Логика Тишины

Тронный зал «Немезиды» ещё гудел отголосками только что закончившегося доклада. Мегатрон возвышался над ними обоими, и в зловещем багровом полумраке его броня отливала расплавленной медью. Шоквейв чувствовал, как гулкая тишина после его приказа всё ещё давит на аудиосенсоры и он отпустил их коротким, почти ленивым движением пальца, и низкий рокот сервоприводов лидера эхом разошёлся по металлическим переборкам. Справа от ученого замер Старскрим — его крылья едва заметно подрагивали, и этот предательский звук, похожий на скрежет плохо смазанного шарнира, выдавал с трудом сдерживаемую досаду. Я зафиксировал этот шум, но не придал ему значения. Эмоции Старскрима были предсказуемы. Саундвейв стоял слева, плечом к плечу, и фиолетовый улавливал периферийным зрением его неподвижный силуэт. От него не исходило ни единой вибрации, ни одного лишнего звука. Его присутствие ощущалось как стена абсолютной тишины: гнетущей, упорядоченной, собирающей каждую вибрацию в массив данных, который он непременно заархивирует. В этом они походили друг на друга, словно две грани одного холодного лезвия, но между лезвиями всегда есть тончайший зазор, и сейчас этот зазор был заполнен статическим напряжением ожидания. — Можете идти, — голос Мегатрона прозвучал утробно, словно камнедробилка, перемалывающая гранит. Ученый развернулся чётко, с размеренностью промышленного пресса корпус массивно качнулся, орудийная рука сместила центр тяжести, и каждый шаг по решётчатому настилу отдавался глухим, вибрирующим звоном. Саундвейв двинулся одновременно с ним. Его поступь была бесшумной. Боковым зрением Шок видел, как блики аварийного освещения скользят по его тёмно-синему корпусу, по знакомому забралу, за которым не читалось ничего, кроме пустоты, готовой поглотить любую информацию. Вдвоём прошли мимо замерших у стены сикеров, где один из них, с обгорелым плечевым сочленением, едва заметно отшатнулся, когда тень орудия одноглазого упала на его фоторецепторы. Коридор, ведущий в сектор научных разработок, был длинным и тусклым. Здесь пахло озоном, машинным маслом и чем-то едким, вероятно, остатками нестабильного синтетического энергона, который пара добыла на совместной миссии. Лифт встретил тесной, душной кабиной. Двери сомкнулись с пневматическим шипением, отрезая от остального корабля, и в этой внезапной изоляции тишина между ними стала почти осязаемой, плотной, как жидкий металл, заполняющей пространство от пола до потолка. Миссии редко пересекались так тесно, обычно он работал в тени, а Шоквейв в лаборатории или на поле боя, но сегодняшняя совместная вылазка связала их в одну тактическую цепь, и теперь эта цепь ещё не была разорвана. — Лаборатория, — произнёс десептикон в переговорное устройство лифта ровным, механическим голосом. Кабина дрогнула, уходя вниз, в самое сердце «Немезиды», и в этот момент Саундвейв чуть повернул голову. Лифт замедлил ход. Где-то в недрах лабораторного сектора уже гудели установки, те самые, с синтетическим энергоном, который они добыли, рискуя попасть под перекрёстный огонь автоботов. Саундвейв наверняка уже вычислил, что он будет с ним делать, и наверняка уже приготовил свой комментарий, призванный подчеркнуть его собственное превосходство. Тишина в кабине стала звенящей, почти болезненной. Двери лифта разошлись с глухим, протяжным стоном, и влажный, пропитанный химическими реагентами воздух лабораторного сектора ударил в сенсоры. Ученый ступил в коридор первым. Офицер заговорил, когда они поравнялись с энергощитом, ограждающим лабораторию от остального отсека. — Эффективность твоей последней разработки оставляет желать лучшего, Шоквейв. Мегатрон ожидал большего... от своего главного «логика». Последнее слово он выделил едва заметной паузой, ровно настолько, чтобы оно прозвучало как пощёчина, не нарушая при этом его извечной бесстрастности. Соратник развернулся к нему медленно. Жёлтый, немигающий глаз сфокусировался прямо на его визоре. — Твоя аналитика, Саундвейв, столь же поверхностна, как и твой вклад в сегодняшнюю миссию. Ты коллекционируешь шумы, как старьёвщик собирает ржавый металлолом, и называешь это «разведданными». Синтетический энергон требует калибровки, идиот, а не осуждения от ходячего магнитофона, всё боевое применение которого свелось к тому, чтобы стоять в углу и записывать, как автоботы прорывают наш периметр. Слова достигли цели. Он не ответил сразу. Вместо этого его рука медленно поднялась к панели на предплечье, и в тишине раздался слабый, едва уловимый щелчок, он активировал проигрыватель. Логик услышал запись собственного голоса, искажённую, вырванную из контекста, сжатую в унизительный, отрывистый фрагмент: обрывок доклада Мегатрону, где тот признает необходимость доработки формулы, — признание, которое теперь, лишённое научного контекста, звучало как жалкий лепет некомпетентного лаборанта. Затем другой звук: грохот сегодняшнего взрыва в реакторном отсеке, когда первая проба синтетического энергона пошла вразнос, и автоботы почти прорвались к тылу. Саундвейв прокрутил этот грохот медленно, с паузой, а следом — голос Мегатрона, недовольный, рычащий: «...неэффективно». Далее повествование ведется от лица Шоквейва. ^^> Он не говорил ни слова. Ему и не нужно было. Он просто стоял там, в двух шагах от меня, и позволял моим собственным ошибкам звучать в тишине лабораторного коридора, превращая их в оружие куда более изощрённое, чем любое лезвие или бластер. Я ощущал, как каждый воспроизведённый фрагмент оседает где-то глубоко. Он тыкал меня лицом в мои же просчеты. И всё же, тишина, которой он сейчас наполнил пространство, была уже не его тишиной. Она была моей. Записанной, украденной, переработанной и брошенной мне в лицо как доказательство того, что даже самый холодный разум может быть препарирован, разобран на фрагменты и предъявлен как улика собственного несовершенства. Саундвейв ждал. Его визор не выражал ничего, но я знал, что за ним идёт непрерывный анализ. Он издал этот звук через свой проигрыватель потому что Саундвейв почти никогда не говорил своим голосом, когда хотел унизить. Он вырезал два фрагмента из чьей-то давней записи: первый - короткий, издёвочный смешок какого-то мелкого десептикона-ремонтника, наверняка давно уже списанного в утиль, а следом - нарочито растянутое, воркующее «ой-ой», явно вырванное из перехваченных переговоров автоботов, когда те радовались нашей временной неудаче. Я узнал этот приём: он любил монтировать чужие голоса в издевательские коллажи, превращая украденные эмоции в оружие психологического подавления. Короткое «как так» - ещё один обрывок, на этот раз голос Старскрима из старого брифинга, полный притворного удивления, завершило его маленький спектакль. Саундвейв стоял в двух ярдах от меня, медленно, ритмично покачивая головой из стороны в сторону, и жест этот был отточен до отвратительной точности — ровно на двадцать градусов влево, пауза, ровно на двадцать градусов вправо, снова пауза. Механическая пародия на человеческое неодобрение. Свет лабораторных панелей скользил по его тёмному шлему, по глухой пластине визора, и я видел в этом монотонном движении холодный, выверенный расчёт: он давал мне время осознать каждый из проигранных звуков по отдельности, позволяя им осесть, как осадок на дне отработанной энергонной ячейки. Он показывал что моя неудача запомнилась, на то он и хихикал. Я стоял неподвижно, всей массой своего горбатого корпуса, и мой жёлтый, немигающий глаз смотрел прямо в его визор. Где-то в глубине лаборатории гудела установка по перегонке синтетического энергона, и этот низкий, вибрирующий гул был единственным живым звуком в пространстве, помимо затихающего эха его проигрывателя. Я чувствовал, как охлаждающая жидкость в моих магистралях совершает очередной цикл — ровно, без ускорения, без единого признака перегрева. Он ждал. Ждал, что я сорвусь, повышу голос, дам ему ещё одну запись для его коллекции запись разозлённого, потерявшего контроль Шоквейва, которую он потом будет прокручивать Старскриму или, что хуже, Мегатрону как доказательство моего несовершенства. Я выдержал паузу ровно такой длины, чтобы он успел понять: его спектакль принят к сведению, но не возымел желаемого эффекта. А потом заговорил. — Твоя коллекция чужих обрывков, Саундвейв, всегда напоминала мне один старый земной артефакт. Попугай, кажется. Повторяет звуки, не понимая смысла. Только та птица хотя бы была органической и имела оправдание своей бесполезности. Я развернулся к лифту, не дожидаясь его реакции, и массивный корпус качнулся с глухим лязгом сервоприводов. — Ты - ходячий магнитофон, возомнивший себя стратегом, — бросил я через плечо, уже входя в кабину. — Но даже самая полная запись провала не делает тебя умнее. Мегатрон оценит твою... преданность. Он всегда ценил послушных домашних зверьков больше, чем думающих солдат. Мы оба вернулись в кабину. Лифт мерно гудел, поднимая меня в верхние сектора, и я заставил свой процессор переключиться на расчёт формулы синтетического энергона. Цифры, проценты, молекулярные цепочки, холодная, поддающаяся контролю реальность, где нет места ни попугаям, ни магнитофонам, ни глупым, почти человеческим цыканьям в пустой кабине. Двери лифта ещё не успели сомкнуться до конца, а я уже пожалел о последнем слове. Он развернулся ко мне в тесном пространстве кабины, и это движение не было плавным. Саундвейв никогда не двигался резко до этого момента. Его корпус качнулся, тёмно-синие пластины брони поймали блик от тусклого потолочного светильника, и руки сжались в кулаки с отчётливым, скрежещущим лязгом. — Зверек?! А затем его нога с грохотом впечаталась в решётчатый пол кабины. Лифт вздрогнул. Светильник над головой моргнул, загудел на другой частоте, и где-то в шахте, далеко внизу, эхом отозвались натяжные тросы. — Идиотина, — выплюнул он, и слово это, прошипевшее сквозь статический треск, повисло в воздухе между нами, плотное и осязаемое, как облако ядовитого газа. Лифт продолжал спускаться, отсчитывая палубы мерным гулом, а напряжение между нами росло с каждым пройденным уровнем, как давление в перегретом реакторе, ожидающее лишь малейшей трещины, чтобы вырваться наружу. Двери лифта разошлись с глухим, вязким стоном, выпуская нас в длинный, слабо освещённый коридор нижних палуб. Я ступил первым мой массивный корпус качнулся, задев плечевым выступом о косяк, и эхо этого удара глухо прокатилось по пустому пространству, затухая где-то в переплетении труб и кабелей под потолком. Саундвейв вышел следом. Я не оборачивался. Коридор уходил вперёд, сужаясь по мере удаления от лифтовой шахты, и аварийное освещение здесь было ещё более тусклым багровые, пульсирующие в такт далёкому реактору лампы отбрасывали на переборки длинные, дрожащие тени, и в этом полумраке мой собственный горбатый силуэт казался чудовищно раздутым, почти звериным. Саундвейв держался на полшага позади и чуть левее, ровно в той позиции, которую я внутренне окрестил «шпионской»: достаточно близко, чтобы контролировать, достаточно далеко, чтобы не попасть под удар в случае внезапной атаки. Профессиональная привычка. Даже сейчас, после его срыва в лифте, он не мог отключить этот инстинктивный расчёт, или не хотел. Склад. Дверь в него была старой, ржавой, с ручным штурвалом вместо автоматического привода такие ставили ещё на первых версиях «Немезиды», до всех модернизаций и перестроек. Тусклая панель над ней мигала прерывистым, больным светом, выдавая ошибку подключения к основной энергосети. Я остановился перед дверью, и массивный корпус загородил собой почти весь проём, погружая коридор за моей спиной в ещё более густую тень. — Складское помещение семь-дельта, — произнёс я ровным, механическим голосом, не оборачиваясь. — Здесь хранятся изъятые образцы с последнего рейда на автоботский аванпост. Компоненты, которые ты, Саундвейв, должен был каталогизировать три цикла назад. Неудивительно, что Мегатрон недоволен. Когда его главный аналитик предпочитает коллекционировать чужие насмешки вместо того, чтобы выполнять прямые обязанности, страдает эффективность всего флота. Я знал, что мои слова снова заденут его. Моя гипотеза заключалась в том, что Саундвейв уязвим, когда его низводят до уровня пассивного инструмента, и сейчас я методично проверял эту гипотезу, наблюдая за его реакцией краем оптического сенсора. Саундвейв перестал быть неподвижной тенью за моей спиной и стал движущейся, разгневанной массой. Мои аудиосенсоры зафиксировали резкое сокращение дистанции три шага, быстрых, почти бесшумных, но недостаточно бесшумных для меня, а затем его рука с силой впечаталась в мой плечевой выступ, и спина с глухим лязгом ударилась о холодную, рифлёную сталь. Стена склада была ледяной. — Не смей, — произнёс он, и его голос прозвучал низко, хрипло, с тем самым статическим треском, который я уже слышал в лифте. Грудь его почти касалась моей, он был зол. Но он просчитался. В своей ярости он забыл фундаментальное уравнение: масса, помноженная на рычаг и холодный расчёт, всегда превосходит одну лишь скорость и напор. Я ведь был сильнее.. Я позволил ему насладиться иллюзией контроля, затем я перевернул ситуацию. Движение было плавным. Мой орудийный манипулятор ещё не был активирован, но даже в пассивном режиме он весил достаточно, чтобы использовать его как противовес. Я развернул корпус, одновременно смещаясь вперёд, и инерция моего движения, помноженная на внезапность, лишила Саундвейва опоры прежде, чем он успел пересчитать тактическую модель. Его спина впечаталась в переборку с той же силой, с какой он только что прижимал меня, разве что теперь стена отозвалась низким, гулким стоном деформированного металла. Я нависал над ним. — Я всегда холоднее, сильнее духом и телом. Именно поэтому не тебе меня запугивать. Запомни это, прежде чем снова решишь поиграть в шпионские игры. А теперь убери свои руки. Потому что иначе я буду вынужден применить... неоптимальное решение. — А то что, – хмыкнул он, — трахнешь меня? А? Он нашёл этот способ, или ему казалось, что нашёл. Сексуальная провокация. полагал, что я среагирую как Старскрим, оскорблюсь, повышу голос, отшатнусь. Но я не Старскрим. Я наклонился ближе, медленно, неумолимо, как надвигающийся айсберг. — Посмотри на себя, Саундвейв. Ты прижат к стене склада, как бракованный дрон, которого забыли утилизировать. И единственное, что ты можешь предложить своему противнику в качестве последнего рубежа обороны, — это пошлые намёки? Жалкое зрелище. Когда я говорил о падении стандартов среди офицерского состава десептиконов, я не предполагал, что ты будешь настолько любезен, чтобы продемонстрировать это лично. Я выдержал паузу. — Ты стоишь тут и нарываешься. Ты хочешь, чтобы я закончил начатое? — Мой голос стал ещё ниже, приобретая ту самую рокочущую, вибрирующую интонацию, от которой вибрировали переборки. — Что ж. Я учёный. Я ценю эффективность. И если для завершения этого унизительного для тебя спектакля требуется именно то, что ты предлагаешь... я использую тебя. А теперь скажи мне ещё раз — кто из нас сейчас жалок? Я замолчал, и тишина, последовавшая за моими словами, была гуще и тяжелее любой стены. Саундвейв не двигался. Его визор смотрел прямо в мой глаз, и в этом безмолвном, неподвижном противостоянии я видел, как внутри него рушится последняя линия обороны, как пересчитываются все тактические модели, и каждая из них выдаёт один и тот же, неизбежный результат: он проиграл. Его красные очки перестали блестеть. Он не знал, что ответить. Саундвейв - тот, кто всегда имел под рукой чужую фразу на любой случай, сейчас стоял, прижатый к холодной переборке склада, и молчал своим собственным голосом. Его проигрыватель ожил. Но не своим голосом, нет, своим он уже не решался. Он собрал фразу из чужих обрывков, смонтировал наспех, грубо, без обычной изощрённой точности, и из динамика на его груди раздалось издевательское, визгливое: «Саундвейв лучше!» — голос какого-то жалкого десептикона-прихлебателя, а следом — глухое, унылое: «Шоквейв хуже», явно вырванное из контекста, возможно, даже из старого земного мультфильма или радиопередачи, которую он перехватил ради забавы. — Ты нарвался, Саундвейв, — произнёс я, и мой голос, похожий на рокот далёкого камнепада, заполнил тесное пространство склада до самого дальнего угла. Я хватаю его за запястье аккуратно, но властно, увлекая за собой вглубь склада, подальше от двери, подальше от случайных свидетелей, в лабиринт ржавых контейнеров и пыльных стеллажей, где нас никто не увидит и не услышит. Я развернул его к себе лицом, но не прижал снова к стене, вместо этого моя свободная ладонь легла на его плечо и мягко, но неумолимо надавила вниз, заставляя опуститься. — На колени, — сказал я, и это был не приказ. Колено коснулось пола, корпус замер в идеально выверенной позе, спина прямая, плечи развёрнуты, руки аккуратно сложены на бёдрах, и в этой демонстративной покорности было что-то ритуальное, почти церемониальное, словно он репетировал этот момент заранее, зная, что однажды он наступит. Он поднял голову. А затем он склонил голову набок. Медленно, почти неуверенно на какой-то ничтожный градус, едва заметный, но достаточный, чтобы его силуэт перестал быть силуэтом офицера-десептикона и превратился в нечто иное. — Вот так, сломленный, коленопреклонённый, послушный. Именно таким ты всегда боялся стать. Именно таким ты всегда хотел стать, но не мог признаться даже себе. Я убрал ладонь с его шлема и вместо этого взял его за подбородок, заставляя поднять голову ещё выше, заставляя смотреть прямо в мой немигающий жёлтый глаз. — Ты хотел быть пойманным. В этом вся суть, Саундвейв. — И затем его маска разъехалась в стороны. Я видел многих десептиконов без масок, но Саундвейва — никогда. Ни разу. За всё время нашего знакомства, за все совместные миссии и брифинги, за все годы службы под началом Мегатрона он ни разу не открывал своё лицо. Это считалось чем-то интимным, почти запретным — как личный дневник, как тайный код доступа к самым уязвимым файлам. И теперь он открыл его передо мной. Маленький, аккуратный носик, чуть заострённый, и рот — тонкие, бледно-серые губы, сжатые в напряжённую линию, но уже приоткрывающиеся, уже готовые. — Папочка хочет заткнуть меня? – Прохныкал тот. Мои бёдра почти касались его лица, и я знал, что он чувствует тепло. Мой рука стала на этот раз увереннее, тяжелее, притягивая его ближе. — Да, папочка хочет заткнуть того, кто болтает пошлости, — сказал я ровно, почти ласково, но в этой ласке было столько же холода, сколько в лезвии хирургического скальпеля. — Я посмотрю, как твои хорошенькие губки справятся с задачей, которую ты сам для них выбрал. Давление на его затылок усилилось, направляя его лицо прямо к моему паху. Панель трансформации уже мягко загудела, раздвигая бронепластины, и жар от разогретых сервоприводов волной хлынул в тесное пространство между нами. Я смотрел на него сверху вниз — на его приоткрытый рот, на его маленький носик, на его красный визор, который больше не излучал ни угрозы, ни гордости, а только ожидание и страх, и желание, смешанные в одну неразрывную, жгучую эмоцию, — и чувствовал, как холодное, расчётливое удовлетворение разливается по моим нейросетям. Его руки взметнулись вверх и вцепились в мои бёдра с отчаянной, судорожной силой, пальцы скрежетнули по броне. А затем он потёрся щекой о мой пах. Это движение было медленным, почти ленивым, полным какой-то странной, извращённой нежности, которую я никак не ожидал от Саундвейва. Его гладкая серая щека теперь ничем не прикрытая, такая же серая, как и остальная броня, но более мягкая на ощупь, более тёплая, скользнула по моим бронепластинам. Он тёрся об меня, как зверёк, ищущий ласки. Я позволил ему тереться об меня ещё мгновение, наблюдая за ним сверху вниз с холодным, почти клиническим интересом, а затем мой голос — низкий, рокочущий, заполнивший весь склад, как гул далёкого взрыва, — нарушил тишину. — Вот так, — произнёс я, и моя рука чуть сильнее надавила на его затылок, прижимая его щёку к моему паху ещё плотнее. — твои руки дрожат на моих бёдрах. Твоя щека трётся о мой пах. Твой ротик уже приоткрыт. Ты хочешь, чтобы папочка заткнул тебя. — Мой панельный замок щёлкнул с тихим, металлическим звоном, и последние бронепластины разошлись в стороны, выпуская разогретый, пульсирующий член из-под моей брони. Саундвейв замер. Я видел, как его визор потускнел, расфокусировался, а затем медленно, почти благоговейно скользнул вниз, туда, где от моего корпуса к его лицу тянулся массивный, тёмно-серый ствол, увенчанный утолщённой, вибрирующей головкой. Его пальцы на моих бёдрах сжались крепче, до лёгкого скрежета, но он не отшатнулся. Те несколько секунд, что он просто смотрел, показались мне наполненными странным, почти осязаемым напряжением. Он рассматривал меня так, как рассматривают произведение искусства. Первое прикосновение было робким, почти невесомым — его ротик, горячий и влажный внутри, осторожно сомкнулся на кончике, и я ощутил, как его глосса, мягкая и удивительно тёплая, провела по чувствительному гребню коротким, пробующим движением. Моя ладонь всё ещё лежала на его затылке. Его голова качнулась вперёд — медленно, осторожно, — и мой член скользнул глубже, раздвигая его губы, заполняя ротовую полость, касаясь гребешков на нёбе. Я смотрел на него сверху вниз, на его вытянутую шею, на то, как его щёки слегка втягиваются при каждом втягивающем движении, на его маленький носик, почти упирающийся в мою броню, и чувствовал, как волны горячего, влажного тепла накатывают на меня с каждым его движением. Он сосал старательно, методично, но без резкости. Его язык обводил головку, возвращался к основанию, скользил по чувствительным гребням, и каждый раз, когда он касался особенно уязвимого участка, мой процессор регистрировал короткий всплеск электрического удовольствия, разбегающийся по нейросети. — Ммм, — выдохнул он прямо в мой член, и вибрация его голоса прошла сквозь меня, от паха до самой искры. Мои пальцы сжались на его затылке, направляя ритм, углубляя его движения. Я толкнулся бёдрами вперёд — мягко, но достаточно, чтобы он почувствовал, кто здесь главный, — и мой член скользнул ещё глубже, почти к самому горловому сочленению. Саундвейв тихо всхлипнул, но не отстранился — наоборот, его руки скользнули с моих бёдер назад, обхватили мою задницу, притягивая меня ближе, насаживаясь ртом на всю длину. Его губы двигались медленно, тягуче, с той особой, почти ленивой грацией, которая была свойственна ему в редкие моменты полного, безоговорочного подчинения. Он больше не торопился, куда-то исчезла та судорожная, отчаянная поспешность, с которой он впервые обхватил мой член, и на смену ей пришло нечто иное художественное движение. Его голова извивалась в разных позах, находя новые углы, новые глубины, и каждая смена положения сопровождалась тихим, влажным звуком, разносившимся по тёмному складу, как эхо далёкого прибоя. Он повернул голову чуть влево — и мой член скользнул вдоль его щеки изнутри, очерчивая контур, заметный даже сквозь его серую броню. Затем вправо — и его язычок прошёлся по чувствительной вене на нижней стороне ствола, медленно, от основания до самой головки. Затем он наклонил голову вперёд, насаживаясь до самого горлового сочленения, и замер так на несколько долгих, мучительных мгновений, пока его глосса продолжала двигаться — обвиваться, ласкать, исследовать каждый миллиметр. А затем он отстранился, почти полностью, оставляя только самый кончик между своих припухших, блестящих от куланта губ, и посмотрел на меня. — Ммм, — промычал он прямо в мой член, не разрывая зрительного контакта. Я наблюдал за каждым его движением с холодным, почти клиническим интересом, который, однако, с каждой секундой становился всё менее клиническим и всё более... напряжённым. Саундвейв, стоя на коленях передо мной в темноте заброшенного склада, превращал своё унижение в искусство. А затем он медленно, мучительно медленно вытащил меня изо рта. Его губы, припухшие от долгого трения, скользили по стволу с влажным, тягучим звуком, оставляя за собой блестящую дорожку слюны, смешанной с моей собственной предсмазкой. Но главным был его язык. Его глосса — длинная, гибкая, удивительно тёплая для кибертронца его модели — обвилась вокруг моего ствола, как змея, и продолжала ласкать, извиваться, исследовать каждый гребень, каждую вену, каждый миллиметр чувствительной поверхности, пока его голова отстранялась всё дальше и дальше. Он не разрывал контакта ни на мгновение. Его глосса двигалась автономно, отдельно от губ, и это было самое эротичное, самое извращённое проявление его шпионских навыков, какое только можно было вообразить: он использовал свой главный инструмент добычи информации, чтобы дразнить меня. — Ах... — вырвалось из моего вокодера тихое, низкое, совершенно непроизвольное дыхание, когда его язычок достиг самой чувствительной точки на нижней стороне головки. А потом он начал чмокать. Чмок — в основание. Чмок — посередине. Чмок — на головке, с лёгким втягиванием, от которого мои бёдра едва заметно дрогнули. Саундвейв, величайший шпион десептиконов, сейчас стоял передо мной на коленях и с упоением, с наслаждением обцеловывал мой член, и его визор, направленный на меня снизу вверх, горел тем самым тёмным, преданным, почти фанатичным огнём, который я раньше видел только когда он смотрел на Мегатрона. Его рот наполнился вязким, горячим семенем, когда я с глухим, низким стоном излился ему на язык. Я почувствовал, как его горловое сочленение конвульсивно сжалось, проталкивая мой разряд глубже, как его пальцы на моих бёдрах сжались до хруста сервоприводов, а из его груди вырвался сдавленный, захлёбывающийся всхлип — не от боли, не от отвращения, а от чего-то совершенно иного, чего-то, что я не мог классифицировать однозначно даже сейчас. Он глотал жадно, послушно, старательно, и каждая порция, которую он проглатывал, сопровождалась тихим, влажным звуком, разносившимся по тёмному складу как эхо далёкого прибоя. Когда последняя капля была проглочена, он отпустил мой член изо рта — медленно, почти неохотно, — и его губы сомкнулись с тихим, мокрым чмоканьем. Его язычок облизал припухшие губы, собирая остатки семени, и он поднял на меня свой красный визор — затуманенный, плывущий, полный той самой тёмной, извращённой нежности, которую я видел в нём всё это время. Я не оставил. Вместо этого я наклонился и мои ладони обхватили его талию. Его корпус оказался удивительно лёгким для его размеров. Я поднял его плавно, без рывков, как поднимают ценный образец с лабораторного стола, и его ноги оторвались от ржавого настила, а руки инстинктивно обвились вокруг моей шеи, цепляясь за меня, как за единственную точку опоры в этом мире. Я развернулся к низким ящикам у дальней стены — тем самым, которые он так и не каталогизировал три цикла назад. Они были покрыты пылью, кое-где тронуты ржавчиной. Я уложил его на эти ящики спиной вниз, и он раскинулся на них с тихим, металлическим стоном, ноги свисали с краёв, всё ещё согнутые в коленях. — Ты хорошо потрудился. Твой ротик превзошёл все ожидания. Но это ещё не конец. Папочка ещё не закончил с тобой.— И я заметил. Та самая тонкая, едва уловимая гримаса, которую он пытался спрятать за визором, но забыл, что нижняя часть его лица теперь открыта, беззащитна, полностью в моём распоряжении. Его губки искривились в странной, противоречивой эмоции что-то среднее между перенасыщением и смущением, смешанное с той самой извращённой нежностью, которую он сам же и породил в себе, стоя на коленях. Он пытался соединить ножки, сдвинуть бёдра, закрыться от меня — запоздалый, инстинктивный жест стыдливости, совершенно неуместный после всего, что он только что вытворял своим ртом. — Папочка... амх... — Его голос был тихим, сдавленным, пропитанным статическим треском перегруженного вокодера, и это «амх» прозвучало не как просьба, а как почти бессвязный лепет, какой бывает у перегревшихся процессоров, когда они уже не справляются с обработкой поступающих данных. Я развёл его ножки обратно, преодолевая слабое, почти символическое сопротивление, и наклонился ниже. — Ты в экстазе, мой маленький шпион, — моя рука медленно провела по его бедру, от колена к паху. — Ты не хочешь продолжения, потому что боишься, что не выдержишь. Но папочка знает лучше. Папочка знает, что тебе нужно. И папочка даст тебе это — нравится тебе это сейчас или нет. Мой палец коснулся его паховой панели всё ещё закрытой, но уже заметно нагретой, вибрирующей от напряжения, и провёл по её контуру медленным, дразнящим движением. — Ты откроешься для меня, Саундвейв. — он хотел открыться, его собственное тело хотело открыться, даже если его разум, перегруженный и смущённый, ещё пытался сопротивляться. — Уф... — выдохнул он, когда мой палец снова прошёлся по контуру его паховой панели — на этот раз чуть сильнее, чуть настойчивее. — Уф-ф... Этот звук был тихим, сдавленным, почти жалобным, но в нём не было ни капли протеста. Он умолял перестать. Но его тело умоляло продолжать. Его панель пульсировала. Его бёдра, несмотря на все попытки свести их, раскрывались всё шире под давлением моих ладоней. Он больше не пытался сводить ножки. Его бёдра разошлись в стороны, дрожащие и безвольные, и его рука всё ещё лежал на моей щеке — большой палец замер на скуловой пластине, просто касаясь, словно этот физический контакт был единственным, что удерживало его в сознании. Из его приоткрытых губ вырвался тихий, сдавленный стон — даже не стон, а какое-то нечленораздельное, жалобное «ннн», — когда я сместился вперёд и мой собственный член, всё ещё влажный от его слюны, коснулся края его открытой панели. Я вошёл в него медленно, почти мучительно медленно, давая ему прочувствовать каждый миллиметр, каждый сантиметр моего ствола, растягивающего его внутренние сенсорные панели. Его клапан — горячий, плотный, идеально смазанный — сжался вокруг меня с силой. Саундвейв выгнулся дугой, его спина оторвалась от ржавого ящика, его затылок запрокинулся, открывая беззащитное горловое сочленение, а из его рта вырвался долгий, низкий, вибрирующий стон. — А-а-ах... Шоквейв... — простонал он, и моё имя, произнесённое его собственным голосом прозвучало в тишине склада как интимнейшее из признаний. Я начал двигаться. Медленно, размеренно, с той же холодной, методичной точностью, с какой проводил любой и моя рука скользнула по его бедру, поднялась выше, к его груди, к его всё ещё приоткрытым губам, и мой большой палец коснулся его нижней губы, раздвигая её, проникая внутрь, в горячую, влажную полость его рта. Он тут же обхватил мой палец губами и начал сосать — инстинктивно, жадно, не переставая при этом стонать от каждого моего толчка. Он был полон мной с обеих сторон — мой член в его клапане, мой палец в его рту, — и это двойное проникновение, казалось, окончательно лишило его остатков рассудка, превратив в чистое, трепещущее существо, состоящее из одних лишь ощущений и потребностей. Мои бёдра двигались ритмично, размеренно, вбивая его спиной в ржавый ящик с каждым новым толчком, и склад наполнился симфонией звуков — влажных, металлических, непристойных. Саундвейв больше не пытался сдерживаться. Его аудиосенсоры, обычно настроенные на сбор чужих шумов, теперь сами стали источником — и каких шумов. — Ах... ах... Шоквейв... глубже... — Его голос срывался, перемежаясь статическим треском, когда головка моего члена задевала особенно чувствительный сенсорный узел внутри его клапана. — Папочка... ннн... пожалуйста... ещё... Я наклонился ниже, так, что мой вокодер оказался в нескольких дюймах от его аудиосенсора, и мой голос — низкий, рокочущий, как далёкий горный обвал, — вплёлся в его стоны. — Послушай себя. Ты звучишь как дешёвый развлекатель из нижних отсеков. Где твоя легендарная тишина? Где твоя непроницаемость? Я трахаю тебя на грязных ящиках, и ты растёкся как лужа смазки. Жалкое, прекрасное зрелище. — Я... ахх... я не... — попытался он возразить, но очередной глубокий толчок прервал его, превратив слова в сдавленный, захлёбывающийся всхлип. Его пальцы, всё ещё лежавшие на моей щеке, скользнули выше, цепляясь за край моей скуловой брони, словно он боялся упасть в бездну, если отпустит меня хоть на мгновение. — Ты «не» что? Не можешь? Не хочешь? Или не ожидал, что твой ротик и твой клапан будут так хорошо смотреться на моём члене? — Мой палец сильнее надавил на его язык, проникая глубже в его рот, и Саундвейв издал долгий, вибрирующий стон, резонировавший вокруг моего пальца. — С раздвинутыми ножками. На моём члене. — Да-а-а... — выдохнул он, выплёвывая мой палец изо рта лишь на мгновение, и это признание, сорвавшееся с его губ прежде, чем он успел его отфильтровать, было громче любых его украденных записей. — Да, папочка... я... ннн... трахни меня... трахни своего маленького шпиона... ахх... заставь меня запомнить... запомнить, кто мой хозяин... Его бёдра подались навстречу моим толчкам робко, неумело, но с той отчаянной, унизительной жаждой, которая не оставляла сомнений в его искренности. Его ножки, которые он раньше пытался свести, теперь обвились вокруг моей талии, притягивая меня глубже, скрестились на моей пояснице, запирая меня внутри него, как самого желанного пленника. — Вот так, — прорычал я, ускоряя темп, и каждый мой толчок теперь сопровождался не только его стонами, но и моим собственным низким, утробным рычанием. — Принимай папочку до конца. Я заполню тебя так, что ты будешь течь моим семенем до следующего цикла. И каждый раз, когда ты будешь чувствовать его внутри себя, ты будешь вспоминать этот склад. Свои раздвинутые ножки. — Да... да... да-а-а... — скандировал Саундвейв в такт моим толчкам, и его визор, закатившийся от перегрузки ощущениями, мерцал в темноте склада, как умирающая звезда. — Заполни меня... прошу... я хочу течь тобой... хочу ходить с твоим семенем внутри... хочу, чтобы каждый десептикон знал... ахх... знал, что я твой... твоя игрушка... твой... ннн... твой... Он не закончил фразу. Его корпус содрогнулся в первом, самом мощном спазме перегрузки, и его клапан сжался вокруг моего члена с такой силой, что мой собственный процессор на мгновение потерял синхронизацию с фоновыми задачами. Я чувствовал, как его внутренние сенсорные панели конвульсивно пульсируют, массируя мой ствол, вытягивая из меня разряд, и этот момент — его пик, его экстаз, его полное, безоговорочное поражение — стал последней каплей для меня самого. Его руки упали. Бесшумно, безвольно, как отстреленные болты отработанной брони — они соскользнули с моей скулы, с моих плеч, и глухо ударились о ржавый металл ящиков по обе стороны от его распластанного тельца. Я проводил их падение взглядом, и в этом жесте — таком маленьком, таком незначительном — было больше капитуляции, чем во всех его предыдущих признаниях вместе взятых. Саундвейв, великий шпион десептиконов, сдался. — Ах... Шоквейв... ахх... — Его стоны стали громче, выше, отчаяннее — он больше не шептал, не сдерживался, не прикрывался чужими записями. Его собственный голос, этот редкий, почти никогда не звучащий инструмент, теперь разносился по складу, отражаясь от контейнеров, множась и наслаиваясь сам на себя, так что казалось, будто целый хор Саундвейвов стонет в унисон, и каждый из них выкрикивает моё имя. — Шоквейв... Шоквейв... да... да-а-а... Его ножки дёргались. Я видел это — короткие, спазматические толчки, непроизвольные, как гальваническая реакция мёртвого провода под напряжением. Бёдра его вздрагивали, колени подгибались и разъезжались в стороны, каблуки скребли по краю ящика, оставляя на ржавом металле тонкие, блестящие царапины. Это был оргазм — яростный, всепоглощающий, почти пугающий в своей интенсивности разряд, который прокатывался по его нейросети волна за волной и выжигал всё — гордость, контроль, страх, сомнения — оставляя только чистое, обнажённое наслаждение. Его собственный член — о котором я почти забыл, сосредоточившись на его клапане, — дёрнулся в последний раз и излился семенем. Густая, горячая струя ударила по его собственному животу, по бронепластинам груди, по всё ещё приоткрытым губам, смешиваясь с моей смазкой, которая всё ещё блестела на его подбородке. Он кончал обильно, долго — дольше, чем я когда-либо видел у кого бы то ни было за все циклы наблюдений, — и с каждым новым спазмом его клапан сжимался вокруг моего члена с силой промышленного пресса, вытягивая из меня ответный разряд. Я рычал. А сам Саундвейв обмяк. Его язычок — та самая длинная, гибкая глосса, которой он так искусно меня дразнил, — вывалился из приоткрытых губ и повис сбоку, как у перегревшегося киберпса. Он тяжело, часто дышал, и его бронированная грудь вздымалась и опускалась в ритме, который зашкаливал за все допустимые параметры. Его маленький носик подрагивал. — Шок... вейв... — прошептал он едва слышно, и в этом шёпоте, растянутом, медленном, как затухающее эхо, было больше нежности, чем во всех его украденных записях вместе взятых. — Ннн... — только и смог выдохнуть он в ответ, и его язычок слабо шевельнулся, пытаясь облизать пересохшие губы, но не дотянулся и снова упал набок. — Скажи мне ещё раз, кто ты, — потребовал я, и моя рука легонько шлёпнула его по бедру — не больно, но достаточно, чтобы он вздрогнул и всхлипнул. — Я... ах... твоя игрушка... — прошептал он, и его визор, затуманенный перегрузкой, смотрел на меня с той же преданностью, с какой раньше смотрел на Мегатрона. — твой, которого ты трахаешь, когда захочешь... ахх... папочка... — Умница, — произнёс я и потрепал его по шлему, как гладят послушного зверька. — Запомни этот день, Саундвейв. Он хотел что-то ответить, но не успел. Дверь склада лязгнула. Старый штурвал повернулся с протяжным, ржавым скрипом, и луч фонаря — яркий, белый, безжалостный — полоснул по контейнерам, по ящикам, по нашим сплетённым телам, залитым семенем и смазкой, по его раздвинутым ножкам и моему всё ещё возбуждённому члену, блестящему в тусклом свете аварийных ламп. — Какого... — раздался голос от двери, и в этом голосе — визгливом, полном злорадного потрясения — я узнал Старскрима. — Шоквейв?! Саундвейв?! Вы... вы что тут... За его спиной, в проёме, застыли ещё двое: Брейкдаун, нервно переминающийся с ноги на ногу и явно не знающий, куда девать взгляд, и Нокаут. — Ну-ну, — мурлыкнул Нокаут, скрещивая манипуляторы на груди и прислоняясь плечом к дверному косяку, — а я-то гадал, куда подевались наши главные молчуны. Саундвейв подо мной судорожно дёрнулся и попытался закрыться руками, но сил у него не было. Он лишь слабо застонал и отвернул голову к стене, пряча своё всё ещё открытое личико от трёх пар изумлённых и насмешливых глаз. Его язычок, всё ещё свисавший с губ, был виден всем. Его семя, размазанное по его броне, блестело в луче фонаря. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накрыл его с головой.