Поле

Вова вышел из подъезда, зябко передёрнул плечами, натянул поглубже вязаную шапку-петушок. На нём болоньевый плащ под ним, тельняшка. Холод пробирает до костей Он идёт через дворы к знакомому пустырю. Там, за школой, заливают каток, но справа есть футбольная коробка. Летом там гоняют в «стенку», а зимой стоит мёртвая тишина. Сетка на заборе висит клочьями, кое-где порвана и безвольно треплется на ветру. Вова пролез в дыру, подошёл к штанге. Достал из-за пазухи мяч, потёртый, советский, из кожзама, накачанный так, что звенит. Кинул куртку прямо в сугроб у углового флажка. Вышел на центр поля. Под ногами хрустит снег. Пнул мяч, тот тяжело покатился по утрамбованному снегу, чуть подпрыгивая на замёрзших кочках. Вова побежал за ним, пытаясь вести, но ноги разъезжаются. — Ну ёбаный в рот, — выдохнул он пар в воздух, едва не пропустив мяч в сугроб. Он остановился, пнул по воротам. Мяч, описав дугу, шлёпнулся в снег перед линией. Удар. Ещё удар. Вова ходит по полю, пинает мяч то левой, то правой — Ну, давай, сука... — прошептал он, делая шаг назад. Разбежался и врезал по мячу со всей дури. Кожаный шар, тяжелый от влаги, полетел к воротам, шлепнулся в грязь и замер, даже не докатившись до линии штрафной. Вова побежал за ним, снова ударил, и снова. Каждый удар выбивал из-под кед комья земли. — Слышь, пацан! — вдруг донеслось сзади. У забора стояли двое. Местные, из соседнего двора. — Дай мяч погонять. Вова обернулся. Глаза сузились. — Идите на хуй отсюда, — бросил он ровно, без злобы, как само собой разумеющееся. — Поле занято. — Че ты сказал, петушара? Вова положил мяч на землю. Сердце забилось чаще, от злости, которая копилась все утро. Он шагнул к забору. — Я сказал, валите на хуй, пока я вам мяч в рожу не засадил. Че, проблем хотите? Парни переглянулись. Вова был не крупнее их, но в его взгляде читалось что-то такое, от чего связываться не хотелось. Отморозок. Таких в Казани в 86-м уважали. — Ладно, ссыкун, сиди тут один, — буркнул один из них, и они пошли прочь, сплевывая под ноги. Вова посмотрел им вслед, потом снова перевел взгляд на мяч. Подошел, поставил его на воображаемую точку пенальти. Он ударил. Мяч пулей влетел в ворота, ударился о гнилой щит и отлетел обратно в грязь. Вова подставил ногу, остановил его, и, не вытирая пота со лба, снова ударил Вова даже не заметил холода. Он вообще нихуя не замечал вокруг. Только мяч, только ворота и только одна мысль, которая долбила по черепу сильнее, чем его кед по кожаному боку мяча. "Кащей... Сука ты, Кащей..." Вова с разбега врезал по мячу. Тот тяжело полетел в снежной крупе, шлепнулся в грязь у самых ворот и замер, будто издевался. Вова побежал за ним, тяжело дыша. Перед глазами стояла душная качалка, пропахшая потом и железом. Как он зашел туда. Как все стихло. Разговор в качалке, о том что Кащей обул мать молодого пацана, который только пришился, что Кащей перестал видеть берегов, когда Вова ушел в Афган, что взял и предал принципы улицы, которую они строили. Всё пошло по пизде. — Сука! — заорал он в пустоту, посылая мяч в ворота. — Сука-а-а! Он бегал по раскисшему полю, скользил, падал, вставал и снова бил. Куртка валялась в луже, снег залеплял лицо, смешиваясь с потом. В голове крутилось одно и то же: "Я думал, ты другой... Я думал, ты остался тем Кащеем... Тем, кто учил меня стоять за своих... А ты... Ты, блядь, продался... И этот... Демид... Какой нахуй Демид?! Откуда он взялся?! Трется возле тебя, в глаза заглядывает..." Вова остановился, тяжело дыша, упершись руками в колени. Снег таял на спине, под тонкой майкой. — Я думал, все будет, как раньше... — прошептал он в мокрую землю. — Приеду... А ты... Ублюдок ты, Кащей. Ублюдок... Он выпрямился, поднял мяч, прижал его к груди и замер, глядя в одну точку. Снег облепил его волосы, плечи. А за забором, в тени тополей, стоял Кащей. Он курил, прикрывая ладонью огонек от снега, и смотрел, как Вова мечется по полю. Как пинает мяч с такой злостью, будто хочет пробить им дыру в небе. Как падает, встает и снова бьет. Кащей молчал. Только смотрел, но папироса в пальцах дрожала. Чуть-чуть. Совсем незаметно. Он видел, как Вова замер с мячом в руках. Как снег залепил ему лицо. Вова уже не бегал. Он просто стоял в центре, тяжело дыша, чувствуя, как пот на спине стынет. Злость никуда не делась, она просто устаканилась, превратилась в тяжелый, ноющий ком где-то под ложечкой. Он пнул мяч, со всей дури, в сторону забора. Мокрый кожаный шар тяжело полетел в белесую пелену снегопада, описал дугу и покатился к сетке. Вова лениво побрел за ним. И вдруг замер. Чьи-то руки, просунувшись сквозь ржавую ячейку рабицы, ловко поймали мяч. Остановили его, прижав к мокрой земле. Вова поднял глаза. За забором, в дорогом, уже намокшем плаще, на который снег ложился, не тая, стоял Кащей. Вова смотрел на него и не верил своим глазам. Мысль была одна, тупая и бессильная: "Какого хуя?" Кащей смотрел в ответ. Спокойно, тяжело, не мигая. Потом, не спеша, выдернул мяч из ячейки, перекинул через забор обратно на поле. Мяч глухо шлепнулся в грязь в паре метров от Вовы. Кащей обошел калитку, толкнул скрипучую дверцу и шагнул внутрь. Пошел прямо на Вову, не сворачивая. Вова стоял, как вкопанный. Ноги будто приросли к земле, только губы шевельнулись, выдавили хрипло: — Ты... ты че тут делаешь? Кащей не ответил. Подошел ближе. Вова почувствовал запах, хороший одеколон, табак. Кащей нагнулся, поднял мяч одной рукой, покрутил его, глядя Вове в глаза, и небрежно, почти лениво, кинул его куда-то в сторону, к воротам. — Посмотреть на тебя захотел, — наконец произнес Кащей. Голос ровный, низкий. — Посмотреть, как ты тут бесишься. Вова дернулся, будто от пощечины. Вся злость, вся боль утра, вся обида, которую он только что выбивал из себя ударами по мячу, плеснула через край. — Иди на хуй отсюда! — выкрикнул он в лицо Кащею. Голос сорвался ещё сильнее. — На хуй иди, понял?! Че ты приперся? Любоваться? Кащей не двинулся с места. Только уголок губ дрогнул в усмешке. Он стоял в метре от Вовы, и вся его фигура выражала такую спокойную, уверенную силу, что Вову затрясло. Кащей шагнул еще раз. Вова уже почти уперся спиной об проволку. Кащей уперся руками в ржавую проволоку по обе стороны от Вовы, нависнув над ним. — Толкни меня, — тихо сказал Кащей, глядя ему прямо в глаза. — Толкни, Адидас. Если тебе правда так неприятно то, что я делаю. Вова смотрел на него. На это лицо, которое столько лет помнил, которое снилось, которое он ненавидел сейчас так, что сводило скулы. Руки сжались в кулаки. Он мог ударить. Мог оттолкнуть. Мог заорать. Но Кащей вдруг чуть наклонился, и Адидас почувствовал горячее дыхание на своей шее. А потом губы. Мокрые, теплые, влажные от снега. Прикоснулись к коже там, где бешено колотилась жилка. У Вовы перехватило дыхание. Весь воздух из легких вышибло одним этим движением. Он дернулся, уперся ладонями Кащею в грудь Кащей медленно, не отрываясь, целовал его шею. Скользил губами выше, к подбородку, к уголку рта. Снег падал на них обоих, таял на разгоряченной коже. Вова выдохнул. Длинно, хрипло, с каким-то всхлипом. Глаза защипало. Он зажмурился и выдавил из себя сквозь зубы, почти простонал: — Никита... блядь... Кащей услышал. Услышал свое имя, произнесенное не злобно, не с ненавистью, а с чем-то другим, чему Вова сам не мог найти названия. Кащей чуть отстранился, провел ладонью по мокрой щеке Вовы, стирая снег или слезы, поди разбери, и снова прильнул к его лицу. Целовал закрытые веки, мокрые брови, переносицу, губы Кащей поднял руку и медленно, почти осторожно, положил ладонь на шею Вовы. Пальцы легли на затылок, сжимая мокрые от снега волосы, поглаживая кожу под ними. Большим пальцем Кащей провел по напряженной жилке на шее, чувствуя, как бешено колотится пульс. — Глупый... — выдохнул Кащей ему в губы, не отрываясь от лица. Целовал мокрые брови, закрытые веки, переносицу, скулы. — Глупый пацан... — Отпусти... — прошептал Вова без всякой веры в свои слова. — Не могу, — Кащей прижался губами к его виску, замер так на секунду. Голос у него вдруг стал хриплым, чужим, не таким, как в качалке. — Ты хоть знаешь, Вова, как я скучал по тебе? Как я ждал, когда ты вернешься? Вова дернулся, открыл глаза, попытался заглянуть в лицо Кащею. — Чего? Ты... ты в качалке... — Заткнись, — перебил Кащей, но без злости. Ласково так, устало. — Ты пришел и начал мне предъявлять. А я смотрел на тебя и думал только об одном: как бы заткнуть тебя поцелуем, чтобы ты перестал нести эту херню. Чтобы просто замолчал и был рядом. Вова сглотнул. Горло перехватило спазмом. — Эти два года, — продолжил Кащей, не отрывая взгляда от его глаз, — были самыми тяжелыми в моей жизни, Вова. Ты там, в Афгане, под пулями... Я каждую ночь думал, вдруг принесут похоронку. Каждую ночь, сука. Я тут с ума сходил. А ты приезжаешь и сразу с кулаками лезешь. Вова смотрел на него и не узнавал. Это был не тот холодный, чужой Кащей из качалки. Перед ним стоял Никита. Тот самый, которого он помнил, которого тайно любил все эти годы. — Никита... — выдохнул Вова Он больше не мог стоять на месте. Рванулся вперед, обхватил Кащея за шею, прижался всем телом. Вова принялся целовать его лицо жадно, торопливо, сбивчиво. Лоб, щеки, подбородок, уголки губ. — Я тоже... я тоже скучал... — зашептал он лихорадочно между поцелуями. — Каждый день, Никита, каждый день думал о тебе. Как вернусь, увижу, прижмусь... Я так хотел тебя видеть, так хотел... Он всхлипнул, уткнувшись носом в щеку Кащея. — Я думал, ты меня забыл... Думал, тебе похуй... А ты... а ты с Демидом этим... — Никого нет, кроме тебя, — перебил Кащей, прижимая его крепче. — Демид, это пешка, мусор. Мне никто не нужен, Вова. Только ты. Вова застонал. Глухо, сдавленно, уткнувшись лицом в шею Кащея. Руки его сжимали плечи Кащея с какой-то отчаянной силой — Я хочу тебя, — выдохнул Вова куда-то в кожу, горячо, прерывисто. — Никита, я так хочу тебя... Ты даже не представляешь... Кащей чуть отстранился, взял лицо Вовы в ладони. Посмотрел в глаза. Долго, пристально, с такой нежностью, от которой у Вовы подкосились колени. Потом наклонился и поцеловал. Не жадно, не торопливо. Медленно, глубоко, языком проводя по нижней, прикусывая слегка, снова целуя. Вова замер, а потом ответил. Робко сначала, неумело, а потом все смелее — Пойдём, — хрипло сказал он, беря Вову за руку. Вова кивнул, не в силах говорить. Ноги плохо слушались, когда он нагнулся, подобрал с земли свою мокрую, грязную куртку. Схватил её в охапку и пошёл за Кащеем, не отпуская его руки. Кащей тащил его через дворы быстро, почти бегом, не обращая внимания на редких прохожих, на косые взгляды бабок у подъезда. Вова спотыкался, но шёл, чувствуя, как в штанах становится тесно от одного только вида спины Кащея, от его широких плеч. Подъезд, лестница, этажи. Кащей открыл дверь ключом, втащил Вову внутрь, захлопнул ногой. Кащей развернул Вову, прижал спиной к стене и снова впился в его губы. Жадно, глубоко, с рычанием. Руки шарили по мокрой одежде, стаскивали куртку с плеч Вовы, бросали на пол. — Никита... — выдохнул Вова в перерыве между поцелуями. Кащей не дал ему договорить. Подхватил под задницу, одной рукой, легко, будто Вова ничего не весил, и понёс в комнату. Вова обхватил его ногами за талию, вцепился руками в шею, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле. Кащей аккуратно, но настойчиво опустил Вову на мягкое сиденье, сам навис сверху. Руки его нетерпеливо рвали мокрую одежду. Стянул с Вовы тельняжку, отбросил в сторону. Теперь Вова лежал перед ним голый по пояс, с блестящей от влаги кожей, с выступающими рёбрами, с узкими бёдрами. Кащей замер на секунду, глядя на него. — Красивый... — выдохнул Кащей. — Какой же ты красивый, Вова... Он наклонился и припал губами к его шее. Целовал, покусывал, втягивал кожу, оставляя влажные дорожки. Одновременно шептал на ухо, горячо, прерывисто: — Я каждую ночь тебя представлял... Каждую ночь, сука... Лежал один и думал, как ты вернёшься, как я тебя раздену, как буду трогать... Вова выгибался под ним, закусывая губу, чтобы не застонать в голос. Но когда рука Кащея скользнула вниз, нащупала ширинку на мокрых трениках, расстегнула пуговицу, он всё равно всхлипнул. Кащей засунул руку ему в штаны. Пальцы сомкнулись вокруг горячего, твёрдого, пульсирующего члена. Вова дёрнулся, выдохнул рвано: — Никита... блядь... — Тихо, тихо... — Кащей начал двигать рукой. Медленно, дразняще, сводя с ума. Губы его продолжали шептать в самое ухо, — Я так хотел тебя... Так скучал... Думал, с ума сойду, пока ты там... под пулями... А ты тут, живой, горячий... Мой... Вова уже не сдерживался. Стон вырвался из груди громкий, хриплый, отчаянный. Он вцепился руками в плечи Кащея, выгибаясь навстречу его ладони. — Никита... не могу больше... — выдохнул он, зажмурившись. — Терпеть не могу... Я так хочу тебя... Всё это время... каждую ночь... блядь... сделай что-нибудь, а то я сейчас... Он не договорил. Кащей снова накрыл его рот поцелуем, заглушая очередной стон, а рука его задвигалась быстрее, ритмичнее, доводя Вову до оргазма. Кащей оторвался от Вовы, тяжело дыша. Он встал и одним движением стянул через голову мокрую кофту, отбросил её на пол. Торс, сухие жилистые мышцы, старые шрамы, тёмная дорожка волос, уходящая вниз. Вова смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Член стоял колом, упираясь в мокрые треники, дыхание сбилось, в голове шумело. Кащей наклонился, стянул с Вовы мокрые кеды, бросил их на пол. Потом стащил треники вместе с трусами. Вова остался голый, разгорячённый, мокрый от пота. Кащей провёл ладонью по его бедру, сжал, довольно хмыкнув. — Лежи, — хрипло сказал он и поднялся. Вова проводил его взглядом. Кащей пошёл к тумбочке, на ходу расстёгивая джинсы. Спустил их вместе с трусами, шагнул, освобождаясь от одежды. Вова видел его со спины, широкие плечи, узкую талию, крепкие ягодицы. И член, уже твёрдый, напряжённый, впечатляющий. У Вовы перехватило дыхание. Член дёрнулся, выбросив каплю смазки на живот. Кащей обернулся, поймал его взгляд, усмехнулся: — Нравится смотреть? Вова сглотнул, кивнул, не в силах говорить. Кащей подошёл к дивану, держа в руке маленький пузырёк. Сел рядом, выдавил на ладонь прозрачную жидкость, согрел в пальцах. Потом наклонился и взял Вовин член в руку. Вова выдохнул сквозь зубы, когда прохладная смазка коснулась горячей кожи. Кащей провёл ладонью несколько раз, равномерно распределяя, от основания до головки, специально задерживаясь, надавливая большим пальцем на уздечку. — Блядь... — выдохнул Вова, запрокидывая голову. Кащей убрал руку. Поднялся, перешагнул через Вову, навис над ним. Потом медленно, глядя в глаза, опустился сверху. Направил Вовин член рукой, приставил к себе. И начал садиться. Медленно. Невыносимо медленно. Вова чувствовал, как горячая, тугая плоть раздвигается, принимая его. Как Кащей напряжён, как мышцы его дрожат от усилия. Как он закусил губу, сдерживая стон. — Никита... — выдохнул Вова, сжимая пальцами его бёдра. Кащей сел до конца, замер, давая себе привыкнуть. Сверху вниз смотрел на Вову, глаза тёмные, зрачки расширены, дыхание рваное. — Помнишь? — спросил он тихо, с хрипотцой. — Помнишь наш последний раз? Вова смотрел на него снизу вверх, гладил большими пальцами выступающие тазовые косточки, чувствовал, как внутри Кащея пульсирует жар. — Помню... — выдохнул он. — Перед отправкой... В качалке.. — Да, — Кащей чуть качнул бёдрами, Вова застонал. — Я тогда думал... что не увижу тебя больше... — А я... — Вова сжал пальцы сильнее, помогая Кащею двигаться, — я каждый день... каждый день, блядь... в Афгане... Кащей начал двигаться медленно, плавно, находя ритм. Вова положил руки ему на бока, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как скользит влажная кожа. — Я в душ ходил... — продолжил Вова, задыхаясь от движений, от того, как туго, как плотно внутри Кащея. — Каждый вечер... становился под воду... и дрочил... — Ох... — выдохнул Кащей, ускоряясь. — Думал о тебе... — Вова уже почти кричал, голос срывался в хрип. — Как ты надо мной... Как внутри... Как пахнешь... И дрочил, блядь, пока рука не отваливалась... Кащей застонал в голос. Громко, откинув голову назад, открывая длинную шею. Движения стали резче, глубже . — Вова... — простонал он, — Вова, я сейчас... — Давай... — Вова сам был на пределе, чувствуя, как напряжение скручивается в тугой узел где-то внизу живота. — Давай, Никита... Кащей опустил голову, посмотрел на Вову. Глаза мутные, почти безумные. Двинулся ещё раз, особенно глубоко, и замер, чувствуя, как Вова внутри него дёрнулся, забился, наливаясь жаром. — Вот так... — выдохнул Кащей, чувствуя, как точка накрывает его самого. — Вот так, Вова... Кащей застонал. Громко, хрипло, уже не сдерживаясь. Тело выгнулось, мышцы свело судорогой оргазма, и он кончил, разбрызгивая горячее прямо на грудь и живот Вовы. Несколько долгих мгновений он сидел на Вове, содрогаясь и ловя ртом воздух, чувствуя, как внутри всё пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. — Нихуя себе... — выдохнул Вова снизу, глядя на него затуманенным взглядом. Кащей медленно, с трудом поднялся. Член Вовы выскользнул из него, оставляя чувство пустоты. Кащей завалился рядом на диван, тяжело дыша, грудь вздымалась, пот градом катился по лицу, по шее, стекал в ложбинку между ключиц. Тело горело, каждая мышца дрожала от перенапряжения. Он повернул голову к Вове, посмотрел на него. Тот лежал такой же разбитый, мокрый, разморённый, с блестящими глазами. — Знаешь... — начал Кащей, всё ещё пытаясь отдышаться. Голос хриплый, срывающийся. — Ничего не изменилось, Вова. Два года прошло, а ощущения... такие же, как и раньше. Те же, блядь. Вова повернул голову, встретился с ним взглядом. — Те же? — переспросил тихо. — Те же, — Кащей усмехнулся устало. — Так же хорошо, так же... правильно. Как будто и не было этих двух лет пиздеца. Он замолчал, глядя в потолок. Потом снова повернулся, в глазах зажглась какая-то мальчишеская, озорная искра. — Слушай... А надо будет, когда лето придёт... — он хмыкнул. — Заняться этим на футбольном поле. Вова сначала замер, осмысливая. А потом рассмеялся. Громко, от души, запрокидывая голову. Смех разлетался по комнате, выгоняя остатки напряжения. — Ты ебанулся, Никита? — сквозь смех выдохнул он. — На футбольном поле? Под сеткой этой? — А что? — Кащей улыбнулся, довольный его реакцией. — Место памятное. Где встретились сегодня. Вова перестал смеяться, но улыбка осталась. Он повернулся на бок, придвинулся ближе к Кащею, провёл ладонью по его мокрой груди. — У нас, Никита, — сказал он тихо, глядя ему в глаза, — много ещё мест будет, где мы этим займёмся. Много, блядь. Я тебе обещаю. Вова наклонился и поцеловал его. Кащей прикрыл глаза, отвечая на поцелуй, и рука его легла Вове на затылок, притягивая ближе.