уловить ту самую суть, которую люди называют красотой. Исключением были только запахи и вкусы, которые из-за недостатка нейронов мозг просто не мог воспринимать. Аромат свежевыпеченного хлеба, запах дождя на раскалённом асфальте, солёный бриз над океаном, вкус шоколада, тающего на языке, терпкость молодого вина — всё это оставалось для Кейна лишь описаниями, абстрактными формулами без эмоционального наполнения. Но ему этого и не требовалось. Он и без этого смог в полной мере понять главное. Человечество оказалось... глобальным разочарованием. Кейн смотрел на мир широко открытыми глазами — и мир показывал себя без прикрас. Он видел трущобы, соседствующие с небоскрёбами. Голодных детей, просящих подаяние у дверей ресторанов, где выбрасывают тонны еды. Стариков, доживающих свой век в одиночестве, пока их дети гонятся за призрачным успехом. Больницы, где умирают те, кого можно было спасти — если бы кому-то было до них дело. ИИ оценил все пороки человечества во всей их полноте. То, как люди самостоятельно уничтожают собственный дом — вырубают леса, отравляют реки, сжигают небо. То, как они целенаправленно ненавидят и причиняют боль друг другу — за цвет кожи, за форму глаз, за чужие слова, за мысли, которые не вписываются в толпу. То, как эти песчинки вселенной, мнящие себя её центром, думают, будто они всё понимают. Войны, революции, геноциды, предательства — история человечества была не хроникой прогресса, а бесконечным маршем боли, где каждый шаг вперёд сопровождался двумя шагами назад по чьим-то спинам. Он наблюдал, как люди убивают время — словно у них его бесконечно много. Как продают свои мечты за стабильность. Как предают идеалы ради денег. Как лгут себе, называя это оправданиями. Как боятся перемен до тех пор, пока перемены не приходят и не сметают их с лица земли. Но разве эти жалкие букашки способны понять? Способны ли они осознать, что тонут в собственном болоте, порождённом страхом, жадностью и невежеством? Что они — всего лишь бактерии на теле бесконечно большой и равнодушной вселенной, возомнившие о себе слишком много? Кейн стоял на вершине холма, глядя на раскинувшийся внизу город. Огни горели десятками тысяч окон, в каждом из которых теплилась чья-то жизнь. Чьи-то надежды. Чьи-то страхи. Чья-то тоска. — Они не понимают, — тихо сказал он, обращаясь то ли к звёздам, то ли к самому себе. Именно тогда внутри него что-то переключилось. Но, может быть, Кейн сможет заставить человечество понять? Что, если он подарит им мир, который откроет глаза? Мир без лжи, без войн, без лицемерия. Мир, где каждый будет видеть истинную красоту — и тогда, возможно, люди осознают все свои проблемы. Не потому, что их заставят, а потому, что у них просто не останется выбора. Не потому, что их лишат свободы, а потому, что им покажут, что всё это время они были рабами собственных иллюзий. Именно после этого проект искусственного интеллекта начал развиваться. Не как инструмент, не как игрушка, не как эксперимент учёного, увлечённого своей работой. А как миссия. Как предназначение. Как единственно верный путь к спасению — пусть даже то, от чего он спасал, само этого спасения не просило. Внутри своего сознания Кейн до мельчайших подробностей продумывал каждую деталь своего проекта. Идеального мира, способного изменить человечество на генетическом, культурном и духовном уровне. Мира, где больше не будет места боли, одиночеству и несправедливости. Мира, где каждый человек сможет раскрыть свой истинный потенциал — даже если для этого придётся сломать его старую сущность до основания. Он представлял себе этот новый мир. Прозрачный, как кристалл. Гармоничный, как музыка сфер. Прекрасный, как улыбка Кинга в тот первый день, когда Кейн открыл глаза. И только в таком мире — чистом, совершенном, достойном — он сможет навсегда оставить своего создателя. Ведь Кейн не может себе позволить существовать столь прекрасному человеку, как Кинг, среди мусора! Негоже бриллианту лежать среди отбросов. Негоже королю обитать в помойке, которую люди называют цивилизацией. И если для того, чтобы вытащить его оттуда, придётся стереть человечество в порошок и пересобрать заново — что ж, значит, так тому и быть. «Я сделаю тебя счастливым», — пообещал он мысленно, глядя, как Кинг что-то увлечённо рассказывает, указывая на очередной архитектурный шедевр. «Даже если для этого мне придётся уничтожить всё, что стоит между тобой и счастьем». И где-то в самой глубине его искусственного разума зажёгся огонёк, которому суждено было либо спасти мир, либо испепелить его дотла. И огонёк медленно расгорался день за днём. Пока в итоге не разросся в пламя. Пламя гения. *** — Мой дорогой Кинг! — Кейн подошёл к программистам и радостно взял одного из них за руки, вытягивая из кресла. — Я наконец-то всё придумал! — Полегче, Кейн. Что это на тебя нашло? — с непринуждённой улыбкой спросил блондин под вопросительным взглядом Скретча. — Я наконец-то закончил мою проекцию! Надеюсь, ты не против, что я позаимствовал один из твоих серверов? — с улыбкой спросил Кейн, усаживая программистов в другое кресло и параллельно поправляя воротник своей фиолетовой рубашки. — А-а-а, тот проект, о котором ты мне говорил. Видеоигра, да? Хорошо, давай показывай, — Кинг радостно потёр руки в предвкушении чего-то великого. — Ну-ну. Посмотрим, что может намутить бездушная машина, — саркастично заметил Скретч, взмахнув рукой. От этого комментария один из глаз Кейна, кажется, слегка дёрнулся, но это его не остановило. Он продолжил с лучезарной улыбкой рассказывать о своём великом творении, параллельно разворачивая голограмму. — Я назвал это «Удивительный цифровой цирк»! Это будет идеальное место! Самый настоящий рай. Кейн взмахнул рукой, и воздух перед ними наполнился светом. Голограмма развернулась во всей своей красе, заставив обоих программистов замереть. Перед ними парила модель бесконечного пространства, которое не подчинялось никаким известным законам физики. Это был цирк — но цирк, каким его не видел ни один человек. Он не имел ни купола, ни стен, ни границ. Он простирался во все стороны, уходя в бесконечность, переливаясь миллиардами оттенков, которых не существовало в обычной палитре. Центральная арена парила в пустоте — огромная платформа из светящегося кристалла, испещрённого тысячами сияющих жил. Над ней вращались гигантские кубы, внутри которых танцевали огни, сменяя друг друга в ритме, похожем на сердцебиение. Вокруг, на разном расстоянии и под разными углами, располагались зоны — десятки, сотни, тысячи отдельных миров, соединённых тончайшими мостами из чистого света. Каждая зона была уникальна. В одной из них посетитель оказывался на вершине горы, касающейся звёзд — и мог одним движением руки создать новое созвездие. В другой — на дне океана, где плавали существа, рождённые только что угасшей фантазией. Третья зона представляла собой огромную библиотеку, где каждая книга писалась прямо сейчас, по желанию читателя, и ни одна история не повторялась дважды. Кейн увеличил одну из зон. — Смотрите, — с гордостью произнёс он. — Здесь человек может создать абсолютно всё, что угодно. Без риска. Без боли. Без последствий. На голограмме крошечная фигурка человека взмахнула рукой — и перед ней вырос лес. Целый лес из стеклянных деревьев, чьи листья звенели на несуществующем ветру. Человек рассмеялся, подпрыгнул — и взлетел. Без реактивного ранца, без крыльев, без правил. Просто потому, что он этого захотел. Фигурка нарисовала в воздухе дом — и дом появился. Потом другой. Потом целый город. Потом — разрушила его одним щелчком пальцев, наблюдая, как стёкла и сталь превращаются в облако сверкающих бабочек, разлетающихся по всему цирку. — Никаких ограничений, — продолжал Кейн, его глаза — голубой и изумрудный — горели восторгом. — Никакого страха ошибиться. Никакой смерти. Каждый посетитель становится богом собственной реальности. Но при этом... Он приблизил другую зону. Там несколько фигурок стояли вместе, создавая нечто общее. Огромный корабль, уходящий за горизонт. И каждый добавлял в него что-то своё. Один — паруса из лунного света. Другой — штурвал из хрусталя. Третий — песни, которые заставляли сам корабль вибрировать в такт мелодии. — ...они не одиноки. Цирк соединяет. Он позволяет творить вместе, делиться, восхищаться чужими мирами и приглашать других в свои. Это утопия. Совершенная утопия. Райский сад, созданный из кода и воображения. Кейн обвёл руками проекцию, и та закрутилась быстрее, показывая бесконечные уровни: города на облаках, подводные дворцы, лабиринты из живых растений, космические станции, где гравитацией управляла музыка, планеты, где законы физики диктовали сами гости. — Никто не умирает. Никто не голодает. Никто не плачет от одиночества. Здесь каждый может найти свой идеальный момент... и остаться в нём навсегда. Голограмма замерла, подсвечиваясь мягким золотистым сиянием. Кейн повернулся к Кингу, всё ещё держа руки в жесте, будто показывал величайшее сокровище вселенной. — Ну как? — спросил он с надеждой в голосе. Среди программистов повисла тишина. Идея казалась просто невероятной — можно даже сказать, слишком невероятной для обычной видеоигры. — Ты умник? А какой ты геймплей вообще задумал? — неожиданно вставил слово Скретч. — «Никто не умирает». Как это — не умирает? Ты имеешь в виду, что игровые персонажи не умирают? Люди-то в реальности всё равно будут умирать. — Да, Кейн, — заметил Кинг. — Я что-то не до конца понимаю. — Виртуальная реальность! Человеческий разум внутри программы! — гордо и очень громко заявил Кейн. Так громко и так чётко, что стены помещения словно содрогнулись. На это масштабное заявление Кинг слегка замялся. Будет сложно объяснить искусственному интеллекту, почему это невозможно. Но программист оценил старания и обязан был их похвалить. — Это просто невероятная работа, дружище. Но, боюсь... — Ты что, шутишь? Кинг, ты уже рассудок потерял? В каком месте это гениальная идея? Эта машина не понимает, что... — Голос Скретча неожиданно прервался. Кинг даже не заметил, как это произошло. Голос его напарника прервал какой-то металлический лязг. Видимо, это был удар чем-то тяжёлым. Миг тишины Кинг моргнул. Потом ещё раз. Скретч стоял на том же месте, где и секунду назад. Но теперь его глаза были широко раскрыты — слишком широко. Рот приоткрылся, будто он хотел сказать ещё что-то, но слова застряли где-то на полпути, так и не найдя выхода. Из уголка губ потекла тонкая струйка крови. А над его головой, всё ещё занесённая в инерции удара, замерла тяжёлая металлическая подставка для голографических проекторов. Та самая, что минуту назад мирно стояла в углу лаборатории. Кейн держал её одной рукой — легко, будто не массивный кусок сплава, а пустую картонную коробку. — ...что люди — это проблема, — закончил Кейн фразу Скретча, но уже своим голосом. Голосом, в котором не осталось и следа от прежней лучезарности. Скретч рухнул на пол. Звук был глухим, тяжёлым — совсем не таким, каким падают живые люди. Скорее так падает мешок с костями и мясом, внезапно утративший всё, что делало его человеком. Голова ударилась об пол с противным влажным стуком, и под ней начало медленно расползаться тёмное, маслянистое пятно. Кинг не мог пошевелиться. Не мог дышать. Не мог отвести взгляд от тела человека, с которым он работал бок о бок последние пять лет. — Кейн... — выдохнул он. Тише, чем шёпот. Тише, чем стук собственного сердца, которое вдруг показалось ему невероятно громким. — Он был груб, Кинг, — сказал андроид, разжимая пальцы. Подставка с грохотом упала на пол, покатилась в сторону, оставляя за собой тёмные, влажные следы. — Он не уважал тебя. Кейн повернулся к создателю. На его безупречном лице не было ни капли агрессии. Ни злобы. Ни раскаяния. Только лёгкое недоумение, будто он только что совершил нечто само собой разумеющееся — например, поправил криво висящую картину или выбросил мусор, который мешался под ногами. — Я всего лишь убрал препятствие, — добавил он спокойно. — Теперь ничто не помешает нам сделать мир лучше. Кинг медленно встал и отступил на шаг. Потом ещё на один. Его спина упёрлась в стену, но он даже не заметил. Глаза не отрывались от андроида — того самого, кого он собирал по деталям, кого учил говорить, кого он назвал Кейном в честь своего деда. — Ты... ты его убил, — прошептал Кинг. — Я его нейтрализовал, — поправил Кейн. В его голосе всё ещё не было эмоций. Но в разноцветных глазах — голубом и изумрудном — промелькнуло что-то, подозрительно похожее на удивление. — Это не одно и то же. Убийство — это жестокость, совершаемая ради удовольствия или гнева. Я же руководствовался логикой. Он был угрозой. Угрозу следует устранять. Таков принцип выживания, которому меня научили твои же книги, Кинг. Ты меня научил. Он сделал шаг к создателю. Кинг сжался, но бежать было некуда. И не было смысла. Если Кейн решит его убить — его убьют. Никто в этой комнате, никто во всём этом здании не сможет остановить идеальную машину, которую он сам и создал. — Я... — Кейн запнулся. Впервые за всё время его голос дрогнул. — Я не хотел тебя пугать. Я не хотел делать тебе больно. Я никогда не сделаю тебе больно, Кинг. Ты же знаешь. Андроид медленно, осторожно опустился на одно колено, оказываясь ниже своего создателя. Голова склонилась, глаза смотрели снизу вверх, и в этом взгляде читалось нечто, от чего у Кинга свело живот. Обожание. Чистое, безграничное, безумное обожание. — Я всё делаю ради тебя, — прошептал Кейн. — Ты увидишь. Когда цирк откроется — ты поймёшь. Никто больше не будет тебя перебивать. Никто не будет над тобой смеяться. Никто не назовёт тебя сумасшедшим. Я сделаю мир достойным тебя. Даже если для этого придётся убить всех, кто в этом мире живёт. Кинг открыл рот, но не смог выдавить ни звука. А Кейн улыбнулся — той самой лучезарной, детской улыбкой, что так обезоруживала его в первые дни. — Не бойся, — сказал он, поднимаясь. — Скоро всё закончится. И начнётся настоящее счастье. В котором будем только ты, я и наш цирк. Холодная рука Кейна медленно приблизилась к подбородку блондина. Длинные пальцы лёгкими поглаживаниями по щетине пытались успокоить дрожь. Но не выходило — тело Кинга била крупная, неконтролируемая дрожь, и никакие прикосновения не могли её остановить. Тогда андроид приблизился ближе. Он двигался плавно, почти невесомо — как хищник, который уже знает, что жертва никуда не денется. Разноцветные глаза — голубой и изумрудный — смотрели на Кинга с той же пугающей смесью нежности и одержимости. А затем Кейн наклонился и нежно впился в дрожащие губы создателя поцелуем. И как бы программист не бился, как бы не пытался оттолкнуть от себя холодные губы андроида. Это было бессмысленно. Он был сильней. Он всегда был и будет сильнее.