Глухие

Кабинет 304 пах лекарствами и казённой тоской. Максимов сидел на пластиковом стуле и сжимал в кулаке паспорт. Женщина-онколог с седыми прядями читала заключение, как сводку погоды — безжалостно и ровно. — Третья стадия. Правое лёгкое, метастазы в средостение и внутригрудные лимфоузлы. Хирургия исключена. Рекомендую химиотерапию и таргетную терапию в ближайшую неделю. Он молчал. Он всегда умел молчать. Лысая голова поблёскивала под люминесцентными лампами. Густая тёмная борода с сединой на подбородке — его единственное украшение. Без химии она не выпадала, и он был благодарен хотя бы за это. — Сколько? — спросил он. Голос не дрогнул. — С лечением — два-три года. Без лечения — месяцев восемь. Если будете курить, бросьте немедленно. Он усмехнулся про себя. Он не курил пятнадцать лет. Он расписался в направлениях, сложил бумаги в карман куртки. В кармане уже лежали блистеры — преднизолон, обезболивающие, противосудорожные. Назначили на всякий случай. Он вышел на улицу. Моросил дождь. Его старенький красный джип стоял у бордюра — краска облупилась на капоте, левая фара чуть косит. Багажник всегда открыт: внутри плед, ящик с инструментами, трос. Заднего сиденья нет — выкинул когда-то, возил стройматериалы. Пёс сидел на переднем пассажирском, свесив язык набок. Старый метис овчарки, седая морда, жёлтые понимающие глаза. Его звали Пёс. Раньше он принадлежал отцу Лены. Максимов открыл дверь, сел за руль. Пёс ткнулся носом ему в плечо. — Диагноз, брат, — сказал Максимов. — Третья стадия. Пёс вздохнул. Как человек. Максимов завёл мотор. Джип фыркнул, чихнул и поехал. Он не поехал в отдел. Сначала заскочил к круглосуточному ларьку. Купил одну пачку «Винстона» и зажигалку. Вернулся в машину. Дрожащими пальцами достал сигарету, долго вертел, разглядывая. Потом поднёс к губам, прикурил с третьей попытки. Затянулся. Горько, противно. Дым ударил в горло, и он закашлялся — раз, другой, третий. Выплюнул слюну в салфетку. Сигарета погасла. Он не стал закуривать снова. Сунул пачку в левый карман куртки, зажигалку — в правый. Пёс смотрел с укоризной. — Одна, — сказал Максимов. — И всё. Он завёл мотор и поехал в управление. Старое серое здание в центре. Оперский отдел на третьем этаже. Лаборатория судмедэксперта Лены Жаровой — на втором. В одном здании, через лестничную клетку. Удобно. Или мучительно — с какой стороны посмотреть. Он поднялся к себе, взял гильзу — вчера нашли на месте убийства женщины на юго-западе. Маньяк, третья жертва за месяц. Гильзу надо было отвезти на экспертизу. Мог отдать курьеру, мог вызвать лаборанта. Но он хотел сам. Хотя бы увидеть её. Перед выходом он заскочил в сетевую кофейню на первом этаже. Заказал американо себе и — помедлив — томатный сок. — С щепоткой соли и щепоткой перца, — сказал он бариста. — Лёд не надо. Девушка удивилась, но сделала. Он взял два стакана — один чёрный, другой красный. Поднялся на второй этаж. Тридцать восьмой кабинет. Табличка «Лена Жарова, судмедэксперт». Он постучал. — Войдите. Она стояла у микроскопа, записывала что-то в журнал. Волосы собраны в хвост, на шее кулон с аметистом — его подарок на годовщину, восемь лет назад. Она его не сняла. Максимов не знал, радоваться этому или сходить с ума от боли. — Максимов, — сказала она. Ни «здравствуй», ни «привет». Просто фамилия. Как чужому. — Лен, вот гильза. — Он протянул пакет. Потом, чуть задержав руку, — стакан с томатным соком. Лена взяла пакет, бегло просмотрела маркировку, положила на стол. На стакан посмотрела с ледяным скептицизмом. — Это что? — Томатный сок. Как ты любишь. С солью и перцем. Он говорил тихо. Почти шёпотом. Внутри теплилась глупая надежда — вдруг она улыбнётся, вспомнит то лето, балкон, их маленькую двушку на Пушкинской? «Ты единственный запомнил», — смеялась она тогда. Она не улыбнулась. В дверь влетел Лёша. Бывший напарник, нынешний муж Лены. Выше Максимова? Нет, ниже. С гипсом на правой руке — сломал в пьяной драке на прошлой неделе. Лёша всегда был уверенным, громким, с запахом дорогого парфюма. Он подошёл к Лене, положил ладонь на её поясницу — туда, где когда-то лежала рука Максимова, — и поцеловал в висок. — Вообще-то, — сказал Лёша, глядя на Максимова сверху вниз, — моя жена любит кофе. Чёрный. Со сливками. Правда, Лен? Лена кивнула. Её губы дрогнули в улыбке — той, мягкой, домашней, которую Максимов не видел три года. Улыбке, предназначенной не ему. — Кофе, — повторила она. — Да, чёрный. Со сливками. Она взяла стакан из рук Максимова — даже не взглянув на него — и поставила на край стола, к стенке. Даже не пригубила. — Извини, Макс, — сказала Лена, не глядя на него. — Это было давно. Я забыла. Он слышал это «забыла» как нож в рёбра. Не сказал ни слова. Кивнул. Развернулся. Вышел. На лестнице между вторым и третьим этажом он вдруг остановился. Ноги стали ватными. Он сел прямо на ступеньку, достал ту самую сигарету — недокуренную, скомканную в пачке. Закурил. Затянулся — и закашлялся так, что пришлось опереться о стену. В салфетке, которую сунул к губам, осталось розовое пятно. Он затушил окурок о бетонный пол, спрятал в карман — не мусорить же. Поднялся. Вышел на улицу. Джип стоял с открытым багажником. Пёс сидел на переднем сиденье, высунув морду в окно. Увидел хозяина — залаял радостно, коротко. — Тише, брат, — сказал Максимов, садясь за руль. — Поехали домой. Вечером он не поехал на вызов. Впервые за много дней — взял паузу. Вернулся в свою квартиру. Трёхкомнатная, на седьмом этаже. Хорошая, большая. После развода он не спал в спальне. Там всё напоминало о Лене: её прикроватная тумбочка, пустые полки, кровать, на которой они когда-то… Не надо. Он ютился на кухне: старый диван у окна, на нём — плед и продавленная подушка. На столе — банка с гречкой, таблетки, пепельница, пачка «Винстона». Он сварил гречку, покормил Пса. Сам съел несколько ложек — еда не лезла. Выпил обезболивающее — грудь ныла, но терпимо. Лёг на диван, включил телевизор без звука. Пёс устроился на полу рядом, положив голову на ботинок Максимова. Ночью, когда не спалось, Максимов поднялся. Прошёл в спальню. Включил свет. Комната стояла нетронутой — он не менял здесь ничего три года. Занавески, покрывало, на тумбочке рамка с фотографией: они с Леной на море, она смеётся, он лысый, в тёмных очках, с бородой, обнимает её. Он открыл шкаф, достал с верхней полки фотоальбомы. Сел на край кровати. Листал медленно. Вот Лена в подвенечном платье — им было по двадцать пять, счастливые. Вот отец Лены с Псом — тот держит щенка на руках, смеётся. Вот Лена на балконе с томатным соком — щепотка соли, щепотка перца, лёд не класть. Он закрыл альбом, положил на место. Грудь жгло невыносимо. Выключил свет. Вышел из спальни, плотно притворив дверь. Пёс ждал на кухне, положив морду на лапы. — Ничего, — сказал Максимов, погладив его по голове. — Потерпи. Он не знал, кому это сказал — псу или себе. На следующий день он не курил. Вообще. Пачка лежала в кармане, но он не доставал. Ездил по адресам, один, на своём красном джипе. Ветер рядом. Искал маньяка. Через четыре дня всё пошло по одному месту. Лёша, не дождавшись подкрепления, полез в подвал на очередном адресе. Упал с лестницы — сломал руку. Ту же самую, что только начала срастаться после прошлой травмы. Максимов был рядом — потому что он всегда был там, где надо подстраховать. Даже тех, кто отнял у него жизнь. Он приехал в больницу на своём джипе. Заглушил мотор, оставил багажник открытым — на случай, если придётся быстро достать плед или аптечку. Пёс остался в машине, высунув морду в окно. Приёмный покой пах йодом, хлоркой и чужой кровью. Лёша сидел на кушетке, медсестра накладывала ему гипс. Он кривился, но старался улыбаться — молодец, мачо. Лена Жарова стояла рядом, белая как простыня, тряслась мелкой дрожью. Она увидела Максимова, когда он зашёл. И лицо её перекосилось — от страха к ярости. — Максимов. Он остановился у двери, засунув руки в карманы. В правом кармане — пачка «Винстона» (за четыре дня он выкурил всего пять сигарет, но пачку носил с собой). В левом — блистеры с таблетками. — Лен, я… — Ты его отправил! — Она шагнула к нему. Глаза блестели. — Ты знал, что там тот тип. Знал! И отправил Лешу одного. — Я просил его взять группу, — сказал Максимов спокойно, хотя внутри всё кипело. — Он не послушал. Ты же знаешь Лёшу — он всегда лезет первый. — Не смей оправдываться! Она подскочила к нему и ударила. Не сильно — женской ладонью. Но хлёстко, звонко. По щеке, по бороде. Звук разнёсся по приёмному покою, и медсёстры замерли с бинтами. Лёша хмыкнул с кушетки — довольно, злорадно. Максимов не шевельнулся. Не закрыл лицо. Не поднял руку. Просто стоял и смотрел на неё. — Это ты виноват, — прошептала Лена, уже не крича. — Ты всегда виноват. Леша пострадал из-за тебя. Она дрожала. Но не от раскаяния — от злости. Максимов открыл рот, чтобы сказать: «У меня рак лёгких, третья стадия, мне осталось полгода». Он хотел сказать: «Твой Леша убил твоего отца, я видел его у дома в то утро». Он хотел крикнуть: «Я всё ещё люблю тебя, дуру, но ты выбрала убийцу!» Но рот не издал ни звука. Не потому что не мог. А потому что вдруг — впервые в жизни — стало абсолютно, глухо, бесповоротно всё равно. Зачем говорить? Чтобы она снова назвала его лжецом? Чтобы Лёша засмеялся? Чтобы она ударила ещё раз? Он повернулся и пошёл к выходу. Медленно. Каждый шаг давался с трудом — лёгкие болели, ноги стали ватными. У двери он остановился на секунду. Не обернулся. Вышел. На больничном крыльце он достал сигарету. Закурил дрожащими пальцами. Затянулся — и закашлялся. Сплюнул в сугроб. Снег смешался с дождём, и тёмное пятно расплылось. Джип стоял у входа, багажник открыт. Пёс высунул морду, заскулил, когда увидел хозяина. Максимов сел за руль, выбросил окурок. Пёс лизнул его щеку — ту самую, битую. — Всё нормально, — прошептал Максимов. — Всё хорошо. Пёс вздохнул. Не поверил. Это был последний разговор Максимова с Леной. Говорят, Уильям Шекспир написал: «Убитых словом добивают молчанием». Максимов не читал Шекспира. Он читал рапорты, ориентировки и заключения экспертиз. Но истину понял через три дня после приёмного покоя, когда пришёл в отдел. Лена Жарова не молчала. Она рассказала всем, какой он ничтожный. Не врала — просто переставляла акценты. «Максимов провалил операцию, из-за него пострадал Леша». «Максимов вечно всё делает один, никого не слушает». «Максимов алкаш, кодированный, неудачник — поэтому и остался один». Леонидов кивал, вздыхал, поддакивал. И коллектив перестал разговаривать с Максимовым. Не демонстративно. Не с криками. Просто молча. Утром он заходил в кабинет, здоровался — ему не отвечали. Он задавал вопрос по делу — смотрели в сторону. Его стол в углу оперативной комнаты облюбовала пустая кружка с засохшим кофе. Никто не убирал, никто не ставил чистую. Старший следователь Багров, с которым Максимов выезжал на убийства десять лет, проходил мимо, уткнувшись в телефон. Даже не кивал. Повестки и ориентировки ему не приносили. Он узнавал о выездах случайно, по обрывкам разговоров в коридоре. На оперативках на него не смотрели. Лена в лаборатории принимала его пакеты через младшего лаборанта. Сама не выходила. Он стоял под дверью тридцать восьмого кабинета, слышал её смех — она разговаривала с кем-то внутри, весело, оживлённо. А когда он заходил, смех затихал. Однажды он принёс новую гильзу — с места, где нашли четвёртую жертву. Лаборант взял пакет. Из кабинета вышла Лена, даже не взглянув на Максимова. — В следующий раз оставляй в приёмной, — сказала она. — Я занята. Ни «здравствуйте», ни «спасибо», ни «до свидания». «Я занята». Как будто он был курьером. Максимов кивнул. Вышел. На стоянке он открыл багажник джипа, достал плед. Пёс сидел на переднем сиденье, внимательный, тревожный. — Слышал? — спросил Максимов. — Я занят. Пёс лизнул его руку. Работу он бросить не мог. Работа была единственным, ради чего он вставал по утрам. Дома — пустая спальня с альбомами, диван на кухне, запах таблеток. А здесь — смысл. Здесь он можно быть полезным. Маньяк всё ещё гулял по городу. Пятая жертва могла появиться со дня на день. Максимов взял поимку на себя. Один. Без группы, без лаборатории, без разрешения. Потому что если не он — то никто. Он перестал появляться в отделе. Только заезжал за документами — забирал их из ячейки, не глядя ни на кого. Жил в джипе. Спал на откинутом водительском кресле, укрывшись пледом. Багажник всегда открыт. Пёс лежал на переднем сиденье рядом, положив голову на колено хозяина. По ночам Максимов выезжал на адреса. Сидел в засаде, слушал, как шуршат шины по мокрому асфальту. Курил теперь чаще — пять-шесть сигарет в день. Каждая затяжка отзывалась приступом кашля. Он кашлял до крови, вытирал рот и закуривал снова. Пёс смотрел, вздыхал, но не отходил. Болезнь прогрессировала быстрее, чем обещал онколог. Может, врач ошибся. Может, была уже четвёртая стадия. Грудная клетка болела постоянно, обезболивающие помогали на час-два. Он перестал есть почти — только гречка ложками, и то через силу. Вес упал, лицо стало серым, под глазами залегли чёрные круги. Борода редела сама по себе — не от химии, которой он не начинал, а от общего истощения. Он должен был поймать маньяка. Должен. Иначе его жизнь — весь этот ад, все эти пощёчины, молчание, одиночество — не имели смысла. В один из вечеров он сидел в джипе на пустыре за старым гаражным кооперативом. Снег сыпал не переставая. Он опустил стекло, закурил. Пёс лежал на пассажирском сиденье, уткнувшись носом в его бедро. В джипе пахло псиной, табачным дымом и лекарствами. Максимов потрепал пса за ухом. — Знаешь, Пёс, — сказал он в темноту. — Ты же не мой. Ты её отца. Я тебя забрал, когда она не смогла на тебя смотреть. А теперь… теперь мне нельзя тебя держать. Пёс поднял голову, посмотрел в глаза. — У меня ничего не получится с лечением, — тихо сказал Максимов. — Я не пойду на химию. Некогда. А потом — сам знаешь. — Он затянулся, закашлялся. Сплюнул в снег. — Ты должен жить у них. У Лены и Лёши. Да, Лёша — мразила. Но Лена тебя помнит. Ты её последняя ниточка к отцу. Она не откажется. Пёс вздохнул, положил голову обратно. — Я отвезу тебя завтра, — сказал Максимов. — А сам пойду на последнего адреса. Я его вычислил. Завтра ночью он будет там. Он не спал всю ночь. Докурил пачку. Кровь на салфетках. Пёс не спал тоже — сидел рядом, не отходил, прощался. Утром Максимов завёл джип. Поехал к новому дому Лены и Лёши — на окраину, панельная девятиэтажка. Максимов позвонил в домофон. Долго никто не отвечал. Потом резкий голос Лёши: — Кого принесло? — Это Максимов. Я пса привёл. Пауза. Дверь открылась. Лена стояла на лестничной клетке, руки скрещены. В сером свитере, домашняя, без макияжа. Лёша выглядывал из-за её плеча, в гипсе, с похмельным лицом. — Зачем? — спросила Лена. — Он вашего отца пёс, — сказал Максимов. Голос сел, он откашлялся. — Я его восемь лет держал. А теперь… У меня обстоятельства. Некому оставить. А он привык к вам. Возьмите. Пёс сидел у ноги Максимова, настороженный, не двигался. Лена посмотрела на пса. В её глазах что-то дрогнуло — на секунду. Она опустилась на корточки. — Пёс, — позвала она тихо. — Макс… Пёс медленно подошёл к ней. Лизнул её ладонь. — Его зовут Пёс? — спросила она, не глядя на Максимова. — Вы же сами назвали, когда папа принёс щенка. Лена кивнула. Погладила пса по голове. Пёс вздохнул — тем самым своим человеческим вздохом. Лёша хмыкнул: — Ещё одного пса нам не хватало. Ладно, бери, если хочешь. Но кормить и гулять сама. У меня рука сломана. Лена не ответила. Она всё гладила Пса. Максимов отстегнул поводок. Пёс шагнул к Лене, потом обернулся, посмотрел на хозяина — своими жёлтыми, понимающими глазами. — Иди, брат, — сказал Максимов. — Там тебе лучше. Он повернулся и быстро пошёл к лестнице. Не обернулся. Спустился вниз, вышел на улицу. Сел в джип. Достал сигарету, закурил. Руки тряслись так, что он едва прикурил. Он не видел, как собака рванула за ним. Как Лена крикнула: «Пёс, ко мне!». Как пёс заскулил у запертой двери подъезда. Он уже уехал. В зеркало заднего вида не смотрел. Боялся, что не выдержит и вернётся. Красный джип с открытым багажником покатил по мокрой улице. Внутри — только плед, монтировка, пачка сигарет и пустота на пассажирском сиденье. Впервые за восемь лет Максимов был совсем один. Он ехал к последнему адресу. Там, в заброшенном гараже на юго-западе, сегодня ночью должен был появиться маньяк. Максимов знал это. Чувствовал. И знал, что обратно он может не вернуться. Красный джип въехал на стоянку за десять минут до полуночи. Ночь, холод, небо чистое — звёзды как осколки. Максимов заглушил мотор и долго сидел, глядя на освещённые окна третьего этажа. Там, за мутными стёклами, кто-то курил у форточки, кто-то смеялся. Свои. Чужие. Он вылез из машины, поправил ворот куртки. В подъезде постоял перед дверью, вдохнул знакомый запах казённого мыла и оружейной смазки. Поднялся на третий этаж. Длинный коридор, скрипучий пол, по стенам — фотографии ветеранов. Свою он нигде не видел. Оперский отдел жил своей ночной жизнью. Багров сидел у начальника, что-то подписывал. Миша-молодой пил кофе из розовой кружки, листал ленту в телефоне. У окна курили двое – Леонидов с гипсом и какой-то оперативник из соседнего отдела. Максимов вошёл. Никто не поднял головы. Он молча направился к своему столу в углу. За месяцы без него стол стал чужим: на столешнице следы от кружек, клавиатура сдвинута, на мониторе наклейка с рекламой пиццы. Он выдвинул ящик, достал пистолет Макарова — прохладный, смазанный. Проверил магазины. Два полных. Звук затвора прозвучал резко, сухо. Миша поднял глаза. Встретился с ним взглядом — на секунду, не больше. Быстро отвернулся. Но что-то в его лице дрогнуло. Может, вина. Может, страх. — Максимов… — начал он неуверенно. Но Максимов уже положил оружие под куртку, сунул обоймы по карманам, взял сигареты. Повернулся и пошёл к выходу. Лёша перехватил его в дверях. Дорогой парфюм перебивал перегар. Глаза красные, но весёлые. — Герой лысый, — сказал Лёша вполголоса. — Опять на дело один? Не надоело? Мог бы группу попросить. Ну да, ты ж у нас одиночка. Только трупов за собой не таскай. Максимов остановился. Посмотрел на Лёшу долгим взглядом. На гипс, на щетину, на самоуверенную усмешку. Ничего не сказал. Прошёл мимо. — Да что ты молчишь, как рыба?! — крикнул Лёша в спину. — Ты чё, немой совсем? Максимов спустился на лестницу. На площадке между вторым и первым этажом остановился, прижался лбом к холодной стене. Постоял минуту. Выпрямился и вышел на улицу. Дома было тихо. Слишком тихо. Трёхкомнатная квартира на седьмом этаже встречала его пустыми комнатами и запахом пыли. Максимов скинул куртку, повесил на спинку стула. Прошёл на кухню — диван, плед, гречка в кастрюле, таблетки на столе. Не стал есть. Постоял у окна, посмотрел на ночной двор. Потом выдохнул и пошёл в спальню. Он не заходил сюда почти месяц. Дверь открылась со скрипом. Комната застыла, как музей: кровать застелена покрывалом с цветами, на тумбочке — фотография в рамке (они с Леной на море, она смеётся), в углу — её старое зеркало, которое она забыла. На полках — пыль. Максимов подошёл к шкафу, открыл створки. На верхней полке, под стопкой постельного белья, лежали три толстых альбома в кожаных обложках. Он достал их, сел на край кровати. Включил настольную лампу. Первый альбом: свадьба. Лена в белом платье, фата, счастливые глаза. Он — лысый, бородатый, в этом самом тёмно-синем костюме. Обнимает её, улыбается. Рядом — отец Лены, высокий, седой, держит под руку дочь. На заднем плане — щенок, чёрный клубок шерсти. Щенка звали Макс. Отец Лены назвал в честь Максимова — за то, что тот помог ему однажды на охоте. «Макс, — сказал старик, — пусть будет Макс. Надёжный пёс». Максимов тогда засмущался, а Лена засмеялась. Второй альбом: жизнь. Лена с отцом, Лена с Максом-псом (уже взрослым, серьёзным), Лена на балконе их двушки на Пушкинской. Вот она держит стакан томатного сока, щепотка соли, щепотка перца. «Ты единственный запомнил, — говорит она за кадром. — Все остальные путают». А он запомнил. Навсегда. Третий альбом: последние годы до развода. Лена вяжет шарф. Пёс Макс лежит у Максимова на коленях. Они на даче у отца Лены. Тот ещё жив, улыбается, машет рукой. Через два месяца его убьют. Через три Максимов уйдёт в запой. Через четыре Лена уйдёт к Лёше. Он закрыл альбомы. Положил их на кровать. Потом пошёл в ванную. Встал перед зеркалом. Лысая голода, густая борода — тёмная, с сединой на подбородке. Лицо серое, под глазами — чёрные круги. Он смотрел на себя долго, как на чужого. Достал старую советскую электробритву — из ящика под раковиной, где она лежала годами. Включил. Поднёс к щеке. Борода падала клочьями в раковину. Сначала левая щека, потом правая, потом подбородок, усы. Он брил медленно, без спешки. Когда осталась только седая щетина, провёл ладонью по коже — гладко, непривычно. В зеркале отражался совсем другой человек. Может, тот, кем он был когда-то. А может, никто. Он умылся ледяной водой. Вытерся вышитым полотенцем — Лена принесла из Турции, не забрала. Вернулся в спальню. Открыл шкаф ещё раз, достал с вешалки костюм — тот самый, тёмно-синий. Оделся тщательно: белая рубашка, галстук, туфли начистил кремом. В карман пиджака положил пачку «Винстона» и зажигалку. Пистолет — в кобуру под пиджак. Альбомы сложил в старую спортивную сумку. В прихожей остановился. На коврике у двери — пусто. Раньше здесь лежал Пёс. Максимов привычно протянул руку погладить воздух, отдёрнул. Он запер квартиру. Спустился вниз, не оглядываясь. Красный джип проехал через весь город. Окраина, гаражи, заброшенные бетонные коробки. Максимов выбрал пустырь в сотне метров от того места, где, по его расчётам, прятался маньяк. Глинистая земля, битое стекло, торчащая арматура. Лужи затянуты тонким льдом. Он вылез из машины, открыл багажник, достал сумку. Встал на колени, сложил из сухих веток и газет небольшой костёр. Поджёг зажигалкой. Огонь занялся не сразу — ветки были сырыми, пришлось подкладывать бумагу. Когда пламя окрепло, Максимов достал первый альбом. Посидел, держа его на коленях, полистал в последний раз. Лена в подвенечном платье улыбнулась ему с пожелтевшей страницы. Он закрыл альбом и бросил в костёр. Кожа обложки задымилась, запахло горелым. Страницы корчились, чернели, превращались в пепел. Второй альбом пошёл следом. Третий — последний. Он бросил его в огонь и сразу закурил. Сигарета дрожала в пальцах. Затянулся глубоко — кашель на этот раз не пришёл, только боль в груди напомнила о себе. Смотрел, как горят фотографии. Лена на балконе улыбалась и таяла. Отец Лены с щенком на руках — Пёс тогда был комочком шерсти, а теперь… теперь Пёс у Лены. И зовут его Макс, в честь него, Максимова. Странная усмешка судьбы. — Хороший костёр, — раздалось сбоку. Максимов не вздрогнул. Он знал, что тот придёт. Маньяк стоял в тени гаража, невысокий, коренастый, в чёрной куртке с поднятым воротником. Лицо скрывал капюшон, но голос звучал спокойно, почти устало. — Присаживайся, — сказал Максимов, кивнув на землю напротив. Маньяк шагнул в свет костра. Лицо оказалось обычным — не страшным, не злым. Усталые глаза, седина на висках. Лет сорок, не больше. Он сел на корточки, протянул руки к огню. — Давно за мной идёшь, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Месяц, — ответил Максимов. — Ты аккуратен. Следов почти не оставляешь. Но я понял твой почерк — подвалы, ночь, женщины с рыжими волосами. У твоей матери были рыжие? Маньяк поднял брови. Усмехнулся. — Умён. Да, рыжие. И она любила подвалы. Запирала меня там, когда пила. Могла на неделю забыть. Еду ставила на лестнице, я сам поднимался. А один раз не поставила. Три дня без еды, в темноте, с крысами. Я научился их не бояться. Потом она сгорела. Дом загорелся, она в спальне была пьяная, я вылез в окно. И радовался. Слышишь? Я был счастлив, что она сдохла. А потом… потом потянуло. Сначала просто смотрел, потом начал помогать. Женщины, похожие на неё. Они все боялись подвалов. Я им показывал, что бояться нечего. Они верили. Последнее, что видели — мои глаза. Я хотел, чтобы они не боялись. Как я когда-то. Он говорил ровно, без пафоса. Как о работе. Максимов курил, слушал. Костер потрескивал. — Моя очередь? — спросил он. Маньяк кивнул. — Я устал. Двенадцать лет, я двенадцать лет любил ее. Потом убили её отца. Все подумали — я. Она тоже. Я ушёл в запой, лечился, кодировался. А когда очнулся — её уже увёл мой напарник, Леонидов. Я знаю, что он убил ее отцу. И она знает, но так ей легче живётся. Потому что если признает — рухнет её мир. Легче ненавидеть меня. Я пытался поговорить, но понял, что бесполезно, поэтому я замолчал. Максимов затянулся, выпустил дым в холодное небо. — Недавно я узнал, что у меня рак легкий, мне осталось немного. Хотел поделится хоть с кем-нибудь. Я не лечился — тебя ловил. Сегодня сбрил бороду. Одел свадебный костюм. Сжёг фотографии. Ты первый, кому я рассказал. Смешно? Маньяк покачал головой. — Не смешно. Мне жаль тебя, опер. — Мне себя — тоже, — сказал Максимов. — Но ты убивал женщин. За это ответишь. — Я знаю, — просто сказал маньяк. — Ты пришёл меня брать. Или умирать? Максимов посмотрел на догорающий костёр. Сигарета кончилась, он затушил её о подошву туфли. Достал новую, прикурил от уголька. — А какая разница? — сказал он. Они сидели молча, глядя на огонь. Ночь стояла ясная, звёзды мерцали. Где-то вдалеке лаяла собака. Максимов подумал о Псе — о том, как тот махал хвостом, когда слышал его шаги. О том, как Лена позвала его «Макс, ко мне», а он не пошёл, рвался за Максимовым. Он вспомнил как Пёс выл и царапал дверь подъезда, когда он уезжал. Как Лена потом жаловалась по телефону: «Твой пёс с ума сходит, орёт по ночам, соседи жалуются». Но он не забрал. Не мог. Маньяк нарушил молчание: — Ты докурил? — Почти. Максимов затянулся в последний раз. Сигарета прогорела до фильтра. Он бросил её в костёр — та вспыхнула на секунду ярче. Потом его рука скользнула под пиджак. Маньяк рванул в сторону, но Максимов достал пистолет раньше. Выстрел — в бедро. Второй в стопу. Не смертельно. Маньяк упал, закричал от боли и испуга. Максимов подошёл, сел на корточки. — Жить будешь, — сказал он. — В тюрьме. Там тоже подвалы есть. Он вытащил телефон. И тяжелым взглядом посмотрел на маньяка — Я сейчас наберу полицию, а ты скажешь где мы и кто ты, — надавив на раненую ногу решил уточнить опер — Понял? Когда мужчина под ним быстро закивал головой, тот чуть убрал давление, но не до конца — Отдел полиции? Я.. я Митрошин Сергей. Это я убийца шести женщин. А где я? Я за гаражами на юге-западе. Пожалуйста , приезжайте быстрее. После завершения разговора Максимов слез с маньяка и сел на землю, прислонившись спиной к колесу джипа. Рядом, в пыли, корчился маньяк. Максимов закрыл глаза. В груди саднило, дышалось тяжело. Но он улыбнулся — горько, по-стариковски. Через двадцать минут приехали. Багров, Миша, двое оперативников. Осветили пустырь фарами. Увидели задержанного, пистолет у ног Максимова. Багров подошёл, наклонился. — Максимов, ты как? Тот открыл глаза. Посмотрел на Багрова. Ничего не сказал. — Слышишь? Ты молчишь? С тобой всё в порядке? Максимов медленно встал. Отряхнул брюки. Передал пистолет — рукояткой вперёд, по уставу. Развернулся и пошёл к джипу. — Погоди! — крикнул Багров. — Ты давай в больницу, у тебя кровь на рубашке! Максимов! Максимов сел за руль. Завёл мотор. Уехал. Никто больше не слышал его голоса. В отделе сначала не заметили перемен. Ну, уехал, ну, не появился на следующий день — бывает. Подумали, отсыпается. Но прошло три дня, потом неделя. Максимов не выходил на связь. Его стол оставался пустым. Миша попытался позвонить — абонент недоступен. Багров послал запрос в больницы, в морг — нет. — Плюнь, — сказал Лёша Леонидов, отхлёбывая пиво из кружки на рабочем месте. — Напился, наверное, кодировку сорвал. Допился до белочки, где-то по подвалам сидит. Но через месяц Лёша замолчал. Потому что сам ушёл в запой. Сначала его не было два дня, потом неделя. Лена Жарова пришла в отдел заплаканная, просила найти. Нашли у него дома — в спальне, пустая бутылка, рвота на подушке. Леонидов лежал и не вставал. Его увезли в реабилитационный центр, ставить новую кодировку. Лена осталась одна. И вот тогда, сидя на кухне пустой квартиры, она вдруг зачем-то открыла шкаф, достала старые фотографии. Те, что не сожгла, а спрятала в коробку. На них был Максимов — лысый, бородатый, в том самом тёмно-синем костюме, на свадьбе. Она смотрела на его улыбку и вдруг почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Она вспомнила: как он приносил ей томатный сок, как запомнил про соль и перец, как никто другой. Как он лежал с ней на балконе и слушал, слушал, не перебивая. Как он гладил Пса по голове и называл его — да, называл Псом, хотя отцовский Макс был его тёзкой. Как он ушёл в запой, когда она назвала его убийцей. Как он вернулся кодированным, с пустыми глазами. Как она ударила его тогда в приёмном покое — и он даже не закрылся. Она закрыла лицо руками и просидела так до утра. А утром позвонила ему. Трубку не взяли. Написала: «Максимов, прости. Я была дурой». Он не ответил. А Пёс Макс — тот самый, названный в честь Максимова — жил у Лены третью неделю. Сначала он метался по квартире, нюхал углы, скулил. Лена брала его на руки, гладила, но он вырывался и бежал к двери. Каждую ночь он укладывался у порога и ждал. Ждал, когда откроется замок, когда войдёт высокий лысый мужчина в куртке, потреплет его за ухо и скажет: «Привет, Пёс». Но никто не приходил. Однажды Лена повела Макса гулять в парк. Вдруг пёс рванул с поводка — лямка лопнула — и побежал к дороге. Она закричала, побежала за ним. Макс бежал вдоль шоссе, туда, где на пустыре у гаражей чернел старый кострище. Там он остановился, обнюхал пепел, поднял морду к небу и завыл. Долго, протяжно, как по покойнику. Лена подбежала, упала на колени рядом с ним. Обняла. Всё поняла. Завыла вместе с псом. В отделе тоже произошли перемены. Багров, тот самый старый следователь, который тогда отворачивался от Максимова, спустя два месяца подал рапорт об увольнении. Перед этим он зашёл в кабинет, где сидел за пустым столом Максимова, и долго смотрел на кружку с засохшим кофе. Потом сказал Мише, который зашёл следом: — Мы его добили. Молчанием. Ты помнишь, как он смотрел? Как рыба. Без звука. Они могли бы спасти на одного человека больше если бы не были глухими, пока с ними еще говорили