Неловкое признание

      — Мисс Вай?       Стук в дверь был негромким, осторожным, словно человек по ту сторону боялся потревожить кого-то лишний раз. Потом последовала короткая пауза и еще два вежливых удара.       — Мисс Вай, доброе утро. Я принес чистую одежду.       Голос слуги доносился будто издалека, сквозь сон, сквозь теплую тяжесть раннего утра. Вай не сразу поняла, где находится. Несколько секунд она лежала неподвижно, уткнувшись щекой в прохладную подушку, и сонно хмурилась, пытаясь вытащить себя из вязкой дремоты, и только после поняла, что в комнате уже светло.       Солнечный свет уже пробрался в комнату. Он лежал на полу длинными золотистыми полосами, цеплялся за края мебели, за бархатную спинку кресла у окна, за тонкие молочные шторы, колыхавшиеся от летнего ветра. Где-то снаружи, за приоткрытой балконной дверью, негромко щебетали птицы.       — Мисс Вай? — повторили за дверью.       — Ммх... еще пять минут... — сонно пробормотала она в подушку.       Голос у нее был хриплый после сна.       Она перевернулась на спину, не открывая глаз, и машинально провела рукой по второй половине кровати.       Ладонь скользнула по прохладной простыне.       Пусто.       Она замерла и медленно открыла глаза.       Конечно. Кейтлин уже встала.       Это было даже не удивительно. Она всегда просыпалась раньше нее. Особенно теперь, когда на Пилтовер навалились восстановление города, заседания Совета, бесконечные отчеты, встречи, переговоры и проблемы, которые не заканчивались никогда. Иногда Вай казалось, что Кейтлин вообще держится исключительно на кофе, упрямстве и чувстве долга.       Она тяжело выдохнула и потерла лицо ладонью.       Постель еще хранила слабый запах Кейтлин — лаванда и что-то едва уловимое, свое. Домашнее. От этого запаха внутри у Вай почему-то всегда становилось спокойно.       Стук повторился.       — Мисс Вай?       — Да-да… щас…       Она нехотя приняла сидячую позу. Просторная спальня постепенно проступала перед глазами во всей своей утренней ясности. Высокие потолки с лепниной. Темное дерево шкафов. Полированная мебель. Тяжелые книжные полки. Даже воздух здесь пах иначе — чисто, свежо, с едва уловимым запахом древесины, дорогого мыла и летних цветов, доносившихся с сада.       Иногда Вай до сих пор казалось странным просыпаться здесь.       Не в тесной комнате под «Последней каплей». Не в сырой камере «Тихого Омута». Не на продавленном грязном диване после очередной драки в подпольных боях Нижнего города.       Здесь.       В огромном доме, где полы не скрипели от сырости, а прислуга стучала в дверь прежде, чем войти.       Она поднялась с кровати, потянулась всем телом, чувствуя, как мышцы спины и плеч приятно тянет после сна. На ней была старая серая майка и короткие полосатые шорты. На загорелой коже ярко выделялись татуировки — черные линии на руках, на шее, знакомое «VI» под глазом. Волосы растрепались после сна и падали на лицо красными прядями с розоватым отливом.       Вай подошла к двери и открыла её.       За дверью стоял пожилой слуга в темно-синем жилете с серебряной вышивкой дома Кирамман. Высокий, суховатый, с аккуратными седыми усами. Кажется, его звали мистер Эллиас. Вай до сих пор путалась в именах половины прислуги этого дома.       Он почтительно кивнул.       — Доброе утро, мисс Вай, — вежливо произнес он и протянул сложенную одежду. — Мисс Кирамман попросила передать вам это.       Вай неловко приняла вещи. Аккуратно белая футболка и темные бриджи.       — Ага… спасибо.       Она все еще выглядела сонной, волосы торчали в разные стороны, и Эллиас, кажется, уже давно привык к тому, что спутница Кейтлин по утрам напоминает скорее человека, пережившего драку, чем жительницу одного из самых богатых домов Пилтовера.       — Завтрак будет готов примерно через двадцать минут, — добавил он.       — Понял... поняла.       Эллиас едва заметно улыбнулся уголком губ и удалился по коридору почти бесшумно.       Вай проводила его взглядом и закрыла дверь.              К такому она тоже до конца не привыкла.       Она фыркнула себе под нос и пошла умываться.       Холодная вода быстро прогнала остатки сна. Вай оперлась руками о мраморную раковину и подняла взгляд на собственное отражение. Шрамы. Синяк на руке, который почти сошел. Взъерошенные красные волосы. Сонные глаза.       И все же.       Странно жить теперь в такой роскоши.       Но...       Жизнь вообще редко спрашивала, что кажется правильным.       Через несколько минут Вай вышла на балкон.       Утро встретило ее свежестью.       Лето в Пилтовере было совсем не таким, как в Зауне. Здесь воздух казался легче. Чище. Он пах травой после ночной росы, цветами из сада и теплым камнем, который скоро нагреет солнце.       Где-то журчал фонтан.       Вай глубоко вдохнула.       Она лениво потянулась, разминая плечи и положила руки на перила балкона.       Внизу, возле садовой дорожки, прогуливалась пожилая пара.       Старик был невысокий, в светлом жилете и с тростью, которую скорее носил для важности, чем по необходимости. Его спутница держала его под руку. На ней была широкополая шляпа с лентой цвета сирени.       Они беседовали так, как говорят люди, давно привыкшие друг к другу: без спешки, почти лениво, с мягкими паузами, в которых не было неловкости. Вай не слышала слов сразу, но ветер донес до нее отдельные фразы, и она, сама того не ожидая, стала прислушиваться.       — Ты опять забыл, зачем мы вообще пошли в сад? — с притворной строгостью сказала женщина.       — Разумеется, не забыл, — отозвался мужчина. — Мы пошли смотреть на розы. Это очень важная и, замечу, достойная причина.       — Розы цветут с той стороны.       — Тогда я шел туда исключительно за тобой.       Женщина фыркнула, но улыбнулась.       — Вот уж не льсти себе. Ты шел медленно, потому что решил, будто я не замечу, как ты надел разные носки.       Вай, сама того не заметив, усмехнулась.       Мужчина опустил взгляд на собственные ноги, будто только теперь вспоминая об этой беде.       — Это не разные носки. Это пара. Просто они договорились между собой жить в мире.       — Тогда, надеюсь, твой мир не расползется к обеду.       — Если расползется, ты зашьешь его своим взглядом. Ты у меня всегда все чинишь лучше, чем я.       Женщина остановилась, чуть повернула к нему голову, и даже отсюда было видно, как смягчилось ее лицо.       — Я чиню только то, что заслуживает ремонта.       — Тогда я невероятно счастлив, что в твоем списке оказался и я.       Она покачала головой, но в ее движении было столько нежности, что Вай невольно отвернулась, чтобы не улыбаться слишком откровенно. В груди у нее шевельнулось странное, почти детское чувство, будто она подсмотрела что-то очень личное и очень правильное. Эти двое говорили о пустяках, поддразнивали друг друга, и именно в этом было что-то такое надежное, спокойное, настоящее, что Вай вдруг стало тесно в собственных мыслях. Она смотрела, как мужчина осторожно берет женщину под локоть, как та позволяет ему это с видом человека, который давно уже все решил за обоих.       Потом он наклонился к ней и что-то тихо сказал. Вай не расслышала, только увидела, как женщина улыбнулась еще шире.       — Скажи честно, — донесся до нее ее голос, — ты сегодня романтичнее обычного или просто забыл принять лекарство?       — Я всегда романтичен, — с достоинством ответил мужчина. — Просто обычно мне не дают раскрыться.       — Бедняга.       — Именно. Я страдаю в тишине, — проворчал старик, — Вот где ты была, когда я проснулся по среди ночи сегодня?       — Я проверяла банки в кладовой, — произнесла женщина тем тоном, каким разговаривают с людьми, заранее решившими спорить исключительно из любви к самому процессу.       — В три часа ночи?       — Огурцы не спрашивают, удобно ли тебе время.       Старик сокрушенно покачал головой.       Они медленно шли по садовой дорожке под длинными полосами утреннего света. Между кустами роз еще держалась роса, а над живой изгородью лениво кружили мелкие золотистые птицы.       Старик опирался на трость с таким достоинством, будто был не пожилым джентльменом на прогулке, а адмиралом, принимающим парад флота.       — Тридцать два года брака, а я до сих пор конкурирую с маринованными огурцами.       Женщина тихо рассмеялась.       — Не преувеличивай. С огурцами у меня отношения гораздо стабильнее.       — Вот видишь. И как после этого сохранять мужское достоинство?       Она бросила на него теплый взгляд поверх полей шляпы.       — Артур, твое мужское достоинство не пережило тот вечер, когда ты полез через окно общежития с гитарой.       — Это был романтический жест.       — Это был второй этаж.       — Я был молод.       — Ты был пьян.       — Совсем немного.       — Ты свалился в кусты.       — Но красиво же свалился.        Женщина снова засмеялась, уже громче. Смех у нее был мягкий, молодой, совершенно не вязавшийся с морщинками у глаз.       Старик посмотрел на нее искоса, и в этом взгляде было что-то удивительно нежное, почти мальчишеское.       — Между прочим, — сказал он с важностью, — все могло сложиться иначе. Я вообще-то собирался познакомить тебя с Фредериком.       — О, тем самым Фредериком?       — Между прочим, очень перспективный молодой человек был.       — Артур, он ковырял в зубах пластиковой вилкой.       — Да брось, вы могли бы сойтись на почве взаимного упрямства.       — Нет, милый мой. На почве взаимного упрямства сходятся только два осла, а не жених и невеста.       Артур коротко засмеялся.       — Ты всегда умела говорить вещи так, чтобы они звучали почти как оскорбление.       — Почти?       — Ну хорошо. Как оскорбление, — уступил он. — И все-таки ты могла бы проявить больше уважения к моим попыткам устроить твое счастье.       Она остановилась, посмотрела на него и с деланной серьезностью сложила руки на груди.       — Твои попытки устроить мое счастье тогда выражались в том, что ты притащил меня знакомиться с человеком, который был мне совершенно не по душе.       — Зато я был, — заметил он сухо.       Она искоса посмотрела на него поверх очков.       — Да, ты был гораздо лучше.       — Был? — Артур покосился на нее. — И это я, значит, сейчас узнаю?       — Нет, дорогой. Я тебе это из раза в раз повторяю.       Он фыркнул.       Она тихо рассмеялась.       — Между прочим, те огурцы ты потом ел весь вечер.       — Потому что, живя с тобой я усвоил одну важную вещь: спорить с тобой бесполезно, а вот есть огурцы вполне приятно.       Они прошли еще несколько шагов.       Утренний ветер шевелил листву деревьев. Где-то в глубине сада перекликались птицы.       — Ты и сам хорош, — заметила дама, — Кто, скажи на милость, полез прошлой весной на крышу оранжереи?       Артур нахмурился.       — Там протекало.       — Там капало две капли в час.       — Но капало же.       — А потом ты три дня жаловался на спину.       — Потому что возраст, дорогая моя, существует. В отличие от твоего здравого смысла.       Она покачала головой, но улыбка не исчезла с ее лица.       Некоторое время они шли молча и сели у лавочки.       Потом Артур продолжил:       — И все же я до сих пор не понимаю, что тебя тогда ко мне потянуло. Я ведь, строго говоря, не производил впечатления героя.       — О, нет, — протянула она с лукавством. — Ты и сейчас не производишь впечатления героя.       — Благодарю.       Вай усмехнулась.       — Ты производил впечатление человека, который очень плохо поет, но зато играет так, что у нормальной женщины сразу слабеют колени.       Артур возмущенно посмотрел на нее.       — Я пел прилично.       — Артур, милый, ты в молодости фальшивил даже в церковном хоре.       — Это была творческая манера исполнения.       — О да. Особенно когда миссис Броуди попросила тебя больше не подходить к органу.       Он проворчал что-то себе под нос, а женщина тихо засмеялась.       — И вообще, — продолжила она уже мягче, — зачем мне был нужен твой Фредерик, если рядом ходил куда более симпатичный парнишка?              Артур покосился на нее.       — Симпатичный, значит?       — Очень.       — Даже несмотря на ужасное пение?       — Несмотря на него.       Она чуть крепче взяла его под руку.       — Зато как ты играл…       Он невольно улыбнулся уголком рта.       — На скрипке?       — На нервах, Артур.       Вай усмехнулась.       Старик тихо фыркнул, а она продолжила уже мягче:       — Хотя на скрипке тоже. Помню тот вечер у Леманов. Все танцевали, кто-то слишком громко смеялся, твой товарищ весь вечер рассказывал о своих инвестициях, а ты стоял у окна и играл так, будто вообще забыл, что в комнате есть люди.       — А ты стояла рядом и смотрела так пристально, что я половину мелодии забыл.       — Неправда.       — Чистая правда. У меня руки дрожали.       Она тихо хмыкнула.       — У тебя и сейчас руки дрожат, когда ты пытаешься украсть печенье ночью.              — Это возраст и диабет.       — Конечно.       Он покачал головой, но уголки его губ дрогнули.       — А ведь именно это и подкупило тебя? Мое высокое искусство истязания музыки?       — Нет, — сказала она мягко. — Ты играл так, словно в комнате никого не было, а когда смотрел на меня — будто кроме меня там никого и не осталось.       Он не ответил сразу. Только чуть сильнее сжал ее локоть.       — Бабочки в животе? — спросил он наконец.       — Самые настоящие, — призналась она. — Глупые, молодые, совсем неразумные. Я тогда еще рассердилась на себя за это. Подумала: «Ну вот, нашлась еще одна дурная девчонка, которая влюбилась в юношу только потому, что он держит скрипку так, словно это не скрипка, а повод прожить жизнь красиво».       Артур тихо рассмеялся.       — Значит, я все же произвел впечатление.       — Еще какое.       — А я, между прочим, помню, что сказал тебе потом.       Она чуть наклонила голову, уже с улыбкой ожидая продолжения, но сказала сама.       — Ты сказал, что возьмешь меня замуж только в том случае, если я научусь солить огурцы.       — И это было очень разумное условие.       — Разумное? — она рассмеялась. — Ты назвал это разумным?       — Конечно. Мужчина должен знать, что в доме его не отравят.       — Неблагодарный.       — Осторожный.       — Я научилась солить огурцы раньше, чем ты успел бы это заметить.       — И только поэтому я на тебе женился, — важно произнес он.       Она повернулась к нему всем телом.       — Лжец.       Он посмотрел на нее сверху вниз — уже пожилую, с мягкими морщинками у глаз, с тем самым живым, ясным взглядом, в котором за десятилетия ничего не потускнело.       — Да, — сказал он спокойно. — Лжец. Женился я совсем не поэтому.       Она молчала.       — Я женился, потому что ты тогда посмотрела на меня так, будто уже знала: я ворчливый, упрямый и, возможно, иногда несносный. И все равно осталась.              У нее дрогнули губы.       — Потому что ты был еще и очень милым.       — И все?       — И немного дурак.       — Ладно, — он чуть понизил голос, и в нем появилась та редкая, почти застенчивая теплота, которую он берег, наверное, только для нее.       — А ведь я все еще считаю, что ты тогда жульничал, — заявила женщина.       — О, ради всего святого, Эвелинн, это было тридцать лет назад.       — Именно. И за все это время ты ни разу не признался.       — Потому что не жульничал.       — Ты подменил карты.       — Я спасал свою честь.       — Ты проигрывал три партии подряд.       Старик возмущенно поднял палец.       — Это называется стратегическое отступление.       Женщина рассмеялась.       Тихо, тепло.       Так смеются люди, которые прожили вместе почти всю жизнь.       Вай невольно задержала на них взгляд.       — Но знаешь я все равно думаю, как странно все вышло.       — Что именно?       — У тебя два высших образования. Ты говоришь на четырех языках. Ты читала лекции в Академии Пилтовера, а потом взяла и прожила тридцать два года с ворчливым идиотом, который половину жизни чинил корабельные моторы.       Она посмотрела на него с таким выражением, будто ответ был совершенно очевиден.       — Да, но это мой ворчливый идиот.       — Странно, что ты вообще выбрала меня.       — Нет, Артур. Странно было бы, если бы я не выбрала.       Старик тихо рассмеялся.       — Я люблю тебя, милая.       — И я тебя люблю, дорогой.       Мужчина замер на секунду, будто эти простые слова ему по-прежнему были в новинку, а потом осторожно улыбнулся и накрыл ее ладонь своей, а потом наклонился и поцеловал ее в висок так естественно и спокойно, словно делал это уже тысячу лет. Они медленно встали, и пошли дальше по дорожке, продолжая тихо переговариваться.       Вай тихо выдохнула и отвернулась от сада, начав разминаться. Несколько привычных движений. Повороты плеч. Наклоны в стороны. Разогрев рук. Взмахи ногами, но мысли уже ушли куда-то не туда.       Столько времени прошло.       Они с Кейтлин жили вместе уже довольно давно.       После всего.       После войны. Потерь. Драк. Разлуки. После Зауна, Пилтовера, Силко, Амбессы, Джинкс, Вандера … после всего этого они каким-то чудом все еще были рядом.       Каждое утро.       Каждый вечер.       Вай знала, как Кейтлин морщит нос, когда читает отчеты. Как засыпает у нее на плече. Как тихо ругается, если кофе слишком горячий. Как улыбается одним уголком губ, когда думает, что никто не видит.       Они с Кейтлин жили вместе уже почти год.       И за все это время…       Она ни разу не сказала тех самых слов.       По-настоящему.       Не потому что не чувствовала. Наоборот. Именно потому что чувствовала слишком много, слова вдруг становились тяжелыми, неловкими, почти опасными.       Вай резко остановилась посреди растяжки.       — Бля…       И нахмурилась.       Это было глупо.       Очень глупо.       Как можно пройти через половину ада вместе с человеком и ни разу нормально не признаться ему в любви?       Вай выпрямилась и потерла затылок.       Слова вдруг показались чем-то куда более страшным, чем драка.       Смешно.       Она тяжело выдохнула и посмотрела в сторону открытых дверей.       — Ладно, — пробормотала она себе под нос. — Сегодня скажу.       И тут же ощутила, как внутри неприятно сжалось.       — Черт.

***

      Дом Кирамман уже проснулся.       Когда Вай вышла в коридор, особняк жил своей спокойной, размеренной жизнью. Где-то открывались окна. По лестницам бесшумно ходили слуги. Вдалеке звякала посуда. Из открытых галерей тянуло запахом свежих цветов и полированного дерева. Из открытых окон тянуло летним воздухом. Высокие стены были украшены старинными картинами, латунные светильники мягко поблескивали в утреннем солнце. Дом казался огромным маленьким городом.       Он был действительно огромным. Даже не так. Громадным.       Не просто богатым — величественно старым. Настоящим родовым домом, который строили поколениями. Высокие арки. Мраморные колонны. Семейные портреты Кирамман в тяжелых рамах. Картины с кораблями их торгового флота. Витражи, отбрасывавшие на пол цветные блики.       Здесь все говорило о власти, деньгах и традициях.       Но при этом дом не казался холодным.       Скорее… живым.       Из глубины коридоров доносилась музыка.       Тихая.       Ненавязчивая.       Лёгкая.       — I love you baby... and if it's quite alright...       Вай замедлила шаг.       Песня плыла по дому вместе с запахом жареного бекона, кофе и свежего хлеба.       Она невольно улыбнулась.       Музыка доносилась с кухни.       По дороге туда Вай столкнулась с Тобиасом.       Он спускался по лестнице с кипой бумаг под мышкой и в очках, которые явно искал последние минут десять.       — Доброе утро, Вай, — тепло сказал он.       — Утро.       — Полагаю, Кейтлин уже оккупировала кухню?       — Судя по запаху — да.       Тобиас тихо усмехнулся.       — Повара до сих пор не могут смириться с тем, что глава дома периодически готовит сама.       — А я их понимаю. Страшное нарушение традиций.       — Возмутительное, я бы сказал.       Вай чуть улыбнулась уголком губ.       — Это семейное. — продолжил Тобиас, — Когда она нервничает, начинает готовить.       Вай насторожилась.       — Нервничает?       — Из-за сегодняшнего собрания по восстановлению южного моста. Половина совета считает проект слишком дорогим, другая половина — недостаточно дорогим. Значит, все идет как обычно.       Вай фыркнула.       — Звучит как Пилтовер.       — Именно.       Они пошли вместе по коридору.       — Как спалось? — спросил Тобиас.       Вай пожал плечами.       — Без драки и взрывов. Уже неплохо.       — Прогресс.       Она коротко фыркнула.       Тобиас всегда разговаривал с ней удивительно просто. Без напряжения, без натянутой вежливости. Будто давно решил для себя, что Вай — часть семьи, и вопрос закрыт.       Это до сих пор немного выбивало ее из колеи.       — Ладно, не буду мешать вашему утреннему ритуалу, — сказал он наконец. — Иначе Кейтлин опять скажет, что я отвлекаю людей от завтрака разговорами о торговых маршрутах.       — Она права.       — В этом доме меня совершенно не уважают.       — Нелегко вам приходиться.       Тобиас поправил бумаги и мягко улыбнулся ей.       — Рад видеть, что ты наконец адаптировалась.       Вай отвела взгляд.       Такие простые фразы до сих пор иногда выбивали ее из колеи.       — Ага… вроде того.       — Это хороший дом, Вай, — спокойно сказал Тобиас. — И ты здесь желанный человек.       Он произнес это без пафоса. Просто как факт.       После чего кивнул ей и пошел дальше по коридору.       Вай несколько секунд смотрела ему вслед.       Потом медленно выдохнула.       Из кухни снова донеслась музыка.       Когда Вай вошла, она увидела Кейтлин.       Та стояла у плиты спиной ко входу в бежевых брюках и светлой рубашке с закатанными рукавами. Волосы были собраны небрежно, несколько темно-синих прядей выбились и падали на шею. Повязка скрывала левый глаз. Другой, небесно-голубой, был сосредоточен на сковороде.       Кейтлин что-то тихо напевала себе под нос и едва заметно двигалась в такт музыке, переворачивая бекон.       Солнечный свет ложился ей на плечи.       И у Вай вдруг совершенно нелепо перехватило дыхание.       Просто от этой картины.       Дом.       Музыка.       Запах кофе.       Кейтлин.       Все это было настолько… нормальным.       И именно поэтому казалось почти невозможным.              Кейтлин обернулась через плечо.       — Доброе утро, Вай.       — Доброе утро…       — Завтрак скоро будет готов.       Вай открыла рот.       Вот сейчас.       Вот прямо сейчас.       Сказать.       Это же просто слова.       Она столько раз бросалась в драки, ломала людям челюсти, лезла под пули и взрывы.       А тут всего лишь…       «Я тебя люблю».       Но вместо этого Вай выдала:       — Я… э…       Кейтлин вопросительно подняла бровь.       Вай мысленно застонала.       — …хотела сказать, что пахнет вкусно.       Трусиха.       Кейтлин улыбнулась.       — Спасибо, милая.       Вай прислонилась плечом к дверному косяку и сердито уставилась в пол.       Ну конечно.       Конечно именно это она и сказала.       Кейтлин ловко переложила яичницу со сковороды на тарелку и выключила плиту. Музыка все еще негромко играла где-то у окна кухни, смешиваясь с шипением масла и утренним гулом большого дома. За открытыми створками тянуло теплым воздухом сада.       — Если ты продолжишь стоять в дверях с таким видом, — заметила Кейтлин, не оборачиваясь, — прислуга решит, что я тебя морю голодом.       Вай хмыкнула и наконец вошла внутрь.       Кухня в поместье была большой. Светлая. С длинными столами из темного дерева, медными кастрюлями, аккуратными рядами специй и огромными окнами, через которые солнце лилось внутрь золотыми полосами, но сейчас помещение казалось удивительно уютным. Почти домашним.       Может, из-за музыки.       Может, из-за Кейтлин.       Вай уселась за стол, вытянув ноги.       — Я все еще думаю, что для двух человек это слишком много еды.       — Ты так говоришь каждое утро, а потом съедаешь половину.       — Неправда.       Кейтлин поставила перед ней тарелку.       — Вчера ты украла у меня тост.       — Это была тактическая реквизиция.       — Вай.       — Ладно, да, было дело.       Кейтлин тихо усмехнулась и села напротив с чашкой кофе в руках. Утренний свет мягко ложился на ее лицо, цеплялся за темные ресницы, за пряди волос у виска. Без формы, без оружия, без бесконечных отчетов и заседаний она выглядела моложе. Спокойнее.       Домашней.       Вай поймала себя на том, что снова слишком долго на нее смотрит.       — Что? — спросила Кейтлин, заметив взгляд.       — Ничего.       — Врешь.       — Я никогда не вру.       — Ты ужасно врешь.       — Эй.       Кейтлин отпила кофе, пряча улыбку за чашкой.       Несколько секунд они ели молча. Где-то в коридоре прошли слуги. Скрипнула дверь. Внизу хлопнуло окно. Дом жил своей обычной жизнью.       Вай ковырнула вилкой бекон.       Сейчас.       Надо просто сказать.       Она подняла взгляд на Кейтлин.       Та как раз читала какие-то бумаги, лежавшие рядом с тарелкой, чуть хмурясь одним глазом. Привычка. Даже за завтраком.       Вай вдруг почувствовала странное тепло в груди.       Такое спокойное, тяжелое.       Опасное.       Потому что оно делало ее уязвимой сильнее любой драки.       — Кексик.       Кейтлин подняла голову.       — Мм?       Вот.       Сейчас.       Вай открыла рот.       И ничего.       Абсолютно ничего.       Мысли вдруг рассыпались в разные стороны, как после хорошего удара по голове.       Она резко потянулась за кружкой.       — Передай сахар.       Кейтлин медленно моргнула.       Потом очень аккуратно подвинула к ней сахарницу.       — Спасибо.       — Вай…       — А?       — Ты ведешь себя так, будто собираешься сообщить мне о международном кризисе.       — Чего? Нет.       — Тогда почему ты уже пять минут смотришь на меня, как человек перед казнью?       Вай закашлялась кофе.       — Я не…              Кейтлин вдруг слегка наклонила голову, внимательно глядя на нее.       И сразу стала серьезнее.       — Что случилось?       Вот это и было хуже всего.       Не насмешки.       Не неловкость.       А то, как быстро Кейтлин начинала переживать за нее.       Вай медленно выдохнула и потерла ладонью шею.       — Ничего не случилось.       — Тогда почему ты нервничаешь?       — Я не нервничаю.       — Вай, у тебя дергается бровь.       — У меня не—       — Дергается.       Вай обреченно уронила голову на руку.       — Господи, как ты вообще работаешь детективом? Это нечестно.       — Так, что происходит?       Несколько секунд Вай молчала.       Потом откинулась на спинку стула и уставилась в потолок.       — Это тупо.       — Обычно после этой фразы следует что-то важное.       — Не помогает.       Кейтлин поставила чашку.       Тихо.       Без спешки.       — Вай.       От ее голоса внутри снова что-то предательски сжалось.       Вай провела ладонью по лицу.       — Ладно. Просто… утром я виделa в саду одну старую парочку.       — Так.       — Они спорили из-за карт. Кажется, дед мухлевал лет тридцать назад.       Кейтлин улыбнулась уголком губ.       — Ужасное преступление.       — Ага. И потом он сказал ей, что все равно любит ее. Очень… нормально сказал. Будто это вообще самая простая вещь в мире.       Кейтлин теперь смотрела на нее очень внимательно.       Вай почувствовала, как начинает сдавать назад.       — Короче, я подумала…       Она замолчала.       Потому что внезапно стало страшно.       Нелепо страшно.       После всего, через что они прошли, после крови, войны и потерь, именно это оказалось самым трудным.       Сказать вслух.       Не в драке. Не между делом. Не шуткой.       По-настоящему.       Кейтлин медленно поднялась из-за стола.       Обошла его.       И остановилась рядом с ней.       — Вай, — тихо произнесла она. — Посмотри на меня.       Вай нехотя подняла глаза.       Кейтлин стояла совсем близко. Теплая после кухни, с легким запахом кофе и чего-то цветочного. Ее пальцы осторожно коснулись руки Вай — так привычно, будто всегда там и были.       И это окончательно добило.       Вай нервно усмехнулась себе под нос.       — Я умею драться с химтанками, но это, оказывается, вообще не мой уровень.       Кейтлин мягко улыбнулась.       — Я заметила.       — Не смейся.       — Даже не думаю.       Но она явно едва сдерживалась.       Вай тяжело выдохнула.       Потом поднялась со стула, чтобы не смотреть на нее снизу вверх. Теперь они стояли почти вплотную друг к другу.       Вай отвела взгляд в сторону.       Потом обратно.       — Я просто… — начала она хрипло. — Черт, это сложно.       Кейтлин ничего не сказала.       Только большим пальцем медленно провела по ее ладони.       И Вай наконец сдалась.       — Я люблю тебя, ясно? — выпалила она почти сердито. — Очень. Уже давно. Просто… ну… я никогда нормально этого не говорила и—       Кейтлин поцеловала ее раньше, чем она успела договорить.       Мягко.       Тепло.       Совсем коротко сначала, будто давая ей возможность отступить.       Но Вай тут же притянула ее обратно.       Стул задел ножку стола. Где-то тихо продолжала играть музыка. За окнами шумел летний сад, и солнце уже окончательно залило кухню светом.       Когда они чуть отстранились, Кейтлин смотрела на нее с такой нежностью, что Вай немедленно захотелось провалиться сквозь землю.       — Ты ведь понимаешь, — тихо сказала Кейтлин, — что я знала это уже очень давно?       — Да? Ну и зачем тогда заставила меня страдать?       — Это было довольно мило.       — Я чуть не умерла.       — Неправда.       — Кексик, я буквально вспотела.       Кейтлин рассмеялась и уткнулась лбом ей в плечо.       — И я люблю тебя, Вай.       Вай обняла ее крепче.       Так крепко, словно до сих пор не могла до конца поверить, что все это настоящее.       Что после стольких лет у нее наконец есть место, куда хочется возвращаться.       И человек, которого можно любить вслух.