Тысяча вторая ночь

      Дверь захлопнулась — снаружи остались сирены, запах горелой проводки и тело, которое только что упаковали в мешок.       Рита прошла на кухню своей однушки, не снимая куртки. Стянула резинку с волос, рыжие локоны рассыпались по плечам.        — Ты где-то ошибся, Данилов. Мы его зацепили только за “хвост”, через два дня вылезет где-нибудь в спальном районе с новым поджогом…       Степан прислонился плечом к дверному косяку. В темноте прихожей его глаза казались почти чёрными.        — Ты сейчас, правда, будешь говорить про работу?       — А что мне ещё с тобой делать? — Рита открыла холодильник, достала бутылку с кефиром, даже не посмотрела на него. — Хочешь?       — Хочу, чтобы ты перестала притворяться, что меня здесь нет. Она замерла на секунду. Потом всё же открыла бутылку, сделала глоток, обернулась. Взгляд — колючий, как проволока на заборе периметра.       — Ты здесь, потому что сам захотел поехать ко мне. Я тебя не звала.       — Ты никогда не зовёшь, — тихо сказал Степан. — И всё равно не выгоняешь.       Рита усмехнулась, но усмешка вышла жестковатой. Поставила кефир на стол, стянула куртку, бросила на стул. Осталась в чёрной фирменной футболке, которая насквозь пропахла гарью.       Вот уже полгода они вместе. Ну, как “вместе”?.. Между ними было уже всё, что может быть между мужчиной и женщиной, если убрать слова “любовь” и “пара”. И каждый раз после этого Рита выстраивала новую бетонную стену. “Мы напарники, Данилов. Секс — это просто снятие напряжения. Не усложняй”.       — Я устала, — сказала она, и это прозвучало откровеннее, чем обычно. — Не сегодня, ладно? Без сцен.       Степан сделал шаг, потом второй. Остановился в полуметре. Он всегда это умел — не давить. Деликатно – она мысленно уважала это качество, хотя на деле оно бесило её до зубного скрежета. Потому что когда мужчина не лез, ей становилось страшно от того, как сильно хочется, чтобы он проявил инициативу.       — Рит, — его голос тихий, спокойный. — Я не буду тебя уговаривать. Я просто буду рядом, даже если ты решишь патрулировать все спальные районы Москвы в поисках этого маньяка-поджигателя.       — У тебя мания величия, — бросила она, отворачиваясь к окну, за которым горел город вечерними муравьями машин. — Думаешь, ты меня спасёшь?       — Нет, — Степан подошёл вплотную. Тепло от его тела прошло сквозь её плечо. — Думаю, что ты сама себя спасёшь. А я просто придержу тебя, пока ты не взорвала всё к чертям.       Тишина. Она слышала, как он дышит. Ровно, спокойно.       — Раздевайся, — вдруг сказала Рита, не оборачиваясь. Голос сел до шёпота, командного, но с надломом. — И без разговоров. Но утром, как мы договаривались, – уходишь до того, как я проснусь.       — Без проблем, — так же тихо ответил Степан, хотя она не видела его лица и не знала, что он сейчас улыбается. Эту улыбку Власова ненавидит — потому что он как будто знает что-то, чего она сама о себе не знает. **       Степан не спал.       Он вообще мало спал в последние месяцы — после того, как понял, что сон рядом с Ритой превращается либо в бессонницу от желания её придвинуть ближе, либо в кошмары, где она уходит вглубь какого-нибудь заброшенного цеха одна, без него.       Сейчас она лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку. Во сне Рита выглядела абсолютно беззащитной. И это было самое прекрасное, но в то же время самое страшное зрелище для Данилова, потому что он знал: через десять минут после пробуждения её “холодная маска” вернётся.       Он выбрался из постели бесшумно. Прошёл босиком в кухню, достал из холодильника два яйца, помидор, кусок сыра, из шкафчика — банку с кофе.       Готовил он тоже тихо. Не включал вытяжку, не гремел посудой. Просто нарезал помидор тонкими полукольцами, взбивал яйца с молоком, которого не было, но он плеснул немного воды — так научил кто-то в юности.       На сковороде зашипело масло. Он перевернул омлет лопаткой, посыпал сыром, накрыл крышкой на минуту.       — Ты.., — прозвучал Ритин голос сзади, хриплый после сна.       Степан не обернулся. Только чуть повернул голову.       — Доброе утро.       Рита стояла в дверях кухни в его футболке — он не заметил, когда она успела её стянуть с него посреди ночи. Тёмно-серая, великоватая в плечах. Она обхватила себя руками, будто замёрзла, хотя в комнате было тепло.       — Я просила тебя уйти до того, как проснусь.       — Ага, — кивнул Степан, выключая конфорку. — Я специально готовил так, чтобы ты проснулась на запах. Иначе какой смысл?       Она молчала. Он наконец обернулся, опёрся поясницей о столешницу, сложил руки на груди. На нём были только джинсы, низко на бёдрах. Рита отвела взгляд — слишком поздно, он заметил.       — Ты должен был уйти, – упрямо повторила она.       — Зачем?       Власова моргнула. Ожидала сопротивления, но другого — “прости”, “забыл”, “не хотел от тебя уходить”. А не этого спокойного “зачем”.       — Затем, что я сказала. Уходишь до того, как я проснусь. Правило.       — Правило, — повторил он, как следователь, уточняющий показания. — Рит, мы сейчас выйдем из этой двери. Сядем в мою машину, через двадцать минут будем на месте. Ты хочешь, чтобы я вышел сейчас, спустился на лифте, сел в авто, выехал из двора, проехал квартал, а потом вернулся, припарковался и позвонил тебе в домофон со словами “я у подъезда, спускайся”?       — Именно так работают правила, Данилов.       — Это не правила, — он сделал шаг к ней, сократил дистанцию, но не касался. — Это ритуал. Ты хочешь, чтобы я сделал вид, что меня здесь не было. Чтобы мы оба сделали вид. Но мы с тобой не фокусники, Рита. И не актёры.       Она поджала губы.       — Ты не понимаешь.       — Объясни.       — Это.., — она замолчала, подбирая слова. Взгляд метнулся в сторону, к окну, где уже вовсю поднималось солнце. — Если ты остаёшься на ночь, это значит.., – она запнулась. – В общем, я не хочу, чтобы это что-то значило.       — А если я заезжаю за тобой каждое утро в 7:45, и мы с тобой уже около года пьём кофе по пути на задания — это что-то значит? — спросил Стёпа тихо. — Или нет? Где эта черта, Рит? Ты мне скажи, я перешагну через неё в другую сторону. Прямо сейчас.       Она не ответила. Стояла, стиснув зубы, затем прошла к столу, села на стул, поставила локти на колени, уронила лицо в ладони. Её плечи поднялись и опустились — глубокий вдох. Когда она убрала руки, на Степана посмотрела уже обычная Власова: опасная, собранная, женщина, которая не нуждается просыпаться с кем-либо в одной постели.       — Чёрт с тобой, — выдохнула наконец. — Завтракай. Я в душ.       Она шагнула к двери, но Данилов вдруг накрыл своей рукой дверной косяк, преграждая путь. Не грубо. Вопросительно.       — Нет. Ответь. Ты правда думаешь, что если я выйду сейчас и зайду через пять минут, то ты поверишь, что я не ночевал? Или ты будешь знать, что я ночевал, но сделаешь вид, что нет? Потому что второе — это не правила. Второе — это враньё себе. А ты никогда не врёшь.       Рита медленно подняла голову. Глаза — льдинки, но где-то на дне, за этой вечной замёрзшей гладью, что-то дрогнуло. Она резко выдохнула, сбивая его руку с косяка.       — Ладно, — сказала она сквозь зубы. — Ночевал. Я была здесь, ты был здесь. Доволен?       — Нет, — ответил он абсолютно честно. — Но пока сойдёт. **       Рита ввалилась в квартиру в половине одиннадцатого вечера. Скинула ботинки у порога, прошла на кухню, открыла холодильник. Осмотрела полки на предмет лёгкого перекуса. Закрыла.       Готовить не хотелось. Есть — тем более.       Она вытащила из кармана телефон, бросила на стол. Экран вспыхнул: сообщение от Стёпы, отправленное два часа назад.       “Доехала? Могу завезти продуктов”.       Рита не ответила тогда. Не ответила и сейчас. Просто смотрела на буквы, выражающие заботу, и чувствовала, как внутри что-то скребётся. Раздражение? Нет. Стыд? Тоже нет. Страх.       Она заварила чай — без сахара, горький. Села на подоконник, поджав ноги, и уставилась в тёмное окно.       Сегодня Данилов снова отодвинул её в сторону и первым зашёл в квартиру предполагаемого убийцы, а потом ещё и при всех отчитал её, что ищет опасность “на свой рыжий хвост”.       Формально — ничего такого. Даже лучше сказать – ничего необычного. Все знают, что Власова нетерпелива в подобных вопросах. Но в тот самый момент, когда Стёпа жаловался на неё Вале, он неосознанно поправил воротник Ритиного свитера.       И Маргарита замерла. На долю секунды. Не выдернулась, не осадила.       Лисицын, стоящий рядом, поднял бровь, а Антонова отвела взгляд и усмехнулась в бумаги.       И Власова в этот момент ненавидела Стёпу. И себя. И то, как приятно было это дурацкое прикосновение.       “Нельзя, — мысленно выстроила она очередной ряд колючей проволоки. — Нельзя, чтобы в ФЭС знали. Узнают — начнутся разговоры. Решат, что я уступила, стала мягче… А мягкость и оперативная работа – вещи несовместимые “.       Она допила чай, поставила кружку на подоконник, обхватила колени руками.       Стёпа не умеет ничего скрывать. Вообще. Он умеет быть сдержанным, да. Но когда ему хорошо — он светится. А когда он рядом с Ритой, ему, кажется, всегда хорошо. Кроме тех моментов, когда она его отшивает. Тогда он просто становится тихим. Но всё равно смотрит. Всегда смотрит.       Сегодня на совещании, пока Рогозина подводила промежуточные итоги расследования, Рита покосилась на Данилова. Он сидел, сложив руки на груди, лицо скучающее, но стоило только ему поймать её взгляд — и уголок губ дёрнулся. Чуть-чуть. Только для неё.       И бесит. И приятно. И хочется, чтобы никто никогда не узнал, как у неё сердце стучит, когда он так смотрит.       Рита взяла телефон. Открыла чат со Стёпой. Напечатала: “Спасибо, не надо”.       Стёрла.       Напечатала: “Завтра на месте в 8. Не опаздывай”.       Отправила. Сухо. По-деловому. Так, как и положено напарнику.       Через минуту пришёл ответ.       “Хорошо. Рит…”       Она ждала. Три точки горели долго.       “Спокойной ночи”.       Власова выключила экран, кинула телефон на диван. Зажмурилась.       Она не хотела, чтобы в ФЭС знали. Но каждый вечер, лёжа в пустой постели, она прокручивала в голове все “случайные” Стёпины прикосновения за день. И ненавидела себя за то, что ждёт, когда он заедет за ней утром.       Рита перевернулась на спину, уставилась в потолок. Рука сама легла на пустую половину кровати — ту, где сегодня ночью лежал он.       И тут — как удар под дых — пришла мысль. Не та, привычная, колючая: “никто не должен знать”. А другая. Тихая. Тикающая как бомба замедленного действия.       “А что, если бы... можно было?”       Маргарита замерла. Представила. Просто позволила себе представить на минуту.       Они заходят в ФЭС вместе. Не из разных машин, не с интервалом в пять минут. Вместе. Она не врёт Майскому, что “Данилов просто подвёз, потому что машина в ремонте”. Стёпа не делает вид, что заехал за ней, “потому что было по пути”. Они просто идут рядом. И никто не пялится. Никто не шепчется.       Он при всех кладёт руку ей на талию — не прячась, не проверяя, кто смотрит. Она не дёргается, потому что не надо скрывать. Все просто знают: они пара. И всё.       И вечером они уходят вместе. Не делая вид, что расходятся по домам. Просто садятся в машину и едут. К нему. К ней. Неважно.       Рита открыла глаза.       К горлу подкатила горечь. Она прикусила губу, до боли, до металлического привкуса.       “Глупости, — осадила она себя. — Детский сад. Мы не в школе. ФЭС — не место для романтических комедий. Репутация — всё. Особенно у женщины в погонах”.       Но мысль не уходила. Она свернулась клубком где-то под рёбрами и грелась.       “Я хочу, — призналась она себе в темноте, никому больше. — Хочу, чтобы не надо было прятаться. Чтобы он не уходил на рассвете. Чтобы я не врала каждое утро, глядя в зеркало. Чтобы можно было просто... быть. Без масок”.       Она всхлипнула. Один раз. Сразу зажала рот ладонью, будто кто-то мог услышать.       Потом села, сбросила ноги с кровати, прошлёпала на кухню — налить воды. Руки дрожали. Она сжала стакан так, что побелели костяшки.       Вернулась в спальню, взяла телефон. Стёпа ничего больше не писал. Только его “Спокойной ночи” висело в чате.       Рита долго смотрела на экран. Потом набрала:       “Стёп…”       Удалила.       “Слушай…”       Удалила.       “Спокойной”       Отправила. Коротко. Без смайла. Без всего.       Но вместо того чтобы бросить телефон на тумбочку, она легла и прижала его к груди. Как будто это могло передать то, что она не сказала.       Она хотела отношений, которые не надо скрывать. И боялась их больше, чем пули в спину.       Потому что пуля — это быстро. А отношения — это каждый день смотреть в глаза человеку, который знает тебя настоящую. Долго и мучительно, и не сбежать. **       Телефон пиликнул в двенадцатом часу. Степан не спал — сидел на кухне, смотрел в стену, прокручивал сегодняшнее: как она замерла под его рукой, как дёрнулась, но не ушла. Потом это её “Спокойной” в ответ. Одно слово. Короткое, как пощёчина.       Но он её знал. “Спокойной” от Риты — это когда она уже накрутила себя до звона в ушах.       Данилов взял ключи. Не раздумывал, просто вышел, сел в машину, доехал за пятнадцать минут — город ночью пустой. У её подъезда заглушил двигатель, посидел минуту. Потом набрал код на домофоне.       Поднимался пешком — специально, чтобы остыть. Не получилось. У её двери постоял, прижался лбом к косяку. Постучал. Тихо. Три удара.       Рита открыла почти сразу — будто стояла там, ждала за дверью. Волосы растрёпанные, на ней его футболка, та самая. Глаза красные — или не спала, или плакала. От второго у Данилова внутри всё оборвалось.       — Случилось что-то? — спросила она железным голосом. Но в глазах сквозила усталость.       — Случилось, — Степан шагнул через порог, не спрашивая. Маргарита не отступила — и он оказался вплотную, дыша ей в макушку. — Ты случилась. Ты и твоя гордость дурацкая.       — Что-о? — Власова вскинула голову, глаза ледяные. — Ты вломился ко мне ночью, чтобы оскорблять? Давай, вали отсюда, пока я…       — Что — вызовешь наряд? — перебил он. Негромко, но так, что слова ударились в стены. — Вызови. Через пять минут весь ФЭС благодаря Тихонову будет знать, что капитан Власова в час ночи открывает дверь своему напарнику в его же футболке. Или ты и ему тоже расскажешь, что я “просто подвозил”?       Она задохнулась. Кулаки сжались.       — Ты свинья, Данилов.       — Возможно, — кивнул он, не отводя взгляда. — Но я свинья, которая тебя видит. Слышишь? Я видел, как ты сегодня съёжилась, когда я поправил твой грёбаный воротник. Ты не разозлилась. Ты испугалась.       — Не смей судить о том, что я чувствую!       — А что ты чувствуешь, Рит?       Она ударила его в грудь. Не сильно, скорее, толкнула — Степан даже не покачнулся. Тогда она ударила снова, кулаком, в плечо, уже больно.       — Ты! — удар. — Не — удар — имеешь — удар — права!       Он перехватил её запястье на четвёртом ударе. Держал крепко, не отпускал. Другой рукой обхватил затылок — жёстко, по-своему, по-мужски, так, что она замерла, глядя снизу вверх, тяжело дыша.       — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он тихо. — Скажи “уйди”. Я уйду. Прямо сейчас. Но не говори потом, что я не прав.       Губы Риты дрожали.       — Ты не понимаешь, — прошептала она, и это было хуже крика. — Если узнают… Я не хочу, чтобы начали шептаться, смеяться..       — Кто смеётся? — перебил Степан, коснулся её подбородка, заставляя смотреть в глаза. — Назови имя. Я лично убью каждого. Но ты же знаешь, никто не посмеет. Ты — лучший оперативник в отделе. Ты любого на лопатки положишь одним взглядом.       — Не в этом дело.       — А в чём?       Рита выдохнула — так, что плечи обмякли. И сказала то, что не планировала. Никогда.       — Я боюсь. Если мы станем парой … официально. Потом ты поймёшь, что я на самом деле не железная. Что я могу бояться. Что я могу плакать. Что я… слабая. Или, наоборот, я достану тебя своими закидонами, тебе надоест терпеть… И ты уйдешь. А я останусь одна. И всем будет плевать, а ты будешь избегать совместных смен или делать вид, что ничего не было. Это… это убьёт меня, Стёпа. Не пуля. Это.       Она отвернулась. Степан не отпустил.       — Посмотри на меня, — попросил он. — Пожалуйста.       Она посмотрела. С ненавистью. С отчаянием. С надеждой, которую пыталась задавить.       — Я видел тебя разбитой, — сказал он. — Я видел тебя слабой. И я готов терпеть твои закидоны, потому что они мне нравятся. Но ты боишься не этого, Рит.       Она молчала. По щеке скатилась слеза — одна, быстрая, которую она не успела стереть.       — Ты боишься, что тебе будет хорошо, — договорил Степан. — Что ты разрешишь себе быть счастливой и потеряешь контроль. А без контроля ты себя не помнишь.       — Откуда ты.., — начала она, но голос сорвался.       — Потому что я тебя люблю, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без попытки поцеловать после этих слов. Просто факт. — И я не уйду. Даже если ты прогонишь меня тысячу раз. Я буду соблюдать твои дурацкие правила и уходить до рассвета тысячу и одну ночь. Ради того, чтобы на тысячу вторую услышать, как ты скажешь: “оставайся”.       Рита стояла, прижавшись лбом к его груди — он не помнил, когда она сама, без принуждения, сделала этот шаг. Плечи ходили ходуном. Она плакала. Молча. Беззвучно. Так плачут люди, которые разучились просить о помощи.       Степан обнял. Одной рукой — за талию, второй — за голову, прижимая к себе. Уткнулся носом в её макушку.       — Мы можем скрывать наши отношения, можем не скрывать... Можем делать вид, что встречаемся только на работе… Но я не могу больше делать вид, что ты для меня просто напарник. Это выше моих сил, Рит.       Она подняла лицо — заплаканное, покрасневшее, беззащитное.       — Останься, — выдохнула Рита. — Я не считала, но, кажется, сегодня та самая тысяча вторая ночь.

**

Моя броня – Любовь.

© Марина Цветаева