Не хороните меня в ошейнике

— Эй, бумагомаратель. Гарри уже давно привык откликаться и на более грубые варианты обращения, обернулся. Он был журналистом и разговаривал и с оборотнями, не оставляющими в живых никаких из своих жертв, и даже с новообращёнными, и с проститутками чёрных рынков, от которых с равной вероятностью можно получить и поцелуй, и такой же поцелуй, но с отравленной губной помадой, от которой ты умрёшь за сутки. С какой только грязью не общался Гарри Поттер, а сейчас это был лишь не самый вежливый человек. Гарри легко улыбнулся мракоборцу, который проверял его документы. Сейчас только от него зависело, дадут ли ему разрешение на разговор, и стоило убедить его, что да. — Да, сэр? — У вас час. Ни минутой больше. Гарри кивнул. Без лишних слов. Если дадут час — значит, уже повезло. Дверь заскрипела тяжелее, чем хотелось бы. Камера встретила его холодом и глухим эхом, в котором любой звук звучал чуть громче, чем должен. Он впервые видел этого человека вживую. О деле которого трубила уже вся магическая Британия пару месяцев. Том Мракс-Реддл, который за одну ночь убил всех представителей рода Мракс, не пожалев никого. Семнадцать человек. Самой младшей жертве было восемь лет. Газеты уже сотню раз пережевали единственную фотографию. Плохое качество, резкие тени — на таком снимке легко дорисовать всё, что удобно читателю. Безумие. Жестокость. Что-то нечеловеческое. Реальность оказалась куда хуже. Перед ним сидел молодой мужчина. Худощавый, но не до болезненности. Тонкие как для мужчины руки, опоясанные кандалами. Плечи расслаблены, осанка прямая — не сломленная, а скорее выученная. Лицо правильное, даже красивое в каком-то холодном, неприятном смысле. Слишком ровные линии, слишком спокойное выражение. Глаза тёмные. Не пустые, как любят писать в отчётах. Наоборот — внимательные, цепкие, с каким-то странным, тяжёлым спокойствием. Так смотрят люди, которые давно перестали ждать чего-то хорошего, но всё ещё внимательно следят за происходящим. Гарри задержал взгляд на его шее дольше, чем стоило. Тонкое кольцо более светлой кожи — след. Старый и чёткий. Пленник это заметил, и волосы сверкнули сединой в свете ламп, когда он повернул голову на вошедшего. Тёмные от природы, они уже были наполовину белыми. Улыбка появилась почти лениво. Он откинулся назад и закинул ногу на ногу, будто сидел не в камере, а в кресле у себя дома. Оковы на запястьях тихо звякнули, но, судя по его виду, он их почти не ощущал. Он сделал лёгкий, приглашающий жест рукой. — Присаживайтесь. — голос был чуть хриплый, но для преступника на диво вежливый. — Чувствуйте себя как дома. Предложил бы прохладительные напитки, но, увы, тут не столь гостеприимный сервис. — Вам известно, кто я? — Да, мистер Поттер. Я сам согласился ответить на ваши вопросы. Гарри кивнул, щелчком пальцев активируя зачарованное перо. То уже зависло над пергаментом, готовое записывать диалог. — Как я могу к вам обращаться? — Том. Просто Том будет достаточно. Гарри кивнул в знак приветствия и того, что им стоило бы начинать. — Моё имя Гарольд Поттер. Можете обращаться ко мне, как будет удобно. Он ожидал как раз что-то фамильярное, вроде «Гарри». На удивление, преступники любили так делать. Том же только понятливо наклонил голову. — Хорошо, мистер Поттер. Полагаю, нам не стоит тратить время, — слова из него лились на удивление легко, непрерывным потоком. — Я бастард дома Мракс. Моя мать родила меня от магла. Она умерла через пару дней после родов, и я жил в приюте. Окончил Хогвартс с отличием и только по окончании обучения узнал о своей родне. Гарри даже удивлённо порадовался, что преступник говорит так связно. Обычно у Поттера уходило пару дней после интервью, чтобы выстроить всё в одну чёткую картину. — Как вы попали в род Мраксов? — Я сам пришёл к ним на порог. Они были почти рады меня видеть. В роде есть такое понятие, как приобретение статуса. Гарри во время чужого рассказа скользнул взглядом по собеседнику. Хороший журналист не упускает не только слова, но и какие-то мелочи, которые не может передать даже фотография. Лишь живое общение. — Это, если говорить грубо, возможность войти в род за какие-то заслуги. И не буду отрицать, я в свои семнадцать был очень в этом заинтересован. Да и Мраксы считаются родом бастардов. Те слухи о том, что Мраксы ценят родственные связи больше всех иных, могу подтвердить, что не безосновательны. Во всех смыслах. Если бы не бастарды, что примешивают новую кровь, они давно бы вымерли. Руки, до этого отстукивающие едва слышный ритм по столешнице, замерли. — Он сам встретил меня. Гарри поймал момент между первой и ещё не прозвучавшей второй фразой, чтобы спросить: — Извините. Он? Том даже не поморщился, всего лишь пожал плечами. — Не люблю называть его имя. Марволо Мракс, глава рода Мракс. — Уголок губ Тома едва заметно дёрнулся, когда он поправился. — Бывший глава. — Спасибо за уточнение. Продолжайте. — Так вот. Он поговорил со мной. Не сосчитать, сколько раз я проклял то своё решение. Но я заключил магический контракт, что, послужив роду полгода, я могу стать его частью. Я учился на Слизерине, так что меня больше интересовала не сама семья, а родовое имя, которое я могу приобрести по праву. Так я тогда думал. Том чуть наклонил голову, словно задумавшись над чем-то, хотя, наверное, сейчас мысленно возвращался в дела давно минувших лет. Гарри ему не мешал. Для обвиняемого в таких преступлениях он и так говорил достаточно складно, и не стоило его сбивать. После небольшой паузы он всё-таки продолжил. — Я был умным мальчиком. Самоуверенным, но умным. Я сказал, что буду ему полезен. Ох, как я буду полезен. Гарри смотрел на чужое лицо, даже не вслушиваясь в стрекот пера. Он думал увидеть на чужом лице гнев, брезгливость или хоть что-то. Но рассказчик оставался на диво бесстрастным. — Впрочем… — с голоса слетела даже та задумчивость, которая была, и Том едва слышно хмыкнул, глядя прямо в чужие глаза. — Это ведь не те подробности, которые интересовали бы ваших читателей. Тогда записывайте. Первый раз мы занялись сексом в вечер нашего знакомства. Это было 26 июля, где-то в девять вечера. Обычно меня предпочитали драть без смазки, но в этот вечер она была. Какая-то масляная и пахла орехами. Это было сразу после заключения магического контракта, когда мою палочку переломили в руках и кинули в камин. Это довольно доходчиво донесло мне моё место с самого начала. Гарри, привыкший к отвратительным подробностям, только кивнул, молча подталкивая продолжать. Если показать какие-то эмоции, то это может покоробить, и рассказ не продолжится или будет не столь подробным. — Всё закончилось только тогда, когда я перестал сопротивляться и заткнулся. Мне сказали, что я вёл себя отвратительно. И время моего пребывания в неопределённом статусе продвигается ещё на несколько месяцев. Даже не сосчитать кейсов, насколько часто рабство скрывается под видом законных процедур. — И так происходило каждый раз? — Прошло десять лет. Я оставался при том же статусе. — Я сейчас не хотел бы прозвучать грубо… Том приподнял руку в останавливающем жесте, чтобы не перебивать того так уж откровенно. — А вы всегда так вежливы с массовыми убийцами? Гарри только невесело хмыкнул. Обычные люди даже представить не могут, насколько же убийцы, насильники да и вообще преступники всех мастей до болезненного обидчивы. — Хорошо. Почему вы не сбежали? Думаю, за десять лет у вас было достаточно возможностей. Или был какой-то переломный момент, когда вы решили перестать бороться? Том ответил сразу, даже не размениваясь на паузы. — Полагаю, это был декабрь. Да-да, это было 31-е. Я по природе своей не плакал со времён младенчества, наверное. Это никогда не имело для меня смысла и казалось достаточно глупым. К тому же бесполезным, даже в детстве слезы не были аргументом. Так что мне казалось, что рыдать я разучился давно. Даже в тот первый раз я орал как резаный, но ни слезинки. Да и потом, в процессе «воспитания», я пытался сохранять хоть какое-то человеческое достоинство. Но в тот вечер меня отдали, скажем так, на общие развлечения. — Общие развлечения? — Что-то вроде маскарада, хотя все знают друг друга, даже когда лицо скрыто маской. Мне даже маски не досталось. Просто привязали к столу, да и всё. Думаю, прошло несколько часов, как я стал хуже реагировать, чем им хотелось бы. Тогда они остановились. Надели мне кляп, завязали глаза и уши и оставили… признаться, в таком состоянии сложно высчитать время. А ещё… вы знаете о компенсации? Тело, лишённое какого-то органа чувств, компенсирует его другим. Усиливает его. Вот и мне осталось лишь осязание. И я стал чувствовать всё. Прикосновения были чувствительными, и всё сложнее было их загонять поглубже. В какой-то промежуток времени мне начало казаться, что никто не меняется, хотя умом понимаю, что меня имело, наверное, несколько десятков людей за ту ночь. Мне казалось, что сзади меня даже не человек, а просто какой-то механизм. Вперёд-назад, вперёд-назад. Всю ночь. Гарри остаётся лишь молча слушать и удивляться тому, как спокойно Том об этом говорит. Ни разу за весь рассказ не дрогнул ни мускул на чужом лице, а тон не изменился. — Он пришёл под утро. Когда с меня сняли повязку и я увидел его лицо, меня, наверное, должно было затрясти от ненависти. А я разрыдался. Впервые за всё время у них я разрыдался и вцепился в него со страшной силой. «Пожалуйста, мой господин, хозяин. Я был не прав. Прошу, накажите меня». Всё что угодно, чтобы не быть общественной вещью, а хотя бы персональной. А им того и надо было. Им просто нужно было, чтобы я делал для них всё, что они захотят. — У меня немного не сходится картина. Они желали от вас сотрудничества, но вы изначально говорили, что готовы были на сотрудничество. Чужие губы снова дёрнулись в улыбке. — С вещью невозможно сотрудничать. Вещь просто и беспрекословно исполняет всё, что ей говорят. Я не помнил своего имени, когда он снял с меня тогда повязку. В моей голове не было ничего, кроме огромного, всепоглощающего желания принадлежать кому-то. И сделать всё, чтобы мой хозяин был доволен. Чтобы сломить человека, есть много способов. Я лично очень боялся смерти, но играть на этом было сложнее. Но вот секс был им прекрасным подспорьем вкупе со всем остальным. — Можете рассказать, какой конкретно работы они от вас хотели? — А вы забавно вуалируете свои вопросы. Нет, меня не использовали только как подстилку, хотя внешность вполне это позволяла. Но магический потенциал у меня, несмотря на смешанную кровь, был хороший. Изначально я был просто куклой в тренировочном зале. Я в те годы совершенно не был боевым магом. — Но, несмотря на это, вас отправили в тренировочный зал? — Полагаю, их изначальный план состоял в том, что я или закончу жизнь самостоятельно, или кто-то в тренировочном зале меня всё-таки добьёт. Но этого не произошло. Я… признаться, сейчас не очень понимаю, почему. Но я очень хотел жить. Прямо с невозможной силой я хотел жить. — И вы?.. — Стал прекрасным инструментом, как и обещал. В тренировочном зале не только учились на мне, но и я не отставал. Я делал всё, что от меня требовалось. Признайтесь, вы ведь тоже бы хотели иметь человека, который сделал бы за вас всю грязную работу, так ещё и целовал вам ботинки за лишь возможность сделать что-то для вас. Каждый бы хотел иметь что-то такое. — Я противник рабства. А моя подруга вообще продвигает в Министерстве реформы за отмену вот таких теневых форм. Гарри ловит на себе чужой взгляд и даже не смог бы его описать. Он не походил на снисходительный. Если бы не ситуация, он назвал бы это подобием умиления. — Хорошо. Это хотел бы иметь каждый человек, кроме вас и вашей подруги. Так вот. Если им нужно было сделать любую грязную, кровавую или просто неприятную работу — это был я. Всегда. Без исключений. Я всё-таки был частью этой семьи, и у меня изначально вопроса «морально — не морально» не стояло. В какой-то момент это перестаёт делиться на «сложное» и «простое». Остаётся только задача и срок, к которому она должна быть выполнена. Он чуть повернул голову, будто вспоминая что-то незначительное. — Кровавые ритуалы, если им хотелось соблюсти форму. Они любили форму. Символы, порядок, последовательность действий… будто это придавало всему смысл, хотя, скажу честно, в половине случаев соблюдение каких-то канонов не даёт ничего. Он провёл пальцами по столу, машинально, как будто проверяя поверхность. — Поиск вещей, которые не продаются на витринах. Яды, артефакты, редкие ингредиенты. Чёрный рынок не любит лишних лиц, но быстро привыкает к тем, кто платит и не задаёт вопросов. Я подходил идеально. Натаскивание щенков тоже вполне было моим. Я был достаточно жестоким, чтобы они учились всему быстро и не испытывали сильной привязанности, и потом я был достаточно выносливым, чтобы выносить то, как они мне отвечали. Том едва заметно изменил позу. — Заказные убийства, когда нужно было, чтобы человек… исчез. Не обязательно физически. Иногда достаточно лишить его возможности говорить, двигаться, влиять. Это тоже, в конце концов, некое подобие смерти. Устранение конкурентов. Давление. Демонстрации. Иногда им нужно было, чтобы кто-то… понял намёк. У меня хорошо получались проклятия. Не те, о которых пишут в книгах. Без эффектов, без лишнего света. Тихие. Постепенные. Когда человек ещё какое-то время живёт, разговаривает, даже улыбается, а потом… всё. Гарри выдохнул. Всё время этого перечисления он, оказывается, не дышал. Он в полной мере теперь осознавал, что видит перед собой бомбу замедленного действия. О том, что Мраксы занимаются чем-то таким, ходили только слухи, а тут — живое доказательство, которое одним своим существованием может вскрыть столько грязи. — В вашем деле не упоминается об убийстве людей, помимо— — На вашем месте, мистер Поттер, я бы перешёл к следующему вопросу. Иначе, в мире станет одним несчастным случаем больше. Обычно такие любопытные мальчики только прибавляли мне работы. Но в чужом лице Гарри не увидел угрозы. Лишь почти дружеское предостережение. В итоге он всё-таки задал следующий вопрос. — Но именно спустя столько лет вы решили их убить. Только сейчас выпала возможность или были иные мотивы? — О нет. Возможностей было много. — Но вас что-то спровоцировало? — Мраксы в сути своей тёмные маги. — Ответ казался не связанным с вопросом, но с этим человеком Гарри уже понимал, что ответ так или иначе будет дан. — Я никогда не знал о них до своих семнадцати, но тоже был тёмным магом. Несмотря на это, за всё время у них я прекрасно изучил целительство — светлую в своей сути дисциплину. Меня штопали сотню раз. Переломы, трещины, гематомы, ожоги. Прямую кишку три раза зашивали, один раз — мочевой пузырь. Слизистую горла и желудка приходилось восстанавливать. Из меня выходила коричневая от крови желчь и розовая моча. Связки теперь у меня ни к чёрту. До сих пор болят колени и поясница, хотя все трещины давно залечены. Том щёлкнул сухожилиями в пальцах, и Гарри почему-то затошнило именно от этого звука. — Но, несмотря на всё это, они никогда не трогали мои мозги. Нет, у меня, конечно, были сотрясения. Но что творится в моей черепушке, никогда никого не волновало. В один день… да-да, это была среда, седьмое число… наверное… я не знаю. Ему надоело моё подчинение. Ему хотелось чего-то большего. Том сделал паузу, но дальше продолжил на удивление просто. — Он залез мне в голову. — Легилименция? — Да, кажется, это называется так. Это было… о, хах… это было как первый раз, когда он меня взял. Это даже не больно, это… все эти годы всё, абсолютно всё во мне принадлежало им. Даже воля, моё мнение, желания были их. Всё. Абсолютно всё. Но мои мысли были моими. И боль. Её причиняли другие, но она была моей. Были нерушимые уголки моего сознания, куда я уходил, когда всё было слишком невыносимо. Это должно было принадлежать только мне. — И у вас забрали это последнее? Его вопрос, кажется, и не услышали. — Я тогда впервые поднял на него голос. Да чего уж — я просто орал, как будто меня резали. Я метался под ним, как перепуганный мальчишка, просто выл, чтобы он вышел из моей головы. Он, весь он, был у меня в голове, в каждом уголке моего сознания. Это было невыносимо, и, видит Мерлин, это много говорит, когда это признаю я. А ему понравилось. Уж сколько лет я так живо не реагировал. Ему уже, проникнув мне в сознание, ничего не стоило подкрутить боль или добавить удовольствие. Добавить того животного обожания или, наоборот, вспомнить давно забытый страх. Для него это был незабываемый вечер. Впервые, кажется, за весь диалог Гарри видит на чужом лице не тень задумчивости, а что-то другое. Густое и пугающее, даже в том, как Том смотрит куда-то в сторону. — А потом я его убил. Отчёты уже вам слили, да? — Вы не могли бы повторить? — Кто за девушку платит… Ладно, повторю. Сначала я просто ударил его по затылку, чтобы он потерял сознание. В отключке он был едва ли пару минут. За это время я распял его звездой на полу и избавил от остатков одежды. Потом я вырезал на нём наживую руны жертвоприношения. Мне не то чтобы нужно было — ритуал я проводить не собирался. Считайте, я сделал это от скуки. Потом, не позволяя ни отключиться, ни умереть, нанёс ему… ваши эксперты, наверное, считали, сколько там у него было ножевых. Я как-то не считал. Потом пришлось постараться и подключать палочку, потому что я отрезал ему сначала член обычным кинжалом, но потом стало сложнее, потому что начал было отделять руки и ноги от тела. В самый последний момент — голову. — И потом?.. — Потом. Потом я просто решил истребить их род. Это было не слишком сложно, хоть он у нас и не самый маленький. Том задумчиво откинулся на стуле. — Семнадцать человек. Об этом же написали во всех газетах, да? Жестокий убийца не пожалел никого — ни стариков, ни маленьких детей. Ну что тут интересного? А… дети. Да, наверное, дети. Таких подробностей ведь хотят люди? Самой младшей из рода была Сьюзи. Я бы мог сказать, что они издевались надо мной или другими слугами, была этаким дьяволёнком, не дававшим никому жизни, но это было бы ложью. Вы же, журналисты, так презираете ложь. Гарри никак не отреагировал на шпильку, продолжая внимательно слушать. — Малышка Сьюзи была достаточно милой. Ей шли розовые рюшечки и пышные платья. Её всё время одевали как пятилетку, хотя ей уже было девять. Я держал её на руках, когда она была ещё маленькой. Мелкое, странное, розовое существо, лишь отдалённо похожее на человека. А в семь в её спальню ночью начал заходить дядя. У неё иногда шла кровь, прям как у взрослой женщины, и она розовым мочилась в постель. Смешно. Из всех возможных слуг она разрешала себе плакать только в меня. Когда он говорил это, голос был задумчивым и как будто затуманенным, как рассказ о чём-то далёком. — Когда я пришёл в её комнату, она всё сразу поняла. Умная девочка. Она всегда была умной девочкой. Иногда мне жаль, что я не умею рисовать. Она такая тонкая, в белой полупрозрачной ночнушке, уже была похожа на печальный призрак. У меня уже тогда болела голова от криков, так что я просто свернул ей шею, как цыплёнку. То же самое, в принципе, проделал и с двумя её братьями, которые были в соседней комнате. Но они всё равно кричали. У Гарри к горлу подступила тошнота, хоть он ничего и не ел. У него не было своих детей, но был крестник Тедди. — Вы можете рассказать о ком-нибудь ещё, если хотите. — Я провёл в этом доме десять лет. Я видел, как растут их дети и как они укрепляются в своих позициях. Когда я только пришёл, Морфин был ещё нескладным подростком. Он учился на мне боевым приёмам в тренировочном зале, хоть и двигался он всегда как-то неловко. Он от рождения хромал. И тискал меня в постели. Это было умилительно — он всегда так старался. Дни с ним были даже сносные. Знаете, как в аду тоже бывают дни лучше или хуже. Я помню его мальчиком, который случайно сломал мне нос в трёх местах из-за стихийного выброса. Его даже выпороли за то, что передо мной извинился. Том чуть склонил голову к плечу. Улыбка его почти не изменилась, но приобрела задумчивый оттенок. Это воспоминания едва ли было счастливыми, но было по грязному правильными. — Вы не ненавидели их всех, верно? — Они всегда хорошие, когда маленькие. Не испытываю того умиления, что присуще женщинам, когда они смотрят на них, но они даже в своей злобе и ненависти чище. — Вы сказали, что Морфин был ещё подростком. Потом что-то изменилось? — Изменилось. Он стал другим. Тогда его отправили за границу на год в какой-то… признаться, я не знаю, что это было. И что они с ним сделали. Но приехал он уже другим. Жёстче. Грубее. Мне, если честно, было безразлично, что всё чаще на тренировках он мне что-то ломает. Уж сколько раз мне кости ломали — это такая ерунда. Но… даже для меня что-то было слишком. Хоть меня, конечно, никогда и не спрашивали. Может, где-то и был ещё тот прежний Морфим, но даже глядя на то, как его глаза потухают, я не увидел ничего. Гарри только выдохнул, вспоминая фотографии места преступления. Он просмотрел их все, и не по одному разу, до интервью. Морфим Мракс был задушен собственным ремнём. Сам узел был завязан на подбородке — ведь убийца все те долгие минуты, которые нужны, чтобы человек задохнулся, смотрел ему в лицо. Но рука не дрогнула ни разу, все сжимая и сжимая горло. — Вы жалеете об их убийстве? Том снова поднял на собеседника взгляд, и в них, в этой тонкой полуулыбке, будто приклеенной к лицу, не было ни грамма сожаления. — Я бы сделал то же самое, если бы вернулся во времени обратно. Даже растения, лишённые в один миг корней, начинают гнить. Чего говорить о людях. А да. Для газеты надо что-то более циничное. Сочтёмся на том, что я хотел уничтожить всё их поганое племя. Я бы мог сказать «прогнившее», но какой дом аристократии, что существует только века, не прогнил. Гарри облизал губы, стараясь отогнать от себя лишние мысли. Но так же, как он наблюдал за чужими реакциями, и его движения не укрывались от собеседника. — Личное, мистер Поттер? — Мой отец и крёстный — изгнанники рода. — Вам очень повезло. Гарри кивнул, всё больше и больше понимая, что, несмотря на свою практику, он, видимо, даже не догадывается о конкретных причинах отступничества и Сириуса, и отца. Он не знает и толики всего, намеки на которое теперь всплывают и всплывают у него в голове. — У нас заканчивается время. Последний вопрос. Если бы у вас было любое последнее желание, что бы вы загадали? Впервые за весь диалог собеседник улыбнулся, показав зубы. — Не умирать. Ладно, это слишком банально. Том перебил ногтями по железному столу. — Я бы хотел, чтобы меня поцеловали. — Что? — Гарри так искренне растерялся, что с него даже слетела такая привычная журналистская маска. Том же посмотрел на него серьёзно несколько секунд, а потом неожиданно зашёлся в хриплом смехе. Он даже согнулся, и цепь звякнула, когда он опёрся рукой о столешницу. Том давился смехом добрых двадцать секунд, и, когда Гарри уже решил, что у того истерика, он приподнялся. — Выражение лица. О, Мерлин, — прохрипел Том сквозь смех, вытирая заслезившиеся от смеха глаза. — Я правда так убедительно это сказал? — после каждой фразы он делал глоток воздуха, пытаясь отдышаться. — Да-да, вы можете написать об этом в газете. Вот смеху будет, когда я получу свой первый и последний поцелуй от дементора. Ну что за выражение лица? Не смотрите на меня так грозно, это же правда смешно. Гарри смог изобразить на лице полуулыбку. — Могу написать, что, несмотря на ситуацию, вы сохраняете всё же жизнерадостный юмор. — Не забывайте добавить, что я всю свою жизнь был оптимистом. Да или придумайте, что вам там надо. Я не успею это прочитать, так что не расстроюсь. Гарри пожал плечами. Конкретно с этим собеседником он не хотел настаивать на ответах. Ему и так сказали очень много. — Это не войдёт в интервью. Это просто вопрос как… человек человеку. — Человеку… — едва слышно, словно эхом, повторил Том. Гарри подозвал к себе перо, складывая его в карман. Собрал бумаги себе в папку. Когда он был уверен, что их диалог уже окончен и Том окончательно погрузился в свои раздумья, он всё-таки сказал: — Похороны. Я бы хотел себе похороны и нормальную могилу, где будет написано моё имя. Мраксы, если бы и стали хоронить меня, то в ошейнике на заднем дворе как любимую собачку. Может даже хорошо, что после казни моя могила будет безымянной. На секунду Гарри замер от неожиданности, что вообще получил ответ. Но потом поднял на Тома серьёзный взгляд. — Орден Феникса — организация по правам людей и всех, кого можно причислить к мыслящим существам. Я сделаю все, что смогу. Том только фыркнул, вновь откинувшись на стуле. Он поменял ноги и теперь одну закинул на другую. — Бросьте эти глупые заигрывания, мистер Поттер. Тем более они совсем ни к чему — я и так вам всё рассказал. Никто не позволит защищать вам права хладнокровного убийцы. — Информация, предоставленная вами, может помочь нам в будущем. — Никогда не был альтруистом. Но, если вам так интересно, я уверен, что в аристократических домах поднялся процент несчастных случаев среди прислуги и бастардов. Они посмотрели друг другу в глаза и поняли то, что хотели тут сказать, но не хотели озвучивать. — Спасибо за информацию, мистер… Гарри запнулся. По документам человек перед ним — Мракс, но сейчас, после всех этих рассказов, называть так это было… будто неправильно. Том понимающе улыбнулся. — Реддл. Пусть будет Реддл. Род Мраксов умер в ту ночь. Когда Гарри вышел из Министерства, он закрыл глаза и прислонился спиной к холодной стене. Он вообще ни о чём не жалел, но точно знал, что сегодня он не сможет заснуть даже благодаря зелью из-за того, что чужие слова будут звучать у него в ушах. Так и не открывая глаз, Гарри вытащил из кармана телефон, не глядя набирая нужный номер. Гарри и Гермиона всё ещё, будучи выходцами из мира маглов, использовали телефоны, когда нужно было сказать что-то быстро. Они никогда не здоровались и не говорили «алло». Как только сняли трубку, Гарри сразу и сказал: — Помнишь, ты говорила, что нам нужен громкий кейс? Я его нашёл. Кажется, все силы уходят на уверенный тон, ведь Гарри, чтобы стоять, приходится наваливаться на стену. — Да. Да, я уверен. Через две недели в магической Британии поднялся оглушительный скандал. Лишь единицы не были шокированы, какие скелеты хранят старые резные шкафы аристократических домов. Основные заявители дела: Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Андромеда Тонкс, Барти Крауч-младший, Том Мракс-Реддл. Дело идёт до сих пор. Прошло финальное слушание дела об истреблении рода Мракс. Подсудимый отказался от защиты. Подсудимый признал свою вину. Признан виновным. Приговор — смертная казнь. Назначена через 10 рабочих дней от вынесения приговора. Том Мракс, Реддл по отцу был казнён с помощью поцелуя дементора в Министерстве магии. Из-за многочисленных ходательств, вопреки нормам с заключённого были сняты кандалы во время проведения процедуры. Смерть зафиксирована в 12:37. Захоронение на себя взяла организация "Орден Феникса". Ответственные: директор организации Гермиона Грейнджер и заведующий отделом журналистики Гарри Поттер.