в безграничном нью-йорке…

— почему снова? — жаркий шепот в губы. в репетиционной комнате душно. в репетиционной комнате душно и полумрак давит своим весом на каждую частичку тела. в репетиционной комнате душно и громко звучат барабаны, когда неаккуратная юношеская рука опускается на них в порыве страсти. в репетиционной комнате душно и на мягком диванчике невозможно дышать, потому что по всем стенам тянутся поцелуи, каждая струна натягивается тихим выдохом и мягко соприкасаются тела. два черных пиджака валяются на скрипучем полу, а кончики галстуков неуверенно стараются сплестись, пока ловкие пальцы предпринимают отчаянные попытки ослабить их узлы. — не думай об этом, — ладони ложатся на чужое лицо. они осторожно приподнимают его и два горячих взгляда сталкиваются в немых вопросах друг к другу. прерывистое дыхание обоих смешивается с шумом за окном: нью-йорк не спит, он никогда не затихает, и плевать, на каком вы этаже, и плевать, как хорошо вы прячетесь. он в каждой клеточке, он в каждом уголке. хисын смотрит загнанным олененком. он растерянно разглядывает сидящего на нем джейка, руками водит по его прямой спине, сминая белую рубашку, он почти задыхается, но ответных слов найти не может. и губы приоткрывает так жалобно, как будто вот-вот заплачет, хотя внутри всё горит, внутри всё буквально разрывается от продолжающихся ожогов чувствами, собственными чувствами, которые, казалось бы, делают его слабым и одновременно придают сил. он, наверное, может объять пламенем весь мир, чтобы к чертям собачьим испепелить человечество, не оставив ровным счетом никого. испепелить человечество, чтобы убившись с ними уничтожить в себе любой намек на палящее безумство, заставляющее целовать жадно, протяжно и горько.  у хисына теплая кожа, полыхающие щеки, сладкие губы и страх сделать что-то не так. а у джеюна — только чувство. оно вьется откуда-то из груди извилистым красным, обвивает тонкую шею, вяжет по запястьям и пальцам, обнимает за плечи и тянет, тянет ближе и ближе к разгоряченному телу другого. вынуждает нежной линией провести по линии челюсти, сжать затылок, а потом притянуть к себе и касаться, касаться, касаться до влажных звуков, сбитых стонов и шелестом проносящейся фразы «тише». оно страшное, хитрое, но, что хуже всего — огромное.  такое, что вдвоем они наверняка могли бы сжечь не землю, а всю вселенную. разом. не задумываясь, не обговаривая, вот просто взять и сжечь, вжавшись в объятия друг друга. им это ничего не стоит. а взаимность? стоит? джеюн отстраняется на пару сантиметров и хисын жмурится от движения на его бедрах. любая махинация сейчас кажется спусковым крючком. он обхватывает чужие запястья, не позволяя шиму убрать ладони с его лица и тихо сглатывает, когда замечает блеск в глазах напротив. такой чарующий, невыносимый, безумный блеск, который возникает исключительно для хисына. никто кроме него не может его увидеть, разглядеть глубже, ощутить всем телом, абсолютно каждой его частью. для других это невозможно, а для хисына — почти мучительно, потому что крохотные искры, играющиеся в расширенных зрачках, заставляют хотеть большего, и ли сомневается, что он вообще имеет хоть какое-то право на подобные вещи. — прошу, не отталкивай, — у джеюна режущий шепот. он переходит на едва слышный, а потом внезапно становится громким и впивается в кожу как сотни маленьких иголок. — пожалуйста, хисын…  второй закрывает веки просто чтобы не видеть. не видеть, как трепещут чужие ресницы в немой мольбе, не видеть, как быстро вздымается грудная клетка, не видеть острые ключицы, открытые расстегнутыми пуговицами. он закрывает веки просто чтобы не ощущать. но разве можно не ощущать, как пальцы на щеках гладят их мягко-мягко, как тело ерзает на бедрах, как горячие губы оставляют россыпь поцелуев на шее, разве можно не ощущать всё рвение, желание, все чувства того, кто напротив? у него получается не видеть, но не ощущать — не выйдет никогда. — ты не можешь больше прикрываться нашей передружбой, своими отношениями с саной, репутацией, — джеюн выдыхает, когда хисын расцепляет хватку на его запястьях. он опускает ладони на плечи парня, немного надавливая на них. — мы давно перешли черту, слышишь?…  о, да, хисын слышит. отлично слышит и это ещё одна деталь, которую он никак не заткнет. слышать можно даже через крепко зажатые уши. «перейти черту» вообще понятие растяжимое. хисын перешел ее еще тогда, когда впервые доверил джеюну слезы. они в тот день всё текли и текли по горящим щекам, они прятались в маленьких трещинках на губах, они крохотными каплями падали на футболку и шим осторожно их сцеловывал, прижимая согруппника к себе. он обнимал его так, словно это их последний раз, а ли жался, он жался со всем своим чувством и не мог успокоиться, умоляя джеюна не уходить. в тот вечер сана позвонила ему пять раз. «перейти черту» понятие само по себе необычное. хисын забыл нарисовать ее обратно ещё тогда, когда появился на пороге студии взвинченный и злой, почти сломал микрофон, перессорился с каждым участником по отдельности, едва не порвал все струны на электрогитаре, послал мир к черту, а потом упал в объятия джеюна, стоило им остаться вдвоем. он легко стер ее ногой, когда с удовольствием ответил на чужой поцелуй, произошедший на этом диванчике; он легко стер её ногой, когда позволил пальцам в осветленных волосах оттянуть голову назад и открыть доступ к шее.  в ту ночь сана не услышала ни одного честного ответа на вопрос почему он ей не написал. «перейти черту» понятие безумное. хисын понял всю катастрофу лишь тогда, когда ощутил насколько сильно влюблен. она обрушилась на плечи внезапно, почти пришибла к полу и хисын задыхался от каждой мелкой детали. от чужого смеха, от широкой улыбки, от мягкого австралийского акцента, от утонченных пальцев на гитарных струнах или клавишах, от нежных губ на своих, он задыхался от всего шим джеюна в целом и это становилось невыносимым. это становилось чем-то сродни смертной казни, потому что хисын вполне ясно осознавал, насколько давно он чувствует. она должна была сцеловывать его слезы, она должна была успокаивающе водить ладошками по лицу, она должна была заставлять сердце предательски замирать, она должна была собирать на себе всё внимание, а он, в свою очередь, должен был мечтать о её поддержке. бежать к ней со всех ног, если плохо, тянуться за поцелуем первым, если злится, боготворить, восхищаться, писать песни, но он не делал ничего из этого. ровным счетом. зато для шим джеюна, его коллеги — да. в тот день сана плакала в его объятиях из-за их расставания, а хисын гладил, гладил и гладил её спину, чувствуя, как внутри все разрывается из-за вины и страха. и джеюн не знает. не знает обо всем этом, не подозревает даже, что хисын уже месяц как не жмется сквозь сомнение к женскому телу, уже месяц как не заходит в чат «сана» и уже месяц как бежит от него. джеюн не знает о расставании, но он чувствует и этого хватает, чтобы сойти с ума. — я не могу, джеюн. собственный голос звучит дико. он виснет между ними шатким мостом, потому что шим вновь подается вперед, едва услышав хоть что-то от старшего. хисын взглядом скользит по его груди, шее, по таким родным губам и мечтает умереть прямо здесь. когда блеск зрачков очаровывает снова, заманивая в глубину кофейной радужки, хисыну хочется громко заплакать. зачем он это сделал? — но почему?… — потому что ты мужчина. кто, черт его побери, обрушил на полыхающий огонь тысячи литров воды? джеюн не двигается.  он просто молча смотрит, запоминая каждую черту. он просто молча чувствует, а его кадык предательски дергается. пальцы на плечах сжимаются чуть крепче, чем минутой раньше, грудная клетка прекращает носиться вверх-вниз так отчаянно и быстро, да даже растрепанные руками хисына волосы как будто в одно мгновение становятся опрятнее, аккуратно обрамляя лицо. джеюн превращается в собранного участника известной в нью-йоркских кругах группы, поющей в роскошных барах, джеюн превращается в обычного студента и джеюн, в конце концов, превращается в того, кого хисын увидел в самый первый раз — в незнакомца. но хисын не оказывается готовым к самому страшному. к блеску. чем дольше ты смотришь в чужие глаза, тем больше деталей ты в них замечаешь. может, где-то там у самого зрачка есть небольшая родинка или один оттенок коричневого переходит в другой потемнее? может там есть то, чего ты никогда не видел у других, может там есть то, что привяжет тебя к этим глазам, оставит в них навсегда? наверное да, такое точно существует, но неужели никто никогда не задумывался о том, как легко… потерять? перестать видеть? ослепнуть? джеюн прячет. он моргает пару раз и когда его ресницы в очередной раз взлетают, открывая холодный взгляд, хисын с ужасом осознает, что блеска больше нет. он где-то там, глубоко, в дебрях темного цвета, он проваливается, не собираясь выглядывать, а его обладатель только выдыхает в ответ на это. он делает это специально.  специально прячет. — ты мне лгал. — нет, джеюн, нет… нет, джеюн, я лгал и лгу себе. и, да, лгу тебе. прямо сейчас. — не говори «нет», хисын. признайся хотя бы здесь, — и вопреки всему этому, джеюн бесконечно гладит затылок. ему больше не интересны плечи, нет, обе ладони теперь сзади на шее и он ласкает, ласкает, ласкает, прячась.  хисын не дышит. больно, когда пожар беснуется внутри настолько сильно, что ты можешь спалить всю вселенную, но больнее, когда он потухает, потому что тлеет. и тлеет до истерики, до страшного долго. полумрак в комнате становится еще более давящим. за спиной джеюна — барабанные установки, синтезатор, гитара, их валяющиеся пиджаки, чьи-то важные бумаги и окно. а за окном — нью-йорк. молчащий, впервые молчащий нью-йорк. вот бы он порвался шумом прямо сейчас. или хисыну всё кажется? или хисыну всё кажется и там по-прежнему гудят друг другу машины, переговариваются люди, играют уличные музыканты и манхэттен живет в своем привычном темпе, живет отдельно от всех остальных и восторгается этим? шим возвращает внимание на себя: его длинные пальцы ложатся на линию челюсти хисына. они снова пересекаются глазами и ли млеет под этим прикосновением, думая о жизненной необходимости прекратить происходящее, и в конце концов, все равно сдается, потому что джеюн его целует. целует, приоткрывая рот, целует обхватывая нижнюю губу своими, целует оглаживая лицо, шею, целует, перебирая волосы и ластясь ближе. он позволяет каждой частичке их безумных чувств переплестись между собой, он не скрывает от хисына ни одного выдоха, и движения, он осторожно толкается вперед, а хисын крепко сжимает его талию, перетягивая инициативу на себя. жадно, ненасытно кусает, проводит языком, притягивает ближе, ладонями исследует спину и с благоговейным ужасом дергается от тихого стона прямо в губы. сейчас он звучит особенно отчаянно, особенно умоляюще, он звучит так словно джеюн и телом и душой клянется навсегда остаться здесь, на этом крохотном диванчике в их старенькой студии.  хисын влажными касаниями переходит на щеки, нос, глаза, ключицы и всё внезапно становится понятно: он не может. не выживет без нежной кожи под пальцами, не выживет без горько-сладких поцелуев, он не сможет показать свои настоящие эмоции кому-то ещё, у него никогда не получится почувствовать так же сильно, как сейчас и, может, плевать на всё остальное? о чем можно думать, когда джеюн вскидывает голову, чтобы хисыну было удобнее зубами цепляться за каждый участок шеи? господи, каким образом размышлять, если в твоих запутавшихся волосах правят чужие пальцы, бережно массирующие кожу? как люди способны на мыслительный процесс, когда всё тело — оголенный нерв или точно такой же провод, которого коснешься и всё, верная смерть? хисын не хочет, не может, не хочет, не может думать.  он чувствует. — джеюн, — тихо тянет он. жалобно, невыносимо. куда-то в ключицу, которую прикусил секунду назад.  джеюн приподнимает его подбородок пальцами и, черт, сколько уже длится этот полный сумасшествия момент?бесконечность? хисыну даже кажется, что он видит промельк блеска и от подобного хочется биться головой о стену. интересно, джеюн слезет с него, чтобы он мог спокойно выкинуться с седьмого этажа? — не лги себе, хисын, — они смотрят друг другу в глаза. алые, запыхавшиеся, растрепанные снова, но только в отличие от хисына джеюн теперь самый хладнокровный человек на земле. — не лги. ты не умеешь врать. на этих словах он соскальзывает с чужих колен, тактично отворачиваясь, ловко затягивает галстук обратно (хисын может наблюдать за этим исключительно со спины, но кому как не ему знать, что джеюн правда делает это ловко), и поднимает пиджак. тот выглядит слегка запыленным, но шим быстро справляется с этим, просто отряхивая его. избавляется от лишнего… ли чувствует себя в абсолютном проигрыше.  он же правда совершенно не умеет врать. губы горят от произошедшего, низ — тоже. хочется сделать хоть что-нибудь, хоть слово бы сказать, но хисына как будто парализовало чем-то отвратительным, липким и мерзким. это отвратительное, липкое, мерзкое не дает ему встать с дивана, не дает подлететь к джеюну со спины, вжаться ласково, прошептать что-то сопливое из разряда «пожалуйста, будь только моим», а потом ощутить, наконец, полноценность, но… если уж на то пошло, оно не дает ему принять себя и вообще не позволяет… жить. жить так, как хочется, а не так, как нужно. текущие по щекам слезы в их самый первый раз были следствием мыслей о себе. вся злость, сорванная на остальных участниках, была следствием мыслей о себе. все подлые по отношению к сане действия были следствием мыслей о себе. все последние полгода — одно большое следствие мыслей о себе. причем в самом широком значении этого «о себе». в какой момент поцелуи саны стали жечь в смысле жечь? отдавать горечью не страстной, а неприятной, в какой момент они приняли такую грязную, дискомфортную форму? почему гладить её изгибы становилось всё сложнее, почему красивое лицо теперь казалось не любимым, а просто как с глянцевой обложки? а было ли оно вообще любимым? а не всегда ли он избегал касаний, не всегда ли избегал слов о любви, не всегда ли думал, что совсем не может ей доверять? не всегда ли хисын представлял на её месте кого-то другого? кого-то… кого-то с блестящими глазами, тонкими запястьями и пухлыми губами, всегда растянутыми в широкой улыбке. не всегда ли он был на её месте? хисын ненавидел. ненавидел себя, ненавидел свое отношение к сане, ненавидел нехватку мужества для расставания, ненавидел ускоряющееся сердце, стоило джеюну обменяться с ним взглядами, ненавидел тянущее чувство внизу живота, когда он изменял своей девушке. ненавидел девичьи слезы, текущие из-за него градом, ненавидел разочарованный взгляд джеюна и ненавидел отвратительное, липкое, мерзкое.  страх. хисын ненавидел, ненавидит и будет ненавидеть страх. в особенности перед самим собой. хлопает дверь, сообщая, что в студии остался один единственный человек. и скрипит пол, обозначая, что он совершенно несчастен. он закрывает лицо руками, протяжно выдыхая. что делать дальше? впадать в истерику? ехать к бывшей? бежать за джеюном? обратиться к психологу? как вообще поступают люди в таких ситуациях, если закрывать глаза на всякие мелодрамы? или… или так и поступают, как в мелодрамах? что-то вроде «прости, я всегда хотел быть с тобой, просто у меня дикая внутренняя гомофобия, потому что воспитание играет большую роль в жизни человека и всё такое прочее»? а оно точно должно звучать именно так? хисын не знает. он поднимается с диванчика, на негнущихся ногах подходит к своему пиджаку, одиноко лежащему в углу, поднимает его и невидящим взглядом рассматривает каждую пылинку. вспоминает, как быстро вещь оказалась там внизу, стоило джеюну его коснуться, вспоминает, как на мгновение промелькнула и так же мгновенно улетела мысль, что всё потом будет грязным. всё начиналось… хорошо? всё начиналось… чудесно. всё начиналось так, как хисын всегда мечтал. и не должно закончиться. он надевает пиджак стремительно. избегает своего отражения в зеркале напротив, спешит перевязать галстук, сглатывает каждые тридцать секунд и, в конце концов, вылетает из студии, забыв там напрочь всё. свою сумку, например. впрочем… навряд ли там было что-то важнее джеюна. и вот нью-йорк живет уже в тысячу раз активнее. он подгоняет каждой песчинкой, вылетевшей из-под подошвы, торопит матами людей, которых хисын случайно пихает в плечи, гонит накренившимся шпилями небоскребов, вопит в спину порвавшимися струнами уличных музыкантов, толкает злобно лающими собаками. даже закатное солнце, ласкающее лицо своими лучами, не греет, а прямо-таки обжигает, намекая на важность дела. хисын, наверное, начинает понимать, как себя чувствуют вампиры. он не знает, сколько пробыл в студии один: счет времени сбился абсолютно. по-ощущениям — что-то между вечностью и миллисекундой, но хисын склоняется к первому, потому что он страдал… достаточно долго. настолько, чтобы размазать всю подводку на глазах и натереть кожу на запястьях. настолько, чтобы понять, как сильно ему всё это нужно. бар неподалеку от пятой авеню заметен издалека. вокруг него курят сигаретки важные студенты, смеются изящно одетые девушки, останавливаются дорогие такси, но все знают, что внутри — полный разгром. как бы там не пытались жить роскошно и аристократично, молодая натура все равно врывается наружу и группы играют всё что угодно, но только не подходящую фортепианную музыку. хисын вот отлично помнит, как они пели там арктик манкес: тогда у каждого участника взяли номер телефона. тогда появилась сана. тогда джеюн кинул на него особенно долгий взгляд. тогда хисын впервые выдохнул как никогда тяжело. а сегодня девочки исполняют леди гагу. и хисын хорошо знает, как сильно шим хотел пойти послушать. в баре душно. на небольшом танцполе как резаная шумит толпа, поддерживая любимую солистку. бас-гитаристка на фоне активно притоптывает ногой, клавишница улыбается во все тридцать два, напевая себе под нос, и… хисын потерянно водит взглядом с конца этого сборища… и… а! вот джейн, стоящая на уголке сцены и посылающая фанатам воздушные поцелуи. она ловко крутит в руках барабанные палочки, подумывая, в кого бы из преданных слушателей запустить их этим вечером. хитрая, хитрая как лисица. в баре душно и среди всей толпы нет джеюна. в баре душно и джейн наверняка знает, где он, потому что она его подруга. хисын раздраженно фыркает. он расталкивает всех локтями, кидает извинения направо-налево, заверяет кого-то, что не собирается флиртовать с барабанщицей и, тем более, солисткой («что за вопросы вообще пошли?!»), на пару мгновений даже вливается в общий поток, но довольно быстро вырывается из него, пробираясь всё ближе к нужному месту. он вылетает к самому углу сцены спустя пару минут и, тяжело дыша, вскрикивает: — джейн! девушка оборачивается мгновенно. её лицо освещается, она машет ему рукой и быстро присаживается на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. высокий хвостик из длинных волос забавно покачивается за её головой. у хисына мелькает мысль, что это можно было бы с успехом использовать как гипноз. — какие люди! отдать тебе палочки? — она хихикает. солистка уже почти до конца отдышалась, у хисына критично мало времени.  — без обид, джейн, я не буду их целовать. барабанщица мелодично смеется без какого-либо намека на негатив. все знают, что она любит подобные шутки (или не шутки?). девушка облизывает накрашенные губы и склоняет голову. — я тебя ещё в толпе заметила, ты так отчаянно пробирался. что-то случилось? — ты не видела джеюна? — джеюна? — брюнетка удивленно приоткрывает рот. — а он… он зашел ещё в самом начале и… — солистка начинает говорить в микрофон, мол, ну что, ребята, зажжем по новому кругу? джейн поворачивает на неё голову, пытаясь сообразить быстрее. — поздоровался и… и куда-то сел, не танцевал сегодня… не знаю, вряд ли он ушел, попрощался бы наверное, а так… поищи его? на последних словах девушка уже вытягивается в стоячее положение, отходя к своей барабанной установке. она потерянно смотрит на хисына, а тот только благодарно кивает ей. в зале так в зале, не помеха в любом случае. ему стоило бы изначально посмотреть на диванах и за барной стойкой… он выскальзывает из толпы, вдыхая забитый воздух. в этом помещении не так уж и много столиков, за которыми можно устроиться да и хисын знает, что джеюн любит места поглубже. он уверенно вышагивает туда, пытаясь решить, как ему лучше подойти к этому вопросу, но, в поисках родного силуэта, не приходит ни одной здравой мысли. все какие-то… глупые? эгоистичные?  о, может просто стоит принять факт того, что вся эта ситуация сама по себе слегка эгоистичная? хисын даже задумывается над тем, что, вероятно, нельзя так делать — отказывать фразой «потому что ты мужчина», а потом врываться спустя время и признаваться в вечной любви. с другой стороны, кому как не ему пора начинать говорить честно? если не с другими, то хотя бы с самим собой, а с самим собой это ещё тяжелее. впрочем… дело времени. и работы. хисын, вот, делает шаг. знакомые очертания виднеются на диванчике у столика в самой тиши, как можно дальше от сцены. джеюн в мягком свете тусклых ламп активно печатает что-то на своем телефоне, переодически прикусывая губу. его пиджак лежит рядом, галстук снова ослаблен, а на лице играют блики и невозможно, до критичного невозможно понять, какое у него настроение. хисын замирает в тени. он оглядывается на выступающих девушек, переводит взгляд на увлеченного своими делами бармена, у которого выдалась свободная минутка, глазами возвращается к джеюну и ему становится очень страшно. страх ползет по телу вязкой жижей, он щекочет позвоночник и шею мурашками, нитками проходится по губам, а ещё руки приклеивает к туловищу и ноги заставляет подогнуться. ли чувствует себя марионеткой собственных эмоций, он почти до конца убеждается в своей немощности, но прежде чем это заставит его развернуться и твердым шагом уйти прочь из шумного бара, джеюн отрывается от телефона и поднимает голову прямо в сторону хисына. они оба не двигаются. и глаза джеюна поблескивают в этой мягковатой тусклости. он смотрит с немым вопросом «хватит ли мужества?», он не выдает своего волнения ни в едином жесте, он выжидает, глядя на коллегу завороженно. у того совершенно никаких мыслей. шаг. второй. третий. мягкая поверхность диванчика прогибается под весом хисына. он садится в нескольких сантиметрах, нервно играется с кромкой пиджака и ничего не говорит, всем телом ощущая нечто искрящееся со стороны другого. хочется чего-нибудь выпить или, может, поцеловаться, но для начала нужно сказать. нервно, приглушенно. честно. и они молчат. молчат дальше, молчат первую, четвертую, шестую минуту. джеюну на телефон приходит уже пятое уведомление, которое он успешно игнорирует, а хисын смотрит куда угодно, но только не на него. девушки на сцене придумывают устроить какой-то розыгрыш, у бармена всё же начинается наплыв клиентов, лампочка подмигивает им со столика и все, совершенно все двигаются. а они остановились. минут десять назад. хисын тарабанит пальцами по диванчику. он не знает как начать, не знает, как заставить себя открыть рот, он не знает, что принято делать в таких случаях. в голове всё сразу — джеюн, леди гага, отношения, поцелуи, важные слова, голубая лагуна и сладкий мохито. оно не складывается в цельную картину, из этого всего нужно вычленять что-то одно, а бесконечные фразы водят и водят хороводы, в конце концов просто превращаясь в страх. хисын напрягает слух, улавливая со сцены звучание бас-гитары и его вдруг озаряет безумной мыслью. — crawling back to you, — бормочет он. пальцы начинают отбивать знакомый им обоим ритм. — э-э… maybe i’m too busy being yours to fall somebody new?… «ползу обратно к тебе» — как никогда точно, ли хисын, просто в яблочко. он напевает. напевает как в романтичном, мать вашу, фильме, который строится на клише и ему почти не стыдно. пропуская половину слов, хисын чувствует, что это единственный способ, который заставляет его заговорить. высказать, а не спрятать в себе, как он обычно делал. это единственный способ, от которого он не испытывает дикое чувство страха, разрастающееся по телу. разве что… легкую нелепость. но и та быстро заглушается, когда он слышит справа знакомый мотив: — do i wanna know, if feeling flows both ways?  — i just wanna be yours. secret i have held in my heart, are harder to hide than I thought… хисын едва не плачет от того, что делает.  — хисын, — тихий голос шима пускает мурашки по шее. — повернись и посмотри на меня. пожалуйста? ли осторожно поворачивает голову и они сталкиваются блестящими взглядами. джеюн, судя по его выражению лица, не прекращает чувствовать ни на секунду, а хисын не знает куда себя деть. он рассматривает каждую черту, вспоминая умоляющее «прошу, не отталкивай», он мечтает провести ладонью по чужой щеке, прошептав «прости, я не оттолкну», хочет обнять самым крепким образом или, например, поцеловать нежно-нежно, но заместо всех своих желаний он лишь говорит: — мне страшно, джеюн. за спиной шима орет толпа, поздравляя победителя фанатской лотереи. — мне страшно… я не… я никогда не сталкивался с подобным, но ты перевернул всё с ног на голову и обратно… хисын зажмуривается. как, боже, как подобрать слова?  — ты показал мне, что такое чувство. истинное, огромное, которое заполняет человека полностью, понимаешь? просто… черт… черт, я расстался с саной ещё месяц назад, когда понял, насколько сильно влюблен, джеюн, но я так боюсь принимать это до конца, что каждый раз парализует и… он не договаривает.  джеюн со всей силой впечатывает его в себя, прижимая крепко-крепко. он носом утыкается в шею, пальцами сжимает пиджак на спине, дышит бесконечно горячо, огнем или, возможно, сигаретным дымом с нотками шоколада. внутри оранжевыми всполохами ползут быстрые нити, внутри всё снова беснуется, стоит им воссоединиться и выдохнуть вот так одновременно куда-то в изгибы друг друга. взаимные чувства стоят песен, взаимные чувства стоят слов, взаимные чувства стоят чувств. — i wanna grab both your shoulders and shake, baby, snap out of it, — шепчет джеюн. — пожалуйста, давай… давай вместе справляться с этим. мне не страшно, но я хочу побеждать твой страх раз за разом, потому что он ужасно мешает. и тебе и мне. пожалуйста, разреши мне быть рядом, хисын. — я не хочу запрещать. прости… прости меня за то что сказал тебе в студии, слышишь? — он пальцами поглаживает затылок шима и вдыхает сладкий запах чужого тела. — если мы будем рядом, то… справимся, да? — только при условии того, что будем стараться. в баре душно. до одури. — пойдем. д о  о д у р и. на улице прохладно. курящие студенты разбежались, дорогие такси уехали и изящно одетые девушки спрятались в баре, потому что по прогнозу должен был хлынуть вечерний дождь.  на улице прохладно и хисын, вытягивая своего парня в теплый свет уличного фонаря, нежно целует его, обхватывая лицо руками. он чувствует. и то, как всколыхнувшийся внутри страх затыкается мягкими губами, и то, как на шею падают первые капли, и то, как джеюн смеется в поцелуй, отвечая на него со всей возможной лаской. хисын слышит, как манхэттен замирает посреди своей активной жизни, чтобы дать им время, хисын сходит с ума от мягкой кожи под ладонями и осознания, что он теперь не один со своим ужасом, хисын, в конечном итоге, существует только тут. в этом полном осторожности моменте, когда они спустя десять минут отношений, три песни арктик манкес и полгода безумства наконец могут целовать друг друга как возлюбленные, а не коллеги или как там ещё можно было это делать…  — пойдем обратно в студию, — губы в губы, касание к касанию. — я оставил там сумку.  ответа не находится. только рука, сжавшая его ладонь и смелый шаг вперед. и блеск.

***

— если мы сейчас переспим и расстанемся сразу после этого, то нам все равно придется ежедневно видеться в университете и на репетициях. немного неловко. — как правило, люди целуются молча. — а как же дерти талк? — тут из дерти талка только слово «переспим». — ну хисын.