Ересиарх

Человек лукавый, человек нечестивый ходит со лживыми устами, мигает глазами своими, говорит ногами своими, дает знаки пальцами своими; коварство в сердце его: он умышляет зло во всякое время, сеет раздоры (Притч. 6:12–14). Порядок не является чем-то данным — он не существует сам по себе, как не существует сама по себе власть, — он всегда есть следствие чужих решений, аккуратно соблюдаемых ритуалов, страхов и опасений, воплощённых тем, кто достаточно терпелив, чтобы наблюдать, и достаточно хладнокровен, чтобы не вмешиваться раньше времени. Говорят, порядок нужно поддерживать — но если вам приходится бегать вокруг костра с озабоченным видом и подбрасывать дрова, значит, вы изначально инвестировали в неправильный вид хаоса — и теперь суетитесь, чтобы не признавать ошибок. Том Реддл любил порядок за его предсказуемость — потому что она есть не что иное, как власть над временем, над следующим словом, над следующим шагом, и тот, кто умеет узнавать людей достаточно хорошо, никогда не окажется в ситуации, которую не предвидел. Люди, как он давно понял, куда проще любых заклинаний: их не нужно учить, не нужно запоминать сложные формулы, не нужно даже особенно стараться — достаточно один раз узнать, кем именно человек хочет быть, и дальше он сам будет подыгрывать, повторять нужные слова, сам будет путаться в расставленных сетях, принимая их за собственные мысли. Иногда Том думал, что люди, в сущности, ужасно одинокие существа, которые всю жизнь ищут кого-то, кто скажет им, что они правы — и готовы отдать за это почти что угодно. — Ты сегодня чётче повторял движения, — мягко произнёс Том, слегка наклонив голову, делая комплимент, стоящий ему некоторого усилия, — не потому что это было неправдой, а потому что его мальчик напротив хотел услышать больше всего на свете. Том никогда не тратил искренность на тех, кто не умеет отличить её от лжи. Мальчик вспыхнул и поспешно расправил плечи — предсказуемо, как рефлекс, как собака, которая слышит звон миски, — эта похвала была признанием, которого он жаждал, крупица одобрения, которую он желал подобрать неделями и теперь прятал, боясь выронить. — Правда? — Если ты перестанешь пытаться произвести впечатление и сосредоточишься на результате, будет ещё лучше, — добавил Том уже с лёгкой строгостью. Ему кивнули. Том никогда не унижал открыто, потому что унижение вызывает желание превзойти — рождает тихую злобу, которую люди подкармливают годами, — и, отступив на шаг, он скользнул взглядом по остальным. Каждый из них был понятен: маленькие слизеринцы, ожидающие его помощи с учёбой, как птенцы в гнезде, неспособные летать и просто открывающие рот в ожидании червячков, зависимые от этих крох внимания красивого старосты, шепчущиеся с восхищением обо всём, что он делал, — и, что особенно занятно, совершенно не осознающие, что их восхищение давно перестало быть чувством и превратилось в привычку, в нечто, от чего они сами уже не могли бы отказаться без ощущения потери. Том в ответ улыбался и кивал. Иногда даже позволял себе чуть опустить взгляд, изображая лёгкое смущение — этот жест он однажды подсмотрел у мальчика в приюте, который умел разжалобить воспитателей лучше других, всегда получал добавку и никогда не мыл посуду, и взял его на вооружение с холодной практичностью. Им это нравилось — верить, что он будто бы не до конца понимает, какое впечатление производит, потому что это делало их преданность искреннее. Они позволяли себе быть обманутыми, и, что куда важнее, не чувствовали подвоха. Скромный, — говорили они. Вы меня переоцениваете, — отвечал он. И они смеялись, принимая эту ложь за одобрение своего поведения, за радость обладания возможностью просто позвать Том — и красивый, умный шестикурсник поможет им во всём, объяснит, не накричит, не унизит. Это было, пожалуй, самое забавное: они ценили в нём то, чего в нём не существовало, и именно поэтому были так надёжны — образ, которому ты предан, никогда не разочарует, в отличие от реального человека. Реддл коротко попрощался с второкурсниками и направился на ужин, второй день учебного года всегда был суматошным, а он с самого утра только и делал, что разговаривал с людьми, и от постоянной улыбки на лице у него болела голова. Рядом с ним в Большом зале почти сразу оказался Абраксас — человек, которого Том ценил за наблюдательность и аристократический цинизм, позволявший тому смотреть на мир достаточно трезво, чтобы не раздражать: Малфой никогда не притворялся, что любит людей, просто тщательно следил за тем, чтобы они об этом не догадывались. — То-ом, — протянул Абраксас с видом человека, которому невыносимо лень делиться новостями, хотя на самом деле он, судя по всему, с самого начала ужина шатался по замку в поисках Реддла — и теперь, найдя, наслаждался паузой, предвкушая, — как тебе новенький? Говорят, его сегодня распределят. Эванс, кажется. Перспективный парень. Том не сразу ответил, пытаясь вспомнить хоть что-то об Эвансе — прощупывая память в поисках зацепки, рода, связей, слухов, хотя бы имени кого-то, кто мог бы знать этого мальчика, — и не находил совершенно ничего. — Не неси чушь, Малфой, — спокойно решил Том. — Может, он вообще грязнокровка. Абраксас усмехнулся, но не отступил. — Он высокий, темноволосый, наш ровесник, — добавил он тише, с предвкушением. — Думаю, он симпатичный. Том некоторое время просто смотрел, пытаясь понять, действительно ли Абраксас только что свёл разговор о новом ученике к тому, красив ли тот, и убедившись, что именно так и было, почувствовал лёгкое, почти брезгливое недоумение. — Ты готов запасть на любую смазливую мордашку, — холодно уточнил Том. — Это делает тебя похожим на остальных. Но он всё же посмотрел — скорее из общего любопытства, которое гибкий ум испытывает к новым переменным в знакомой системе, нежели из интереса к конкретному парню. Ученик у распределяющей шляпы напротив преподавательского стола выглядел неправильно, не совпадая с ожиданиями. Слишком высокий, слишком собранный, без той напряжённости, с которой люди обычно стоят перед целым залом, когда все на них смотрят — а все смотрели. Большинство первокурсников в этот момент либо вцеплялись в мантию обеими руками, либо пытались казаться безразличными с таким очевидным усилием, что это выглядело жалко. Шляпа опустилась Гарри на голову и замолчала. Зал начал гудеть, но Том уже не слышал шума — он смотрел, пытаясь понять, что именно его не устраивает в этом Эвансе. — Нет, — заговорила вдруг шляпа. Том замер. За шесть лет головной убор никогда не делился своими размышлениями с залом — она называла факультет, иногда роняла что-то едкое о характере или виденных ею предках, но не отвечала ученику вслух. — Я знаю, чего ты хочешь, — продолжила шляпа. — Но ты понимаешь, что это не имеет значения. По залу прошёл шёпот. Желание ученика всегда имеет значение — не решающее, но учитываемое, это часть порядка: выбор как иллюзия участия, как способ смягчить принуждение, как инструмент, позволяющий распределению восприниматься не как приговор, а как совпадение. Конечно, никто не скажет этого первокурсникам вслух, но это секрет полишинеля и не более. Том медленно вдохнул. Либо перед ним ученик, чьё внутреннее устройство настолько однозначно, что не оставляет пространства для интерпретации, — но тогда шляпе незачем это проговаривать, она просто назвала бы факультет. Либо речь идёт о чём-то другом. — Гриффиндор, — резко сказал парень из-под шляпы. — Отправь меня на Гриффиндор. — Нет, — сказала шляпа. — Ты уже не смелый львёнок. «Уже». Это слово Том не пропустил. Шляпа оценивает потенциал, а не прошлое — она не оперирует категориями «был», только «есть» и «может стать». Применить «уже» к новому ученику значило либо допустить ошибку, либо знать о нём что-то принципиально иное. Шляпа не допускала ошибок — это Том знал точно, потому что проверял, когда ему было тринадцать и он потратил три вечера в библиотеке в поисках задокументированных случаев неправильного распределения: не нашёл ни одного. — Профессор, — голос Гарри стал резче, и он теперь смотрел на преподавательский стол — на Дамблдора с каким-то странным отчаянием, на Диппета с обречённостью человека, который осознаёт, что апелляция к директору — это последний аргумент, и он тоже не сработает. — Я прошу вас. — Шляпа принимает решение, — спокойно сказал Диппет. — Это невозможно, — добавил Дамблдор, и в его голосе не было привычной уверенности, которая всегда немного раздражала Тома. — Слизерин, — разозлённо произнесла шляпа, и затем, после короткой паузы, добавила с едва уловимой насмешкой: — Гарри Певерелл. Певерелл. Том перевёл взгляд на Слизнорта — и увидел живой, настоящий интерес, направленный не на него, не на Реддла, который шесть лет был лучшим учеником на курсе и привык к тому, что взгляд декана в Большом зале рано или поздно возвращается к нему, — а на нового мальчика. Впервые за шесть лет. Рядом Абраксас что-то говорил — восхищённо, кажется, или удивлённо — но Том его уже не слушал, потому что думал об одном: порядка на его факультете с этого дня не будет.

***

Том не любил, когда его звали без причины — не потому что дорожил временем в каком-то сентиментальном смысле, а потому что такое приглашение почти всегда означало, что цель есть, просто её намеренно не сообщают. Дамблдор часто звал без причины. Это само по себе было стратегией. Кабинет был обставлен с продуманной небрежностью, которую Том давно решил считать инсценировкой: каждая вещь находилась не там, где должна, а там, где производила нужное впечатление — стопки книг у края стола, несколько предметов явно личного характера, оставленных на виду с позиции «мне нечего скрывать», пространство, созданное для доверия и вызова желания честного разговора без формальностей. Том помнил, как однажды в приюте воспитательница миссис Коул переставила мебель в своём кабинете так, чтобы дети садились к окну спиной, — она говорила, что так теплее, но на самом деле просто убирала источник отвлечения. У Дамблдора принцип был тот же. — Реддл, мальчик мой, — мягко произнёс Дамблдор, складывая руки на груди, — благодарю, что нашёл время. Фраза была вежливой, но функционально избыточной: у старосты нет опции не «найти время», когда его зовёт преподаватель, и они оба это прекрасно знали. А значит, вежливость была началом разговора, в котором всё подаётся как добровольное, и этим психологически затрудняет отказ. Эффективный приём. Том пользовался им сам. — Полагаю, причина достаточно серьёзная, профессор, — ответил он спокойно, занимая предложенное место и выпрямляясь, чтобы выглядеть уважительно, будто он неотрывно смотрит в рот преподавателю трансфигурации и готов вникать в каждое его слово. Дамблдор смотрел на него дольше, чем требовалось — эту привычку Том давно изучил: затягивать паузу до момента, когда большинство людей начинают заполнять тишину словами, выдавая либо неуверенность, либо избыточную готовность понравиться. С Томом это не срабатывало, потому что тишина не вызывала у него дискомфорта — она давала ему время подумать, и он пользовался ею с таким же удовольствием, с каким Дамблдор пытался ею давить. — Скажи, Том, — наконец произнёс профессор, — тебе никогда не казалось, что ты живёшь в несколько… замкнутом мире? Что твой круг общения, при всём его многообразии, всё же ограничен одним факультетом? Том едва заметно приподнял бровь: вопрос был нейтральным, но достаточно конкретным, чтобы быть введением к чему-то ещё. — Я живу в мире аквариумных рыбок, сэр, — ответил он после короткой паузы. — Предсказуемых, ограниченных и убеждённых, что стеклянные стенки — это горизонт. Вне Хогвартса, конечно. Поэтому мой факультет очень важен для меня. Он сказал это раньше, чем успел оценить, стоит ли, — ответ вышел слишком образным, и Том поставил себе за это оценку «троль». Дамблдор улыбнулся услышав именно то, что ожидал, это было неприятно. — Но тебе ведь шестнадцать, мой мальчик, — мягко сказал он. — Я подумал — возможно, ты захочешь завести собственную рыбку. Дамблдор счёл излишним тщательно скрывать намёк. — Перестаньте, профессор, — сказал Том, и в голосе появилась твердость, которую он придерживал для случаев, когда разговор начинал тратить его время. — Я прошу вас. Дамблдор не отреагировал, он вообще редко вёл себя логично, что было либо признаком исключительного самообладания, либо чем-то весьма близким к намеренному издевательству. Том до сих пор не выбрал окончательно, хотя склонялся ко второму. — Новый ученик, — продолжил Альбус — оказался в не самой простой ситуации. Он хотел на Гриффиндор, как ты, вероятно, заметил. «Хотел» — слабоватое слово для того, что было в Большом зале. — Он обучался дома — в условиях, которые едва ли можно назвать простыми. Война, изоляция, отсутствие нормального круга общения среди сверстников — всё это не самая лучшая подготовка к жизни в большом замке с несколькими сотнями учеников, которые уже успели выстроить свои иерархии и неписаные правила. Том слушал, кивал, содержание было понятно, а вот цель — всё ещё нет. Его не обвиняют, не запрещают, не приказывают. Его вводят в контекст. Зачем? — Шляпа приняла решение, — ответил он, — и это решение не обсуждается. — Обычно — да, — легко согласился Дамблдор. — Но в данном случае я чувствую некоторую вину. Слизерин — не тот факультет, на котором мальчику без связей, без готовности к определённым играм, без понимания здешних правил будет легко. — И вы полагаете, — медленно произнёс Том, — что я должен компенсировать ему недостаток социализации. — Я полагаю, — мягко сказал Дамблдор, — что ты — единственный, кто сможет сделать это эффективно. Лесть. Грубая, почти демонстративная, рассчитанная на то, чтобы создать обязательство: ты согласился с оценкой — значит, должен ей соответствовать. — Ты — староста Слизерина. Твои однокурсники тебя уважают. Ты умешь направлять людей, а Гарри не похож на остальных — ты это уже понял. Том не ответил. Он не собирался подтверждать очевидное и не собирался отрицать его — оба варианта давали Дамблдору больше, чем молчание. — И именно поэтому, — закончил Дамблдор, — ему потребуется кто-то, кто введёт его в курс дела. Кто-то, кто понимает, как устроен ваш факультет, и кто заинтересован в том, чтобы он оставался управляемым. Вот оно. Не просьба о доброте — апелляция к интересу. Говорят, что помогать нужно бескорыстно, но эти люди, либо не понимают, что делают, либо получают что-то такое, что не принято называть вслух. — Я не нянька, профессор, — спокойно сказал Том. — Нет, — согласился Дамблдор. — Ты куда более амбициозен. Но именно поэтому ты не позволишь возникнуть беспорядку на Слизерине. Это было точным наблюдением, которое Том предпочёл бы не слышать, потому что когда тот, кого ты не уважаешь, говорит о тебе что-то верное, это раздражает несоразмерно сильнее, чем если бы он ошибся. — Я прослежу, — сказал Том наконец. Просто констатация намерения, которое он и без того собирался реализовать. Дамблдор кивнул, будто ожидал именно такого ответа — и это раздражало, потому что подразумевало, что Том сделал именно то, что от него ожидали, а значит, был предсказуем. Когда Реддл вышел из кабинета и закрыл дверь с чуть большим усилием, чем требовалось, он размышлял, что именно Дамблдор знает о Певерелле, чего не сказал ему; почему счёл нужным привлечь именно его; и не означает ли просьба присмотреть на самом деле нечто куда менее безобидное.

***

Флимонт Поттер не собирался никого впечатлять. Во всяком случае, он повторял себе именно это, возвращаясь из кладовой в класс зельеварения с учебником под мышкой и баночкой бобов в руке. Учебник был весь исписан рукой матери: на полях стояли карандашные пометки, короткие и точные, иногда с маленькими стрелками к тексту, иногда просто слова — «осторожно», «не торопиться», «здесь важно» — и Флимонт читал их так же внимательно, как сам текст, потому что мать вообще редко говорила много, и эта пара слов на странице иногда стоили целого урока. Однажды он попробовал проигнорировать пометку «не торопиться» — котёл взорвался и покрасил потолок в грязно-зелёный цвет, который не отмывался ещё две недели. Больше он не пробовал. Зелье, которое он собирался варить, называлось довольно скучно — стабилизирующий концентрат, стандартное зелье третьего уровня — но в книге, которую дал ему отец перед началом учебного года, было описание его модификации, позволявшей менять базовую температуру реакции за счёт замены одного ингредиента на другой, из-за чего зелье приобретало принципиально иные свойства — а в нужных руках и коммерческую ценность, о чём отец сказал вскользь. Флимонт прочитал эту страницу раз двадцать и был почти уверен, что понял. Слизнорт, конечно, сказал бы, что он ещё слишком мал, — Слизнорт говорил это каждый раз, когда Флимонт приходил к нему с чем-то нестандартным, с той снисходительной доброжелательностью, которую взрослые проявляют к детям, чьи амбиции им кажутся трогательными, но несвоевременными. Флимонт не обижался, потому что давно понял, что Слизнорт уделяет внимание строго в соответствии с тем, что считает перспективным прямо сейчас, а не через несколько лет, — что само по себе было интересной чертой характера для человека, который преподавал зельеварение, где большинство зелий требовали именно терпения и ожидания. Перспективный для него означало уже сейчас производящий впечатление. Том Реддл производил впечатление уже сейчас — Флимонт замечал это, когда они оказывались в одном помещении, и Слизнорт смотрел на Реддла, как на любимую вещь в коллекции. Флимонт таковой не был. Он толкнул дверь класса зельеварения и остановился на пороге. В классе уже кто-то был. Высокая фигура у его рабочего стола — с закатанными рукавами, склонившаяся над его котлом, — с сосредоточенным спокойствием, которое Флимонт сразу почувствовал, но не смог бы объяснить словами: человек делал не что-то сложное, требующее напряжения, а что-то привычное, что требовало только внимания. Флимонт сразу понял, кто это, потому что в Большом зале на него смотрел весь Хогвартс, и некоторых людей запоминаешь с первого раза. Того, кто хотел попасть к нему на факультет и не попал. Певерелл. — Ты неправильно считаешь, — сказал Гарри, не оборачиваясь. Флимонт застыл. — Я… что? — Время, — Гарри кивнул на его котёл. — Ты начал отсчёт от момента, когда стал резать, а нужно от момента, когда смесь начала менять цвет. Это разница примерно в сорок секунд, и именно она сдвигает температурный пик — отсюда и реакция, которую ты, вероятно, уже видел раньше. Флимонт видел. Котёл взрывался, хотя он не мог понять почему, и говорил об этом Слизнорту, а тот ответил «не торопитесь, мистер Поттер» и ушёл пить чай с Реддлом. Гарри говорил уверенно, без той поучительной интонации, с которой старшие обычно объясняли Флимонту очевидные вещи, — не снисходя, не демонстрируя превосходство, а просто сообщая факт, как будто Флимонт был вполне способен его воспринять и применить, что само по себе ощущалось странно — Поттер привык, что объяснения звучат как одолжение. Он подошёл ближе, чуть не запнувшись о собственную мантию, и посмотрел на котёл. — Я читал, что температура на этом шаге некритична, — сказал он, чуть неуверенно, потому что не был уверен, что прав. — В книге написано обобщённо, — объяснил Гарри, наконец поворачиваясь, — для стандартного рецепта это действительно некритично. Но ты варишь модификацию, и там ингредиент реагирует иначе: он чувствителен к температурному градиенту, а не к абсолютному значению. — Он указал на поверхность котла. — Видишь вот эти пузырьки? Флимонт увидел. И в тот же момент понял, что не заметил бы сам — не потому что не смотрел, а потому что не знал, что именно искать. — Если добавишь сейчас, — продолжил Гарри, — реакция будет слишком быстрой, и у тебя будет либо очень бледное зелье, либо просто грязь на потолке, в зависимости от того, сколько именно ты добавишь. — Однажды уже было на потолке, — признался Флимонт. — Поэтому ты здесь вечером, — сказал Гарри без осуждения. Он взял нож, не спрашивая и несколькими точными движениями раздавил горстку бобов. — Попробуй так. Он отошёл к окну, давая Флимонту пространство, не нависая над плечом с видом проверяющего. Флимонт сделал, как ему показали. Зелье не взорвалось. Не зашипело. Цвет начал меняться плавно, именно так, как описывалось в книге, и Флимонт смотрел на это с ощущением, которое возникает, когда долго пытаешься открыть замок, и вдруг понимаешь, что просто держал ключ не той стороной. — Спасибо, — выдохнул он. Гарри пожал плечами — коротко, без интереса к благодарности. — Ты сам всё сделал. Это было неправдой, но Флимонт не мог возразить, потому что в этой фразе не было ни желания присвоить чужой результат, ни жеста великодушия, ни поучения. Это звучало просто как мнение. Как будто Гарри действительно так думал и просто решил это сообщить. Флимонт посмотрел на него внимательнее — с детской бесцеремонностью, которую ещё не научился прятать. Тёмные волосы, усталые глаза, никакого желания нравиться, никакой показной небрежности, ни одного из тех сигналов, которые люди обычно посылают, когда хотят произвести впечатление. И вдруг — совершенно нелогичная мысль: «Он похож на отца». В том, как объясняет, как не заставлял чувствовать себя маленьким. Есть такое выражение — «хороший учитель», — и люди обычно понимают под ним человека, который умеет объяснять, но Флимонт думал, что хороший учитель — это прежде всего тот, кто объясняет так, будто ты и сам мог бы дойти до этого, просто не успел, и отец был именно таким. — Мой отец, — сказал Флимонт, прежде чем успел решить, стоит ли говорить это вслух, — он тоже Гарри. Генри, официально, но все зовут Гарри, уже столько лет, что он и сам, кажется, забыл про Генри. — Он помолчал. — Ты не его родственник случайно? Просто… — продолжение звучало глупо, и он это понимал, а говорить глупости вслух — это особый вид смелости, которой у него пока хватало не всегда. — Не знаю. Показалось, наверное. Гарри на секунду замер. — Нет, — сказал он. Ответ вышел слишком быстрым и слишком коротким для такого вопроса — как будто был заготовлен заранее. Флимонт кивнул. — Я Флимонт, — сказал он, на всякий случай, потому что в суматохе с котлом, кажется, не представился как следует. — Поттер. Гарри посмотрел на него чуть дольше, чем требовалось для простого знакомства, — не оценивающе, а как-то иначе, как смотрят на что-то, что уже знали, но неожиданно видят вживую. В этом взгляде появилось что-то тёплое — не мягкость и не жалость, а что-то похожее на узнавание. — Знаю, — тихо сказал он. И Флимонт вдруг почувствовал то, что редко чувствовал в Хогвартсе — и вообще, пожалуй, не так часто, как хотелось бы: что рядом с этим человеком спокойно, что не нужно ничего доказывать, не нужно торопиться быть умнее или старше, чем ты есть. Это было странным, немного пугающим, и Флимонт решил, что думать об этом будет потом. Дверь открылась, и в класс вошёл Слизнорт — на ходу начиная говорить: — А, мистер Поттер, я надеюсь, вы не… Он осёкся на полуслове, увидев котёл. Потом медленно перевёл взгляд на Гарри, и его улыбка изменилась: стала шире, живее, приобрела оттенок неподдельного удовольствия, который Флимонт видел у него нечасто и который обычно означал, что перед ним оказался кто-то действительно ценный. — Мистер Певерелл, — произнёс он с явным удовольствием, — Я так хотел вас видеть. Добро пожаловать на наш факультет.