Эти вещи разъедают ваши кости.

Глава 1 : Попытайтесь всё это уничтожить Краткое содержание: Но когда он в пятый раз видит ту девушку с вечно растрепанными волосами и бесконечным высокомерием, она смотрит в стеклянные окна, расположенные вдоль закрытого мостика над внутренним двориком кафетерия, и ковыряет ранку на груди, которая повторяет ту, что до сих пор ужасно болит у него самого. Её потрёпанная красная толстовка, натянутая поверх изношенной футболки и баскетбольных шорт, которые были на два размера больше, чем нужно для её худощавой фигуры. Блин, пациент, ребёнок с раком. Девушка, которая несколько недель назад притворялась мертвой посреди коридора. «Практикуюсь», — сказала она. Теперь всё это кажется ужасающим. Примечания: ( Примечания см. в конце главы .) Текст главы ~ Апрель ~  Он не знает, что хуже. Ревущие мониторы, ужасно расслабленное повисание руки Элли над краем кровати, где радиоприемник, который она крепко держала, выскользнул из ее рук, его твердый пластик, разлетевшийся на куски на полу при ударе, или руки Томми, так крепко обнимающие его, что у него скрипят ребра, а грудина грозит прогнуться под жесткой клеткой, в которой его держат в плену.  Возможно, дело в том, что как бы сильно ему ни хотелось войти в эту комнату, обнять её и прижать к себе, он знает, что не может. Ему наплевать на себя, но если она — когда она это переживет, — то риска заражения быть не может. Ее иммунная система настолько ослаблена, что любое заболевание может привести к сепсису, и она уже не дышит. Войдя в эту комнату, он был бы ей проклят, и все же, в самом разгаре отчаянного желания быть с ней, он по-прежнему впивается тупыми пальцами в жилистые предплечья брата. « Томми ». Эта прерывистая мольба вырывается из его разорванного рта, мольба, которой он не стыдится, извиваясь в неумолимых объятиях брата, а язвы на его щеках трутся о зубы и вспыхивают огнем. Он просит отпустить его, чтобы он мог пойти к своему ребёнку, потому что она нуждается в нём. Потому что он обещал , что не оставит её одну. Люди, находившиеся в той комнате, не в счёт.  Они не знают, что её любимый цвет — лесной зелёный, хотя она никогда не была в лесу, и что у неё болит плечо, если она засыпает на правом боку, потому что её приёмный отец сломал его, когда ей было восемь лет, и оно неправильно срослось. Они не знают, что это её самый большой страх — то, что происходит внутри этой стерильной комнаты с серыми стенами, белым постельным бельём и нехваткой тепла. Позволить ей умереть в одиночестве было бы его ошибкой, нарушенным обещанием, и он наблюдает за этим. Ее сердце больше не бьется, грудь не поднимается. Это не он. Он знаком с ней пять месяцев, две недели и шесть дней — этого было более чем достаточно, чтобы понять, что она его. Он имеет право как её родитель проводить её, если она уходит, обнять её, когда ей станет холодно, точно так же, как он делал это с Сарой. «Не можешь, Джоэл. Мне очень жаль, но ты не можешь».  И он это знает. Он знает, так же как знает, что устраивает сцену, что вокруг кричат ​​медсестры, пока он барахтается на скрипучем линолеуме, пытаясь ухватиться ногами, чтобы хоть как-то одержать верх над Томми. Тесс яростно кричит в ответ персоналу, размахивая слюной, пока Томми держит его в клетке, прижимая к земле и физически подавляя. Год назад у Томми не было бы ни единого шанса сдержать его вот так, ведь он всегда был чуть выше, шире и сильнее своего младшего брата. Глубокие, гортанные стоны, он, оказавшись в первом ряду у дверей, может стать свидетелем смерти своего второго ребенка, продолжают умолять, сквозь прерывистые рыдания, которые царапают его пересохшее горло и заставляют почувствовать вкус крови. Он чувствует, как из него вырывается волна горя, и его вопли, достаточно громкие, чтобы привлечь в коридор других пациентов с испуганными лицами и печальными глазами. Томми прижал его к себе сзади, руки зажаты между его ногами, он слабо извивается и умоляет любого, кто готов выслушать, например, кто-нибудь из тех, кто знает его и Элли по именам, может быть, захочет помочь. Умоляет их помочь отцу , который не может потерять еще одну дочь. Его губы дрожат и сбивчиво подбирают воздух, он борется с обрывками криков, а слова становятся бессвязными и искаженными — неразборчивыми, когда он стонет в слишком крепких объятиях брата.  Он слишком слаб, слишком стар, слишком болен, слишком поздно. Всегда слишком поздно. Для этого ребенка и для его последнего. Когда Томми в отчаянной попытке вырваться ударяет брата головой в горло, тот останавливает его, прижимаясь лицом к гладкой коже на макушке и одновременно кашляя, чтобы снять боль от удара. Он удерживает его между ключицей и челюстью в удивительно прочном зажиме. Его борода натирает чувствительную кожу головы; шапка, которую Тесс помогла связать Элли, где-то затерялась на полу во время потасовки. Как же гордилась его дочь этим зелено-синим чудовищем с потрепанными краями и разматывающейся пряжей. Но он надел его только для того, чтобы увидеть, как загорятся ее глаза, — редкое и приятное событие. С тех пор как он с ней познакомился, они почти ничего подобного не делали. «Клянусь, Томми, она не может пойти одна. Я поклялся ей ». Его подбородок дрожит, а боль в костях невыносима, пока он борется, борется, борется. Он бросился бежать, когда она затихла, ее губы перестали подбирать слова, которые она так отчаянно хотела произнести, и уперся в смотровое окно, через которое им приходилось смотреть почти две недели, пока ее онколог готовил ее к пересадке костного мозга. В тот момент, когда она отпустила кнопку разговора на рации, он понял, что она не просто засыпает, а поддается настойчивому желанию поспать, которое преследует их обоих день от дня. Что-то было не так. Оттолкнув его в сторону, сотрудники больницы первыми не позволили ему войти в ее палату, а когда ее глаза закрылись, Томми пришлось повалить его на землю, пока он кричал ее имя, чтобы не дать ему пролезть через эту чертову дверь. «Они помогают её старшему брату, я обещаю, они делают всё, что в их силах. Слышишь меня, Джоэл? Они её не отпустят». Но он всё ещё слабо ёрзает, тело болит, а в груди что-то кричит, он не может понять, что именно, потому что внутри него бурлит страх. У него изо рта покрыто железом и медью, из носа течет, и он так тяжело дышит, что перед глазами у него мутнеет. Всё кажется оторванным от реальности и нереальным. Невозможный. «Не могу, не могу, не могу». Он знает, что Тесс и Томми поймут его лучше всех, как бы невнятно он ни бормотал, пытаясь удержаться на плаву в водовороте своих эмоций. Он не может потерять её, он не сможет пережить потерю ещё одного ребёнка, и он не может дышать. Как он ни старается, воздух не попадает ему в легкие, и он барахтается, как рыба. «Черт». Руки брата в одно мгновение исчезают, он откидывается назад, сопротивление внезапно пропадает, а мышцы становятся как желе. Он, задыхаясь, все еще не может вдохнуть, пока его голова откидывается назад, прижавшись к бедру Томми в джинсах. « Нет, Джоэл. Ты должен быть здесь, когда с ней покончат. Я не могу смотреть на эту девчонку и говорить ей, что позволил тебе уйти, пока она не видела». Глаза Томми широко распахнулись, страх и паника в них заставили его грудь сжаться, а губы его младшего брата задрожали. Капля теплой влаги падает ему на щеку, соль от слез брата впитывается в его бледную, впалую и пепельную кожу. Умирающий. Он видит свое имя на губах Томми, а не слышит его; звук теряется из-за нарастающего онемения, а жжение в легких распространяется, словно лесной пожар, вверх по горлу, и он начинает задыхаться. Всё в порядке, думает он. Если он сейчас поедет со своей девушкой, то они смогут вместе поприветствовать её сестру. Даже если ему не удастся обнять её, когда она покинет этот мир, он сможет компенсировать это, составив ей компанию в любой будущей жизни. Возможно, ему придётся позволить ей умереть без него рядом, но он не обязан допустить её смерти без себя. Не такая, как Сара, не такая, как его первая. Томми придётся его простить, и Тесс не будет его винить. Когда его внимание рассеивается, а изображение кричащего сверху брата расплывается, он добровольно соглашается. – ~ Октябрь ~ При первой встрече он начинает избивать торговый автомат с логотипом Coca-Cola. Кудрявые короткие волоски обрамляют ее лицо из-за небрежно собранного в хвостика хвостика, который она растрепала во время истерики и ругани, а потертый кончик ее кед Converse заставляет пластиковое покрытие автомата с газировкой прогибаться под ее тяжестью. Он качает головой, тихо фыркает и продолжает заниматься своими делами. У него есть дела поважнее, чем беспокоиться о каком-нибудь деструктивном подростке, который портит имущество больницы. В любом случае, они смогут починить всё, что она сломает. Во второй раз, когда он натыкается на нее, она уже свернулась калачиком рядом с торговым автоматом, уткнувшись головой в руки, которые лежат у нее на коленях. Она так сильно впивается ногтями в кожу рук, что он видит, как под их белыми кончиками появляются алые пятна, и тихонько шмыгает носом в глубине своего сгорбленного тела. И всё же он отмахивается от этого, отмахивается от неё . Слезы, которые он не знает, как сдержать, остаются без внимания: он стиснул зубы и пожал плечами. Ему нужно сдать анализы и сделать обследования, его нужно разгадать, как какую-то чертову загадку, он не сможет решить ни одну из ее подростковых проблем. Это не его место, как бы ни говорила пустая дыра в его груди. Она похожа на Сару, вся изранена по краям, но тем не менее зовет его. Для неё. Сосредоточившись на загадке, в которую превратилось его тело, он слушает всякую ерунду вроде подсчета тромбоцитов и названий клеток, которые присваиваются его раку, в ходе обсуждения вариантов лечения. Он – ходячая проблема, которую современная медицина должна найти способ решить. Когда он в четвертый раз за две недели возвращается в онкологический центр, он видит ее в третий раз. Он пришел, чтобы передать папку с документами по страховке для биопсии костного мозга, и чуть не сбивает ее машиной. Она развалилась на полу посреди чертового коридора, словно долговязый человеческий ковер, волосы растрепаны, как бахрома. Глаза закрыты, руки скрещены на груди, как на похоронах, лодыжки связаны между собой. «Что, чёрт возьми , ты делаешь?» Слова вырываются у него прежде, чем он успевает их остановить, ошеломлённый тем, что этот мальчишка притворяется мёртвым посреди чёртового онкологического отделения, как будто это детская площадка. Даже он понимает, что то, что она затевает, немного ненормально. Ее лицо слегка вздрагивает, но глаза не открываются, а плечи лишь прижимаются к земле в ответ на его вопрос. «Репетируем», — буднично бормочет она, словно это уместный ответ, не давая ему никаких других объяснений, почему она чувствует необходимость насмехаться над умирающими в здании. Он чуть было не спросил, к чему она готовится, прежде чем остановился, утихомирив давнее желание подшутить над наглым мальчишкой. Его это не касается. Переступив через нее, он с раздражением вваливается в зал ожидания и скрежещет зубами, вызывая раздражение. Проклятые детишки, вытворяют всякую чушь в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте. Когда он уходит, она все еще там, широко расставив ноги, как и руки, с открытым ртом и головой, повернутой набок. Мертвая морская звезда. При виде этого он громко фыркнул, его чрезмерно драматичная поза напоминала плохо снятую драму. Как те теленовеллы, которые смотрела его мама, когда он был совсем маленьким, а Томми еще совсем младенцем. Слегка надавив ногой в ботинке ей на живот, он имитирует, что наступает на нее, ступни оставляют грязные следы на серой рубашке под толстовкой, и она чуть не падает лицом вниз, когда переставляет ноги, чтобы споткнуть его. Это его первое знакомство с тем, какой маленькой проказницей она может быть. Через два дня ему делают биопсию, и в итоге он лежит без сознания три дня из-за сильных болей в костях. У него всегда была небольшая хромота на левой стороне тела — застарелая травма после аварии, в которой двадцать лет назад погиб его ребенок, — но сверление бедра превратило это скорее в неприятность, чем в хромоту. Каждое движение в суставе мучительно затруднено, и он подумывает попросить доктора в следующий раз побрызгать туда немного WD-40, чтобы, конечно же, не обращаться с его суставами как с автомобилем, прошедшим сто тысяч миль. Смазать все его шестерни и снова привести их в рабочее состояние. Результаты анализа его костного мозга пришли через три дня, и они оказались неутешительными. Лейкемия была неизбежна, он это знал, анализы крови были тому доказательством, но анализ костного мозга наглядно показал, насколько серьезна болезнь. Плохо, вот в чём ответ. Но это острый лимфобластный лейкоз B-клеток, поэтому, несмотря на позднюю третью стадию, его легче лечить по сравнению с Т-клеточным острым лимфобластным лейкозом. Дело в том, что само лечение непростое. По крайней мере, тест не выявил у него филадельфийскую генетическую хромосому, слава Богу. Это тоже подвергло бы Томми риску, и он очень хотел бы сохранить все это в тайне, чтобы рак остался в его части страны и не вторгался в ту жизнь, которую строит для себя его брат. Теперь Томми нужно беспокоиться о своей жене и ребёнке. Недостаток его конкретного вида рака и выбранного им плана лечения заключается в том, что у него есть десять дней, чтобы привести себя в порядок, прежде чем он станет полупостоянным пациентом этого места. Через три дня он начнет семидневный курс высокодозной стероидной терапии, после чего его госпитализируют на восемь недель интенсивной химиотерапии с последующим восстановлением. Ему не разрешат покидать эти стены, пока он не получит разрешение через несколько недель после завершения последнего цикла лечения. Его иммунную систему настолько сильно ослабят, что обычная простуда может его убить, а потом ему ещё предстоит пройти курс химиотерапии. Месяцами, месяцами, занимаясь этим. Он составляет завещание, оставляет всё сыну Томми и назначает своего брата исполнителем. Это самое меньшее, что он может сделать, хоть что-то в качестве компенсации за хлопоты с похоронами, если это завещание всё-таки будет исполнено. Единственная его просьба в завещании — похоронить его в Техасе, чтобы он провёл вечность со своим ребёнком. Когда он забирает свои рецепты из аптеки центра, чтобы приступить к выполнению первого этапа своего плана лечения, он видит ее в последний раз, прежде чем покончить с жизнью на свободе. На этот раз она не будет нападать на торговый автомат или валяться на грязном полу, перебирая волосами пыль, а сядет на стул, где и место заднице. Она свесила голову через край, хвостик свисает, и она вслух считает потолочные плитки, вставляя пару ругательств ради смеха, как он предполагает. Решив подшутить над ней во время попытки устроить ей наркотическое опьянение, он легонько стукает ее по голове своей сумкой с лекарствами, позволяя гремящим бутылочкам проехать прямо по ее лицу, когда он проходит мимо. Он не останавливается и не делает пауз, даже не реагируя на возмущенный возглас « придурок!» , который раздается вслед за ним. Это ей и поделом за то, что она такая надоедливая зануда в месте, полном умирающих людей. Кто-нибудь должен поставить эту девочку на место и научить её хорошим манерам. Он тратит оставшиеся драгоценные дни в реальном мире на то, чтобы делать всю ту ответственную ерунду, которую должен делать. Проверяет, готов ли его дом к изоляции как минимум на два месяца, приводит в порядок свои банковские дела, проводит совещание со своей бригадой и назначает своего прораба начальником над этими придурками на неопределенный срок. Он, так сказать, расставляет все точки над «и». Ему особо не о чем беспокоиться, он по большей части один, так что от него зависит только его компания. Иеремия позаботится о них, пока его не будет, он — надёжный человек и потрясающий мыслитель. Под его командованием с ними всё будет в порядке, и он пообещал держать Джоэла в курсе событий. Что касается Тесс, он не видел ее ни капли с тех пор, как они расстались почти два года назад, и они поговорили всего один раз после того, как она уехала домой в Мичиган, — довольно жалкое прощание, закончившееся очередной перепалкой. Они всегда хорошо дрались. А что касается Томми, ну, технически они общаются, и он пообещал брату, что съездит в Вайоминг на первый день рождения племянника, но он не уверен, что сможет сдержать это обещание. Он хотел бы – и знает, что если он нарушит своё слово, его брат не будет иметь с ним ничего общего, но всё, что он может сделать, это попытаться быть честным и не выглядеть слишком суровым через двенадцать недель. Поэтому, несмотря на плотный график, Томми и его племянник вынуждены бороться с раком быстро и интенсивно.  Он не тянет время и не тратит его впустую. Именно поэтому он выбрал агрессивный подход к лечению, тот, который предполагает его изоляцию и приостановку всех остальных дел. Потому что ты продолжаешь жить ради семьи. По крайней мере, так он говорит себе тоном, очень похожим на тон его брата, когда ему в грудь вживляют порт, а на запястье, там, где должны быть часы, надевают пластиковый браслет с его именем, датой рождения и информацией об аллергиях. Отсутствие зеленой тканой ткани, изношенной и испачканной поколениями, заставляет его чувствовать, будто он оставил что-то позади, лишившись привычной опоры, словно отпускает что-то действительно важное. Возможно, сейчас он отпускает саму себя. Он не тот Джоэл, подрядчик, который здесь работает, он не тот Джоэл, брат, который постоянно обременяет новую жизнь Томми, и он не тот отец, который пережил потерю. Для этих людей он — просто лицо и имя, диагноз и ужасный вариант лечения. Наверное, это к лучшему — быть настолько независимым. Он видел, как выглядят люди здесь: изможденные лица, истощенные морщины и впалые глазницы вокруг умирающих глаз. Рак приносит только боль, поэтому хорошо, что он один. Никто не должен пострадать, кроме, возможно, самого себя. Но когда он в пятый раз видит ту девушку с вечно растрепанными волосами и бесконечным высокомерием, она смотрит в стеклянные окна, расположенные вдоль закрытого мостика над внутренним двориком кафетерия, и ковыряет ранку на груди, которая повторяет ту, что до сих пор ужасно болит у него самого. Её потрёпанная красная толстовка, натянутая поверх изношенной футболки и баскетбольных шорт, которые были на два размера больше, чем нужно для её худощавой фигуры. Блин, пациент,  ребёнок с раком. Девушка, которая несколько недель назад притворялась мертвой посреди коридора. «Практикуюсь», — сказала она. Теперь всё это кажется ужасающим. – Первым шагом после его госпитализации станет интратекальная химиотерапия. Начнём с того, что это крайний подход, но в том, что он делает, нет ничего необычного. Они собираются ввести эту дрянь прямо в жидкость вокруг его позвоночника и головного мозга — это профилактическая мера, чтобы предотвратить распространение рака в эти области, поскольку результаты его обследований до сих пор были чистыми. Список побочных эффектов и осложнений от этого просто поражает воображение. После этого у него может просто кружиться голова и тошнить, а может, он будет полностью парализован и ему будет трудно говорить и есть. Это своего рода лотерея, шансы 50 на 50, что у него будет только головная боль или необратимое повреждение нервов. Может быть, он больше никогда не сможет вытереть себе задницу, а может быть, с ним всё будет в порядке, как с чёртовым помётом. Подписав документ, он решает не читать его до конца — нет смысла позволять себе отговаривать себя от процедуры, особенно когда ее необходимо провести. Совершая свою последнюю прогулку по закрытой лечебной зоне, где все пациенты с ослабленным иммунитетом изолированы от остальной части онкологического центра, он разминает ноги и наблюдает, как Бостон продолжает свой путь шестью этажами ниже, а персонал наслаждается едой, расставленной вдоль открытого внутреннего двора, ведущего к павильону, где это крыло соединено с главным зданием больницы. Если утром всё пойдёт наперекосяк, это может стать для него последним. «Думаешь, кто-нибудь из них вообще замечает это место, когда проходит мимо?» Резко обернувшись, он увидел девушку, которую видел последние несколько недель, так сильно прислонившуюся к одному из окон, что у нее побелел лоб, стоявшую на противоположной стороне этого, по сути, коридора. Он считал, что у детей должны быть свои палаты с ярко раскрашенными стенами и сверстниками, с которыми они могли бы разделить свои переживания. Место, где ему не пришлось бы, блять, смотреть на такую ​​чертовски грустную картинку. Оторвав взгляд от ее лица, он поворачивается и смотрит в окно с ее стороны. Нет. Таков его ответ, когда машины проносятся мимо, словно в тумане, и едва слышно доносится отдаленный звук автомобильных гудков. Для тех, кто там внизу, это всего лишь здание, сооружение, не имеющее никакого реального значения. «Скорее всего, нет, думаю, у них другие заботы». Этот ответ ей, похоже, не понравился: лицо помрачнело, нижняя губа сжалась между зубами, которые тянули приподнятую кожу. Оно уже облезло и покраснело — доказательство предыдущих пыток. Он уверен, что это тревожная привычка. Его мучает мимолетное чувство вины за то, что он не смог облегчить ее страх или одиночество, или что-то еще, что заставляет ее так печально выглядеть на этом душераздирающе юном лице. Поэтому он пробует снова. «Уверена, некоторые из них благодарны за то, что это существует, наверняка там есть хотя бы один человек, который здесь побывал». Может быть, а может и нет, но ей это знать не обязательно. Детям нужна надежда, а здесь она её не получит. После этого она на некоторое время замолкает, ее присутствие становится терпимым, пока они бродят по узкому коридору, из-за чего кажется, будто он снова снаружи. «Как думаешь, будет больно? Эта процедура со спинным мозгом?» — махнув рукой в ​​сторону затылка, она взглянула на него, ее карие глаза пристально смотрели на него.  Дерьмо. Не все выбирают этот путь, это действительно жесткий подход для первого этапа лечения, но он повышает шансы на выживание, поскольку снижает риск распространения заболевания. Глядя на этого ребёнка, ему становится не по себе от одной мысли об этих побочных эффектах. Ей едва исполнилось 13 лет, и она невероятно миниатюрна. Одна мысль о том, что игла может воткнуться ей в позвоночник или мозг, способна испортить ему и без того скудный ужин, который ему разрешили съесть, а он еще и облажался, погуглив информацию о процедуре. Меня мучило болезненное любопытство по поводу того, как это выглядит. Им предстоит воткнуть себе в спину ужасную иглу. «Нет, они тебя хорошенько обезболят, ты ничего не почувствуешь». Резким движением головы вниз она оттолкнулась от металлического подоконника и вышла из коридора. Восемь недель плюс период восстановления. Это все, что ему нужно сделать, и затем он сможет продолжить лечение дома, где ему не придется беспокоиться о таких вещах, как чувства детей и необходимость успокаивать того, кто вызывает у него непреодолимое желание утешить. Чтобы, блять, успокоить. Это напоминание помогает ему заснуть на следующее утро, когда его вводят в наркоз для процедуры, это напоминание заставляет его смотреть вперед, а не назад. И обещание, которое он дает себе, когда просыпается в замешательстве и испытывает боль. У него такое ощущение, что голова вот-вот лопнет, она бьётся как барабан, а боль за глазами распространяется по затылку в плечи. Это мучительно и неумолимо длится три проклятых дня: он блеёт в странные миски, лёжа на спине в постели с капельницей, подключенной к порту для регидратации, и выплёвывает всё, что осмеливается выпить или съесть, несмотря на лекарства, которыми его пичкают. По крайней мере, он не парализован. Когда его силой выводят из маленькой стерильной комнаты, которую ему выделили для первого курса традиционной химиотерапии в конце недели, она там и появляется. Снова. Словно его преследует какой-то призрак. Он садится прямо напротив нее, и когда его готовят к процедуре, устанавливая тяжелый мешок с ярко-красной жидкостью, испещренный предупреждающими символами, который должен капать в течение тридцати минут, прежде чем мешок с обычной химиотерапией будет удерживать его на месте еще два часа, он поднимает глаза и видит, что она смотрит на него так пристально, что он не может отвести от нее этот гневный взгляд. Весь этот жар в её глазах изо всех сил пытается поджечь его, но он сам не понимает, зачем. «Ты чертовски солгал,  чувак». Брови взлетели вверх, тон ее голоса так сильно отличался от голоса испуганного ребенка, каким она была всего несколько дней назад, что он недоумевал, о чем она, черт возьми, говорит. Он мало что ей говорил, не говоря уже о том, чтобы лгать. Или же заслужить такую ​​ярость из-за такой мелочи. «О чём я смею спрашивать ?» —  её рот приоткрывается, а глаза вспыхивают недоверием и ещё большей злостью. Даже щеки ее окрасились в красный цвет, соответствующий цвету капель химиотерапии, стекающих из ее собственного отвратительного мешка. Это не так опасно, как ему кажется, она хочет это представить. «Ты же говорил, что это не будет чертовски больно,  придурок! Я думал, у меня мозги начнут вытекать из ушей!»  Он морщится от того, как громко она говорит, и бросает взгляд на двух других пациентов, получающих лечение, которые настороженно смотрят на них. Устраивает настоящий переполох, но это его не должно удивлять. Хотя, на днях он как бы намеренно уклонился от ответа на её вопрос, дав лишь частичный ответ, и ему немного жаль, что ей пришлось это пережить. Это было ужасно, это уж точно. « Технически,  я сказал, что тебе сделают анестезию, и я уверен, что они это сделали. Последствия всегда будут немного тяжелыми». Он мог бы приукрасить ситуацию, но она подключена к аппарату химиотерапии, такому же токсичному, как и его собственный. Доксорубицин. Ещё одна вещь, о которой он сожалеет, что узнал: список побочных эффектов, которые он хотел бы проигнорировать. Дерьмо, которое используют, чтобы избавиться от рака, может вызывать рак. И сердечную недостаточность, и повреждение тканей, и целый ряд действительно ужасных долгосрочных проблем. Следующая неделя для них обоих будет чертовски тяжёлой, недели после неё наверняка будут ещё хуже, и жизнь может навсегда измениться. Ей нужно реалистично оценить, каким будет их пребывание здесь, и подготовиться к тому, что всё может обернуться неприятностями. Со вздохом он вынужден напомнить себе, что она всего лишь ребенок, и если ему тяжело, то ей гораздо хуже. Где, чёрт возьми, были её родители во всём этом? «В последние несколько недель вам говорили, чего ожидать в дальнейшем?» — спрашивает он, указывая на капельницу с химиотерапией, стекающую ей на грудь, и вспоминает, как совсем недавно нашел ее, сгорбившуюся и плачущую на полу. Она хмурится и скрещивает руки, явно недовольная им и его предположением, что ей, возможно, не дали возможности в полной мере осознать свою ситуацию. Он играет с огнём, но в нём живёт дух давно умершего родителя, и он ничего не может с этим поделать. Детям необходима информация и объяснения, ведь все вокруг них постоянно кажется им новым и неизвестным. «Ты имеешь в виду рвоту, испражнения и выпадение волос? Да, я поняла, что это было очень весело». Но он так не думает, судя по тому, как она нервно теребит пальцы, даже когда изрыгает яд, который на самом деле не является ядом. Он несколько раз моргнул, глядя на нее, когда ее взгляд отвелся от него, и она опустила глаза на колени. Он услышал страх в этих словах, за всей той злостью, которую она скрывает, и это снова превращает её в испуганного ребёнка. Девушка, такая же одинокая, как и он. «Что они тебе не рассказали, а? Какие у тебя вопросы ?» Она резко поднимает голову, удивленная его вопросом, и ее глаза блестят. Тогда он понимает, что ей раньше об этом не спрашивали. Ему становится не по себе от мысли, что она была одна в том коридоре, зная, что больна, и притворялась мертвой, потому что никто не хотел уделять ей время и вовлекать в принятие решений, касающихся ее собственной жизни. Ничего ей не объяснять. Разве они не проявили никакого внимания или поддержки к человеку, которому был поставлен этот диагноз? К сожалению, ответ на этот вопрос ему уже известен. «Больно ли? Я имею в виду, терять волосы». Ее голос тише, чем когда-либо прежде, мягкий, что выдает ее юный возраст для того, чтобы справляться с этим. Он кивает, не желая лгать или говорить горькую правду, а просто давая простой и честный ответ. «Иногда волосяные фолликулы могут быть чувствительными — я слышала, что это больше похоже на боль». Но как только это проходит, большая часть болезненности исчезает, фолликулы больше не цепляются за мертвый груз. Услышав его ответ, она ерзает на стуле, устраивается поудобнее и задает ему еще один вопрос, потом еще один, и еще один. Они продолжают в том же духе на протяжении всего разговора: она задает всевозможные вопросы, а он изо всех сил старается ответить на то, что может, исходя из своих ограниченных знаний. Он не эксперт, но может начать изучать побочные эффекты, которых он избегал, чтобы дать более подробные ответы, когда она в следующий раз их почувствует. Это внутреннее обязательство, которое кажется опасным брать на себя. Даже если это делает он. — «Вытяни четвёрку, ублюдок ». Эта мелкая засранка ухмыляется ему, сладко хлопая ресницами, её фальшивая доброта гниёт от насмешек. Каким-то образом она восприняла его предложение ответить на её вопросы как приглашение разыскать его и приставать к нему, и теперь он играет с ней в чертово Uno , пока они сидят на противоположных концах его кровати. «Ты чертов обманщик, ты же знаешь?» Не может быть, чтобы она вытащила столько карт, чтобы его обмануть. У него в руке половина этой чертовой колоды, и так уже несколько раундов. «Это не моя вина, что ты так плохо играешь в эту игру, чувак». Закатив глаза, он демонстративно собирает лишние карты и запихивает их в широкий веер, который растет у него в руке, причем ширина веера увеличивается с каждым ее ходом против него. Он рассаживает их одного за другим, громко фыркая и изображая нарочитое раздражение, чтобы заинтересовать ее. У неё осталось три карты на руке, на лице — широкая ухмылка, в глазах — сияние решимости, такое чертовски яркое, что он видит в её радужках золотые искорки. Он ужасно занозой в заднице, а она здесь всего час. «Так говорит обманщик». И только за это она бросает ему карту «обратный ход» на его же карту «взять четвёрку» и хихикает, как гиена, пока он ворчит, забирая свои деньги. На следующем ходу она с гордостью и неспортивным видом объявляет Уно победителем, так громко крича и ругаясь, что медсестра останавливается, бросает на них обоих строгий взгляд и неодобрительно качает головой. «Шерил — настоящая стерва». Шерил уже почти восемьдесят, а она всё ещё работает, и он считает, что у неё есть на то причина быть такой. Но он позволяет ей развлекаться. Наблюдая, как она бросает карты и, подняв бровь, падает на кровать, он понимает, что в ближайшее время ему не удастся от нее избавиться. Она чувствует себя здесь очень комфортно. «Дж. Миллер?» Она поднимает голову, ее взгляд скользит от двери с его именем и останавливается на его лице. Он поднимает бровь, глядя на ее растерянное лицо. «Что, блять, означает буква J?» Он пожимает плечами, продолжая издеваться над ней, как делал это внизу, до того, как они оказались запертыми здесь. Прищурив глаза, она пинает его ногой в тапочке, но он отталкивает ее, поднимаясь, чтобы снять нагрузку с бедер. Его ужасно тошнит, и ее тоже, судя по необычному цвету ее лица, но сегодня его беспокоят суставы. У них есть ещё несколько часов, прежде чем начнётся самое худшее, и если задание выяснить его имя займёт её и отвлечёт от надвигающихся побочных эффектов, которые вскоре разорвут их обоих на части, то он позволит ей этим заняться. Он не в восторге от жгучей боли в груди, которая возникает от присутствия ребенка ее возраста, но он терпит, потому что она сейчас самая младшая здесь, старше его более чем на десять лет, и Сара была бы в ярости, узнав, что он бросил ее на произвол судьбы. Кроме того, у неё не так много вариантов, и, если он честен сам с собой, это ещё и хорошее отвлечение для него. «Это Хосе? Джаред? Джеймс? Джейкоб? Ну же, чувак , ты должен хоть что-нибудь мне дать». — Она жалобно произносит последнюю часть, голос у нее высокий и немного пронзительный. Убрав колоду обратно в потрепанную коробку, он равнодушно смотрит на нее, не выражая ничего, кроме взгляда, который говорит о том, что ему на нее наплевать . «Изменщикам подачки не дают». Эти слова выводят её из себя, она резко взметается вверх, так что у него начинает болеть спина от волнения. «Да ну нафиг, чувак. Ты знаешь, сколько имен начинается на букву "Дж"? Я буду всю ночь пытаться это выяснить». И она останется, чтобы заставить его терпеть, будет шептать ему на ухо, лишь бы он не заснул. По ее лицу написано, что ее придется силой вывести из дома, если он не даст ей понять, что это не так. «О». Ее глаза сузились и косили от раздражения, потому что ей дали всего лишь еще одно письмо, а не все целиком, как она надеялась. «Джо? Джо -сеф!?» Она ухмыляется и смотрит на него с надеждой, но он просто игнорирует ее, снова опускается на кровать и достает судоку. Надев очки для чтения на нос, он, едва сдерживая улыбку, выслушал, как она еще несколько раз оскорбила его. Он даже не знает её имени, и сомневается, что она сама это понимает. «Ты не похож ни на Джоуи, ни на Хорхе — на самом деле, если прищуриться, то можно увидеть Хорхе». Выцарапывая цифры в разлинованной ячейке своей головоломки, он продолжает ничего ей не говорить. Вот что получает этот мелкий засранец за то, что убил его в игре Uno . Его самолюбие не может выдержать и определённого предела. « Джонни, Джона, Джордан, Джошуа, о! Хоакин? Нет. Черт возьми.»  Она долго и монотонно перечисляет имена, между последними и следующими наступает долгая пауза, она изо всех сил пытается найти еще какие-нибудь имена, которые могли бы принадлежать ему, и борется с усталостью, от которой слипаются глаза. К тому времени, как солнце садится и приходит медсестра, чтобы принести им обоим ужин , она немного охрипла и начала совсем слабеть. Устала от долгого дня, проведенного в издевательствах над ним, и от токсичной жижи в венах, которая, в зависимости от реакции организма, может не дать ей уснуть всю ночь. Они оба ковыряются в еде, которая стала немного зеленее, чем раньше. Тем не менее, он заставляет ее есть картофельное пюре и подает ей пример. Для него это на удивление знакомая привычка, похожая на то, как он уговаривал Сару попробовать что-нибудь новое, когда она была маленькой и привередливой в отношении текстуры. Из-за этого они застревают у него в горле, как паста, и грозят вызвать удушье. Когда её силой выгоняют из его комнаты против её воли, причём именно Шерил , он бросает ей нечто большее, чем просто ту кость, о которой она просила ранее. Это то, о чем ей стоит подумать, пока она справляется с последствиями своего первого сеанса химиотерапии, какими бы они ни были. «Джоэл». Остановившись в дверном проеме, она ухмыляется и медленно произносит его имя, словно проверяя, как оно ощущается на языке. «Спокойной ночи, Джоэл», — позвала она, и его имя, произнесенное нараспев, разнеслось по комнате. Откинувшись на спинку кресла, он попрощался с ней на вечер. «Спокойной ночи, Элли ». В шоке она снова широко открывает рот. Он проверил ее браслет ранее, пока она дремала, как кошка, у его кровати, съежившись, чтобы влезть в него. На прочном пластиковом футляре с гордостью красовалась надпись «Элли Уильямс» вместе с датой её рождения. В мае прошлого года ей исполнилось четырнадцать лет. Он поднимает руки и постукивает ими по своим, пристально глядя на нее, на его губах играет насмешливая улыбка, похожая на ту, которой она несколько раз одаривала его, играя в Uno. Она могла бы посмотреть на его запястье и сэкономить себе время еще несколько часов назад. И он бы ей позволил. «Ты, придурок !» — произнесла она с улыбкой и покачиванием, обессилев, когда ее оттащили от двери. Это он, придурок, сам себя обрекает на неизбежные страдания, впуская эту девушку — Элли — в свои мысли. Если он не остановится, ему конец. – Это не происходит внезапно, и с этим можно справиться. Реакция его организма на химиотерапию, проводимую в его венах. После того как Элли уходит на ночь, он некоторое время смотрит в потолок. Ожидание, убийство времени, подсчет овец — все это. В присутствии Элли в его комнате у него не было возможности полностью погрузиться в эти ощущения, но после ее ухода они начали проникать в его сознание. Он чувствует себя так, словно покорил гору, а потом решил провести ночь на корабле, попавшем в шторм. У него болит всё тело: мышцы, суставы, кости, и в животе что-то неприятно хлюпает, а комната словно качается вокруг него — под ним. С наступлением ночи ситуация только ухудшается, но он беспокойно засыпает и всё равно выкраивает несколько часов. Утро совсем другое. Он, не успев сообразить, выпрыгивает из кровати, сгорбившись над унитазом, который для его прежнего тела слишком низко расположен к полу ванной, и снова и снова пьет воду, которую выпил посреди ночи. Тошнота сотрясает его, скручивая внутренности и обжигая нос, пока он не начинает давиться. Тяжело дышит, но больше не извергает. На это уходит несколько часов, но в конце концов у него заканчиваются запасы. Затем персонал снова определяет, что у него слишком сильное обезвоживание, и ему подключают внутривенный катетер к порту. К счастью, ему дают еще немного противорвотных препаратов вместе со стероидами и кучей других лекарств, которые он принимает. Это немного смягчает тошноту, но вызывает у него такую ​​сильную рвоту, что он не может даже попробовать пресную пищу, которую ему приносят. Один только запах ванильного пудинга заставляет его тяжело дышать носом, он зажимает переносицу так, как обычно успокаивает себя, и сосет кусочки льда, которые ему предложила одна из самых добрых медсестер. Большую часть дня он старается не заставлять их убирать за ним, упрямая и гордая часть его мозга отказывается нуждаться в большей помощи, чем необходимо. Возможно, это делает его идиотом, но он такой, какой есть. Та ночь выглядит почти так же, и, замирая на месте, чтобы уменьшить качку в комнате, он мысленно возвращается к Элли. Он не видел её сегодня, и как бы ему ни хотелось спросить о ней, он не мог придумать, как это сделать. Дело не в том, что ему было неловко задавать вопросы одной из двух медсестер, которые в течение дня то появлялись, то исчезали в комнате. Он не мог подобрать слова, не мог понять, как их произнести и как заставить их вырваться из груди. Беспокоиться за ребенка, который не является его собственным, кажется странным и неуместным. Но при этом он идеально на своем месте. Это противоречие выводит его из равновесия как в психическом, так и в физическом плане. Поэтому он лежит и позволяет себе погружаться в пучину отчаяния всю ночь и до следующего дня. На мгновение ее озорные карие глаза и до ужаса противный смех удостоились внимания, пока он продолжал лгать. Некоторые из самых неприятных симптомов проявились на четвертый вечер, и, с неловким, неловким видом приклеившись к унитазу, он не мог пощадить ее, кроме этих мимолетных мыслей. Он слишком занят размышлениями о том, не превратили ли его внутренности в зону боевых действий. Пятый день проходит легче, его желудок перестает пытаться вылезти наружу через пищевод, и каким-то чудом ему удается не потерять остатки достоинства в этой маленькой ванной комнате. В итоге я был очень близок к цели. К полудню он снова чувствует усталость, боль в мышцах, странную укачивание, и, с трудом вытаскивая свою задницу из комнаты, намерен наконец-то выплюнуть слова, над которыми он работал несколько дней. Создавать что-то, подобно зданию, а не предложению. Однако, как выяснилось позже, случайные пациенты среднего возраста не имеют доступа к информации о других пациентах, находящихся в настоящее время на лечении в этом лечебном учреждении. И уж точно не несовершеннолетних, Шерил это очень четко дала понять, потому что она смотрела на него как на угрозу. Он думает, что Элли, возможно, была права, что, может быть, Шерил просто стерва , но, возможно, это просто действие химиотерапии и накопившееся разочарование говорят сами за себя, потому что он понимает её точку зрения. От одной мысли о том, чтобы и дальше сидеть в своей комнате, у него напрягались плечи, и он, с трудом передвигаясь, направляется в небольшую комнату отдыха, которая, как ему сказали, редко используется, и с вздохом опускается на один из диванов. Если он проведет еще хоть немного времени в этом крошечном пространстве, которое он может назвать своим, он вырвет себе волосы с корнем, прежде чем успеет хоть что-то потерять. В просторной комнате на некоторое время воцаряется тишина, что позволяет ему обрести душевное спокойствие. Нежное покачивание, которое нельзя назвать полноценным сном, но всё же достаточно приятное. В своем нынешнем состоянии он не слышит ее шагов, когда они приближаются, но прогиб подушек менее чем в тридцати сантиметрах от него предупреждает его о том, что кто-то присоединился к нему. Он считает, что только она могла бы рискнуть сидеть так близко к остальной мебели в комнате. Слегка моргнув, он открыл сухие глаза, слегка покачав головой, и увидел Элли, которая, свернувшись калачиком, сидела боком, так что ее ноги были направлены к нему, а лицо она снова спрятала. С широко открытым ртом он несколько раз безуспешно пытается что-нибудь сказать, прежде чем ему удается произнести хоть что-то вразумительное. «Привет, незнакомец». Его приветствие остается без внимания, пока в ее грудь не врывается прерывистый вздох, а плечи не поднимаются, а затем опускаются вместе с расширением грудной клетки. Снова слезы, которые он не знает, как вытереть. Сердцебиение участилось в ответ на ее беспокойство, он дает ей немного времени, позволяя решить, устраивает ли ее то, что он видит ее в таком состоянии. Он отчаянно пытается найти опору в этой ситуации и решить, что, черт возьми, ему следует делать. «Джоэл, это ужасно». И хотя её слова едкие, их тягучий характер в сочетании с дрожащим голосом делают их невероятно грустными — просто жалкими . Он слышит, как ей плохо, в этих трех многозначительных словах, и в какой-то степени может ей посочувствовать. Потирая грудину основанием одной ладони и протягивая к ней другую, он колеблется, позволяя ей повиснуть в воздухе на несколько мгновений, прежде чем со вздохом и покачиванием головы снова опуститься на подушку. На этот раз подобрать слова несложно. Они сидят на кончике его языка, пытаясь пробиться сквозь его грубые губы и добраться до девушки рядом с ним, которой что-то нужно . Даже прерванная попытка требует второго шанса, чтобы восстановить связь и предложить ей физическую опору. С трудом сглотнув, он снова запрокидывает голову и крепко зажмуривает глаза; от давления на внутреннюю сторону век он видит красно-черные пятна, словно борясь сам с собой за все, что хочет сделать и чего хочет избежать. Сделав прерывистый вдох, он снова поднимает руку и на мгновение задерживается над затылком, прежде чем опуститься на густые каштановые волосы, которые кажутся ему тяжелее, чем они могут выдержать физически. Смысла, который не может вместить одна рука. «Знаю, малышка». Он чувствует, как её всхлипы подступают к его ладони, как резкий поток слов вырывается из её рта, заставляя её трясти головой, а его лицо искажается. Сжимая, а затем раздвигая губы, он пытается утешить ее так, как ему хотелось сделать это у торгового автомата, когда он впервые увидел ее в таком виде. Поддается глупому желанию сделать все лучше. «С тобой всё в порядке, с нами всё в порядке». Он не уверен, обращается ли он к ней или к ним обоим. Потому что если это только начало, то будет ли вообще что-нибудь в порядке? «Всё будет хорошо». Это не ложь путем умолчания, как та, которую он сказал на подиуме перед процедурой забора спинномозговой жидкости, а более откровенная ложь. Большая часть этой херни окажется совсем не такой, и он понятия не имеет, что ждет их обоих в будущем. Но ради неё он будет лгать лишь бы не слёз. Кто-то должен содержать этого ребёнка, так почему бы ему не сделать это самому, пока он застрял здесь с ней? — ложь, которую он сам себе внушает, ложь тоньше, чем его волосы скоро станут. В глубине души он понимает, что подписывает на себя больше, чем предлагает. Привязаться к больному ребёнку, от которого ему и так становится не по себе. Он сбился с пути, пути назад нет, и он боится, что, если продолжит идти по этому пути, то и не захочет его найти. Глава 2 : Когда я оказываюсь в трудные времена Краткое содержание: Он только-только вылез из душа и оделся в чистую одежду, как тишину следующего утра нарушил хаос. В его анкетах нет списка разрешенных посетителей, но, судя по всему, внизу кто-то устраивает скандал из-за того, что ему не разрешают подняться наверх, и как только ему говорят, что они угрожают кастрировать бедных сотрудников, он без сомнения понимает, что это Тесс. Он просто не понимает, как, чёрт возьми, она его здесь нашла. В Бостоне. Там, где ей быть не положено. Когда они подтверждают её имя и разрешают ей войти в палату, его встречают огненно-зелёные глаза и лицо, настолько ярое, что он на мгновение замирает в оцепенении. Примечания: Снова приветствую тех, кто вместе со мной преодолевает трудности, связанные с этим фанфиком! В этой главе мы рассмотрим еще примерно треть пребывания Джоэла в стационаре, и она продлится до середины декабря. В основном повествование будет вестись от его лица, однако у Тесс, Томми и Элли тоже будут свои моменты. Как всегда, пожалуйста, обращайте внимание на теги и делайте все необходимые умственные упражнения. Наслаждаться! ( Дополнительные примечания см. в конце главы .) Текст главы В течение второй недели после первого сеанса химиотерапии он несколько раз выгоняет Элли из своей комнаты, и она пропадает, оставшись предоставленной сама себе. Просто — исчезло. За последний час, пока он ходит проверить эту надоедливую девчонку, которая, как обычно, его не беспокоит, никто ее не видел. Она обеспокоена, потому что каждый раз, когда он выгонял ее, чтобы сделать рабочие звонки, она всегда возвращалась, чтобы узнать, закончились ли его " официальные" отношения  , как она это называет. Сегодня он долго бегал, совершив последний видеозвонок брату, прежде чем ситуация с его внешним видом могла бы еще больше ухудшиться. Придумала ему дурацкий отговорку про желудочную инфекцию, когда он упомянул, как устало он выглядит. Затем он двадцать минут держал палец над именем Тесс в телефоне, испытывая искушение позвонить ей еще раз. В конце концов, он отложил это желание на другой день, и, взглянув на часы, задался вопросом, куда же, черт возьми, делась Элли. Она стала постоянным присутствием в его жизни, и он ожидает её появления. Оказывается, это чертовски отличный вопрос. Все четыре медсестры вечерней смены, два охранника и лаборант присоединяются к нему, обходя зал и выкрикивая ее имя. Даже старик Андерсон, который становится довольно суровым со своей маленькой тенью, присоединяется к ним, шаркая ногами по коридорам, с скрипящей тростью и дребезжащей стойкой для капельницы рядом с собой. Через тридцать минут, когда ничего не происходит, они начинают обсуждать вызов полиции, а он тем временем бьет кулаком по грудине, но один из охранников замечает ее на камерах. Она обнаружила приоткрытую дверь кладовки и не смогла удержаться от того, чтобы удовлетворить свое любопытство. А попасть туда можно только по пропуску, так что она оказалась в ловушке. Тревога сжимает его лопатки, пока он ждет, когда кто-нибудь проведет своим пропуском, и его отводят в сторону, чтобы сначала осмотрели ее. Он беспокоился, почему она не откликнулась на зов своего имени; они не кричали, но и не совсем молчали. По крайней мере, он таким не был. Когда дверь открывается внутрь, срабатывает датчик движения, и она застревает на полпути, блокируясь и не открываясь. Потому что Элли свернулась калачиком на полу, прижав колени ко лбу, и вздрагивает от каждого звука, издаваемого небольшой толпой. Она всхлипывает, когда кто-то пытается приблизиться к ней, и отступает, когда тот осмеливается сделать шаг в комнату, ударяясь спиной о стеллажи позади себя с сильным синяком. Его бесит, когда после этого пытаются сразу же ввести успокоительное, и, возможно, он перегибает палку, но он проталкивается сквозь толпу, перекрывает дверной проем руками и кричит всем, чтобы они отошли к черту. Он старается выглядеть настолько крупным, насколько позволяет его необычно худощавое телосложение. Они угрожают и ему успокоить, но они не могут держать его под наркозом вечно, и он им об этом напоминает. Ему дали десять минут, а он уложился в тридцать, сказав им подождать в другом конце коридора. Слишком много людей, и если она так напугана, как выглядит, то теснота ей ничем не поможет. И чувство безысходности тоже не является причиной, что, вероятно, и привело ее к нынешнему состоянию ужаса. С трудом опустившись на пол и с кряхтением коснувшись ягодиц, он прислонился к стене за дверью, стараясь не загораживать ей вход. Наблюдая, как она поворачивается в обтягивающих коротких штанах, отчего у нее дергаются ребра, он вытягивает шею, чтобы увидеть ее, но начинает дышать медленно и громко. Он надеется, что она заметит его ритм и попытается его повторить. «Когда мой брат вернулся домой после своей первой командировки, ему было трудно адаптироваться. По крайней мере, так это тогда называли». Он говорит тихо, мягко. Пытается заверить её, что она больше не одна в этом шкафу, что она может уйти. Она надеется, что, возможно, одно лишь его присутствие вернет ее обратно. «Громкие звуки, громкие хлопки, а иногда даже крики убеждали его в том, что он находится в другом месте». Это правда, первый Новый год после возвращения Томми из Кувейта был более чем тяжёлым. Это было практически невозможно. Ему пришлось убедиться, что все ножи и оружие спрятаны, после того как соседи начали запускать минометы и петарды за несколько часов до наступления Нового года. Каждый треск и резкий свист фейерверков заставляли его дрожать и тянуться к предметам, убежденного, что на них напали. Он и Сара жили вместе с ее дядей в гостиной, стараясь, как могли, не давать ему заскучать. Именно это он и надеется сделать для Элли. Окажите ей поддержку, дайте ей твердую опору, за которую она сможет держаться. «Со временем становится лучше, и, возможно, если поговорить об этом с несколькими людьми, но важно знать, что ты в безопасности и что тебя больше нет ». Эту логику ему пришлось применять к самому себе, и Томми использовал её после аварии. Дома ему было хорошо, а потом каким-то образом он оказывался на коленях на асфальте, весь в крови, и умолял о пощаде. Плачет, умоляя Сару просто, блять, дышать, несмотря на то, что ее невидящие глаза смотрят в небо. Судя по поведению Элли, он уверен, что это не напрасный ответ. Что-то произошло, что заставило её так отреагировать на то, что она застряла, и, судя по тому, что верхний свет уже снова выключился, вероятно, в темноте. «Просто послушай мой голос, малыш. Я здесь, мы всё ещё в больнице, и Флоренс очень расстроится, если не увидит твоё лицо позже». Использовать аргумент про Флоренс — это, пожалуй, низкий поступок. Но Элли обожает заходить в свою комнату, чтобы выманить клубничную конфету и обменяться колкостями со своим мужем, истеричным и сухим человеком, питающим слабость к сквернословящей девчонке, которая трясется с головы до ног. Это хорошие люди, и они составляют ей компанию, когда он не может этого сделать сам. Дыхание Элли постепенно замедляется, мышцы не расслабляются полностью, но теряют часть своей напряженности. «Сегодня я разговаривал с братом, он был на улице. Наверное, мне следует сказать вам, что он живет на ранчо в Вайоминге, чтобы это имело смысл, но там было очень красиво». Он делает паузу, обдумывая услышанное. Это было прекрасно, он мог видеть горы позади себя, хотя изображение было немного размытым из-за плохой связи, но самое приятное было видеть, каким умиротворенным выглядел Томми. Его уход причинил ему боль, и хотя он не порвал с ним отношения, он чувствовал отчуждение с тех пор, как Томми покинул Бостон. Но, чёрт возьми, как же приятно знать, что он счастлив. «Вся эта открытая местность и свежий воздух звучат очень заманчиво, не правда ли?» Один глаз выглядывает на него сквозь перекладины ее предплечий, слегка растерянный, но сосредоточенный. Он улыбается ей; улыбка какая-то неуверенная, но от неё исходит резкий прилив адреналина, который он испытывает, найдя её, увидев эту чертовски грубую девушку, сжавшуюся в комок. Он протягивает руку и ждет, возьмет ли она ее. Когда она это делает, скольжение её прохладной ладони по его ладони, когда тонкие пальцы сжимают его, ослабляет тиски в его груди. Он слегка тянет её, чтобы притянуть ближе, и она ползёт к дверному проёму, отрывая колени от твёрдой земли. Она выглядит измученной, немного сломленной. « Джоэл ». Ее лицо меняется, когда она подходит к нему, и, возможно, позже он будет корить себя за это, но он раскрывает объятия и позволяет ей прижаться к нему. Ее слезы пропитывают хлопчатобумажную ткань его майки, заставляя материал прилипать к коже и оставлять пятна. След, который он не сможет смыть. Что, чёрт возьми, могло случиться, что она так испугалась шкафа, что ей пришлось уединиться в другом месте, чтобы почувствовать себя в безопасности, он не знает — и не уверен, хочет ли он знать, — но он рад, что она в безопасности и что она нашла дорогу обратно. «Всё в порядке, я с тобой». Обняв её, он прижался щекой к её голове. Шон, один из самых приятных медбратьев, которому, возможно, около тридцати, кивает ему и возвращает всех к работе. Седацию отложат на другой день. — На следующий день она совершенно обессилела, истощена как эмоционально, так и физически. Он не может удержаться от того, чтобы обходить крыло кругами, успокаивая тревожное беспокойство, которое цепляется за широкую крепость его грудной клетки, проходя мимо ее комнаты, просто чтобы убедиться, что она все еще там, а не застряла где-нибудь, где может превратиться обратно в ту девочку, которая свернулась калачиком, как мокрица, на холодном полу. Элли была бы вне себя от ярости, если бы узнала, что он ходит по окрестностям без нее; она любит называть прогулки, которые они начали совершать дважды в день, его «развлечением для пожилых людей», — фраза, которая заставляет Флоренс хихикать, когда Элли рассказывает ей о том, что Джоэл на самом деле динозавр, взятый музеем на время. Он заходит в комнату к пожилой женщине за Элли, сообщает им, что она всё ещё спит, и даёт им две конфеты, чтобы они передали их любимой спящей вредине. На следующее утро, когда она их находит, она засовывает их обе в рот и входит в его комнату, запихнув их себе в щеки, как какая-то бурундуковая белочка. Он говорит ей не задыхаться, и эта мелкая засранка драматично изображает это, обхватив руками свою тощую шею. Даже падает на пол и снова притворяется мертвым . Когда он с трудом сдерживает жжение от увиденного, у него в горле словно застревает стекло. Преодолев нарастающее чувство паники, он тыкает в нее пальцами ботинка и, положив руку на бедро, смотрит на нее сверху вниз. «Если хочешь валяться там весь день, пожалуйста, но, думаю, нам нужно придерживаться определенного режима тренировок. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я снова делал все это в одиночку». Это вызвало у него ожидаемый гневный взгляд. Она, задыхаясь, смотрит на него с пола, обиженная. «Ты пошла без меня? Придурок». Фыркнув на её обычное оскорбление, ставшее почти таким же привычным, как и его имя за последние несколько недель, он пожимает плечами, насмешливо опуская губы. Когда он попытался уйти, она схватила его за лодыжку, и он потащил ее к двери, прежде чем остановиться и бросить на нее взгляд, который говорил, что он не собирается таскать ее за собой, как кусок туалетной бумаги, прилипший к подошве ботинка. Во всяком случае, даже если бы захотел. Сегодня у него ужасно болят бедра, и он надеется, что несколько медленных кругов по этому месту помогут их расслабить. «Как ты думаешь, кто собрал для тебя конфеты?» Она принимает их как примирительный жест в ответ на предательство и в награду задает ему тысячу вопросов, идя пятой ногой рядом с ним. Ему следовало предвидеть это после инцидента в шкафу: те небольшие крупицы своей жизни, которыми он поделился, чтобы утешить ее, были слишком заманчивы, чтобы она могла от них отказаться. «Значит, у тебя есть брат?» — закатив глаза, он драматично вздыхает. Она смотрит на него с ожиданием, широко улыбаясь, когда он бросает на нее взгляд. Одного взгляда достаточно, чтобы она получила подтверждение своим словам. «Он старше или младше, и он ваш единственный брат или сестра?» Технически у них когда-то была младшая сестра, она родилась совсем крошечной, слишком рано, и прожила всего несколько недель, прежде чем его маме пришлось попрощаться. Это был первый мучительно маленький гроб, который он увидел, первая потеря дочери, свидетелем которой он стал, прежде чем сам пережил это почти тридцать лет спустя. «Есть только брат, он младше примерно на четыре года, но ведёт себя так, будто ему лет двадцать». Чёрт, Томми понадобилось больше пятидесяти , чтобы стать родителем. В этом плане он раскрылся поздно, но после армии Томми долгое время был в довольно плачевном состоянии. Он не вправе судить, он долгое время был в ужасном состоянии после потери Сары — и до сих пор в таком.  «Есть ли у него на ранчо лошадь, и если есть, то позволит ли он мне на ней покататься?» А вот и причина вопроса. Это не просто любопытство, а уловка, чтобы выпросить возможность сесть на лошадь — она ни за что на свете не умеет ездить верхом. Она слышала слово «ранчо», и совершенно неудивительно, что эта четырнадцатилетняя сорванка обожает лошадей. Сара обожала бабочек и божьих коровок, а эта девочка просто обожает животных. От этого сравнения у него болят легкие, та же мягкость, которую он видит в обеих девушках, словно свежий синяк, который он постоянно тыкает пальцем. У него и так достаточно физических отметин, фиолетовых и пятнистых, из-за лейкемии, ему не нужны еще и психологические. «Учитывая, что Вайоминг находится на другом конце страны, где ты не живешь, он может дать тебе разрешение сколько угодно, но ты не сядешь ни на одну из этих лошадей». Она пренебрежительно махнула рукой, чтобы он не был таким придурком, и прижалась к нему, ее голова ударялась о внешнюю сторону его руки и подпрыгивала с каждым коротким шагом. От прикосновения у него перехватывает воздух в горле, слюна щекочет его в задней части, грозя вызвать кашель, и он задыхается — это небольшое проявление нежности прилипает к стенкам пищевода, словно препятствие, которое он не может устранить. Однако он не трясет ее и не отталкивает. Он лишь сжимает зубы и пытается не позволить знакомому чувству увлечь его туда, где живет другая девушка с любопытными карими глазами, к воспоминаниям, застывшим в ее памяти. Элли, возможно, никогда не доживет до четырнадцати лет. Заставляет задуматься. «Да, но теоретически мне бы разрешили ехать». Это совсем не так, но он позволяет ей одержать победу, борясь сам с собой. Сдавшись со словами « конечно», они заканчивают прогулку, а она тем временем расспрашивает его о ранчо, которое он никогда не видел лично, и о брате, которого он не видел вживую уже почти четыре года. Приятно это затишье перед бурей, даже если речь идет о таких мелочах, как колючки ежевики, растущей по краям участка их деда в Уэйко. Боль острая и колющая, но в ней таится легкий прилив сладости. Завтра им обоим предстоит второй курс химиотерапии, после чего им предстоит проверить, смогут ли они оставаться в вертикальном положении и куда их приведет этот путь дальше. Ему сказали, что каждая последующая процедура отнимает немного больше сил, чем предыдущая, что побочные эффекты меняются и усиливаются по мере продолжения лечения. Для него это нормально, но он хотел бы, чтобы она избежала хотя бы части этого — да что там, всего этого. Не у всех проявляются все неприятные симптомы, но у неё их несколько, и он заметил, что она похудела с тех пор, как они здесь. Он тоже похудел, но ему самому нужно было сбросить лишний вес. Она этого не сделала, и теперь от нее почти ничего не осталось, даже несмотря на то, что ее лицо округляется из-за принимаемых стероидов. «Как вы отнесетесь к тому, чтобы уговорить их принести нам что-нибудь сладкое, прежде чем мы окончательно заболеем?» Он останавливает их у входа в коридор, всего в нескольких шагах от ее комнаты, когда делает это предложение. Она ещё ребёнок, подросток она или нет, все они любят объедаться сахаром, и если кто-то здесь и заслуживает этого, так это Элли. Он чувствует, как она отводит голову от его руки, и когда он решается еще раз взглянуть на нее, она стоит, скрестив руки, запутавшись ладонями в ткани рубашки. Она боится того, как химиотерапия, которую ей предстоит пройти завтра, повлияет на нее в течение следующей недели. Сделав глубокий вдох, она отступает, расправляя плечи, как и подобает храброй девочке. У него складывается впечатление, что ей пришлось быть храбрее большинства детей ее возраста, девочкой, притворяющейся мудрее и сильнее большинства взрослых, которых он встречал. «Шоколадный торт обязательно должен быть в меню, иначе я устрою бунт». Кивнув, он вызывает чувство вины у первого попавшегося работника столовой и достает два куска двойного шоколадного торта и пару вилок. Она съедает свою порцию и половину его, глазурь скапливается по краям рта, напоминая ему о том, как Томми всегда с удовольствием набрасывался на все сладкое. Однажды, когда Саре было восемь лет, он вернулся домой обкуренный до невменяемого состояния и съел её именинный торт, пока они спали. Всё это — пропало . Она ворчит, что ему достался кусок побольше, а сама заваливает крошками маленький диванчик в его комнате, ест свой торт вверх дном, а он почти готов сделать прием Геймлиха. Кажется, она постоянно лежит или принимает какие-то неестественные позы, рискуя собственной безопасностью. У него всё тело болит, даже просто глядя на неё. Наверное, здорово быть таким молодым. «Почему вы находитесь во взрослой палате, а не в детской?» Этот вопрос мучил его с первого дня пребывания здесь. В четырнадцать лет ещё слишком рано, чтобы сидеть в компании скучных стариков. Белая пластиковая вилка, которая, несмотря на его упреки, всё ещё торчала у неё изо рта, замерла, больше не подпрыгивая между зубами, пока она шевелила языком, держа вилку. Поднявшись, она швыряет его на одну из двух пустых пенопластовых тарелок рядом с собой, отчего крошки разлетаются и катаются по столу. «Когда моя мама умерла, рожая меня, они попросили её лучшую подругу взять меня к себе. Она училась в колледже и не хотела ребёнка, поэтому меня отдали в приёмную семью». Это сказано с пожатием плеч, как будто отказ не был чем-то особенным. Это чертовски важное событие.  «Меня чуть не усыновили, когда мне было два года, начали оформлять документы, но я заболел. Оказывается, люди не хотят детей со сроком годности». Грустные глаза встретились с его взглядом, и его сердце сжалось от чувства отвержения, которое всё ещё оставалось в нём. Если бы они вернули ребёнка из-за того, что она заболела, то им бы и не суждено было стать родителями. Всё это имеет свои плюсы и минусы, и если это ваш ребёнок , вы сделаете всё, чтобы он снова стал здоровым. Нельзя оставлять их наедине со смертью, тем более с такой незначительной. «Я толком ничего не помню; мне было четыре года, когда наступила ремиссия, а детская лейкемия вряд ли вернется через пять лет. Наверное, мне просто не повезло». Вытянув ноги, она опускается на подушки. Его обжигает жгучая, обжигающая боль, словно клеймо, оставленное в огне достаточно долго, чтобы раскалиться добела. Элли уже однажды пережила это сама, и тогда она была всего лишь малышкой, внезапно лишённой родительского комфорта. Они бросили её, вот что они сделали. Но ничто из этого не отвечает на заданный им вопрос, а лишь порождает множество новых и еще большую ярость, чем ему хотелось бы обсуждать. Кто, черт возьми, были эти люди, и как они могли отдать ее ему, если он даже не может ее сейчас оттолкнуть, ведь это ребенок, который ему не принадлежит? Не из тех, кого он воспитывал. Звучит жестоко. «После этого лучшая подруга моей мамы начала следить за мной, а теперь, когда у неё есть какая-то престижная работа в Солт-Лейк-Сити, она решила, что ей не всё равно». Она закатила голову и посмотрела на него с таким хмурым выражением лица, словно это слово для неё горькое, или, может быть, их отношения именно такие. Фасад, оставляющий неприятный осадок. Это просто ужасно, чертовски мерзко — решать не участвовать в жизни ребенка, а потом появляться, когда все уже пошло наперекосяк, и тут же находить простое решение. Мама Сары тоже была такой. Исчезла ради всех трудностей, настоящего родительства, а потом появилась, чтобы хорошо провести время или стать спасительницей. Всегда влетает и разрушает их повседневную жизнь, как чертов ураган пятой категории, оставляя его собирать обломки и восстанавливать то, что она разрушила. Однако через некоторое время она перестала появляться, он не видел ее с тех пор, как Саре исполнилось шесть лет. «Она предложила оплатить мои медицинские расходы, помочь мне попасть в эффективную программу лечения, и вот я здесь». И это чистая правда. Вот она. Он сам не знает, может ли он из-за этого злиться. — Второй курс химиотерапии прошел без осложнений, и первые побочные эффекты оказались не хуже предыдущих. И для него, и для Элли. Просто сильная усталость и боли в теле. Она ужасно нервничала, до смерти боялась, как плохо ей станет, до такой степени, что его рука была крепко сжата в её руке все три часа, пока они были подключены к аппарату, но на третий день она, еле передвигая ноги, пришла в его комнату и уснула на маленьком диванчике, на который ещё несколько дней назад бросала крошки, а стойку для капельницы она тащила за собой за катетер. Шерил постоянно ее за это доставала, постоянно твердя, чтобы она этого не делала. Они пытаются вывести её, но он велит им оставить дверь открытой, а Элли — на диване из искусственной кожи, который поскуливает каждый раз, когда она ворочается и плюхается, не в силах устроиться поудобнее. Если она хочет быть там, то его это вполне устраивает. Во второй раз у него лучше функционирует желудок, лекарства уже помогают нейтрализовать некоторые неприятные побочные эффекты, но он начинает замечать изменения в запахе . Всё пахнет отбеливателем, причём не обычным антисептическим запахом, характерным для больниц, а чем-то настолько резким, что глаза слезятся. Элли жалуется, что ее еда на вкус как монеты. Что касается новых пунктов в этом списке, то всё не так уж плохо, и, если он сам так считает, они справляются довольно неплохо. А вскоре к ним приходит новичок, восьмилетний мальчик, которому нравятся те же комиксы, что и Элли. Однажды он застает их смеющимися и шутящими в комнате отдыха, в то время как старший мальчик, который, должно быть, является их родственником, наблюдает за ними с неуверенной улыбкой на лице и морщинами страха, застывшими на его лице. Джоэл держится в стороне, не желая отвлекать внимание Элли от первого ребенка, которого она увидела за несколько недель, и наблюдает за ситуацией так, будто имеет на это полное право. Старший мальчик, заметив, что тот наблюдает за ним, подходит и садится неподалеку на диван в задней части комнаты, ерзает и вздыхает, решая, как заговорить. «Ты её знаешь?» Он молча кивает, не отрывая взгляда от задней части хвостика Элли, который покачивался и переплетался, а жирные, безжизненные волосы за последние несколько недель потеряли свою пушистость и блеск. Она получает удовольствие, хихикает так, будто он еще ничего не слышал, и от этого у него болит живот. «Сэму так давно не с кем было поговорить об этих комиксах, приятно видеть их такими». Он должен с ним согласиться, но его тошнит от мысли, что их привязанность может обернуться разбитым сердцем. Это может быть Элли, а может быть, и мальчики. В любом случае, он думает, что это будет его. Настороженно взглянув на молодого человека, он игнорирует протянутую ему руку и замечает усталую осанку, покрасневшие глаза и беспокойство, которое может понять только родитель, скрывающееся за глубокими карими глазами, настолько темными, что они почти поглощают зрачки. Он не трясет ничем, что могло бы быть заражено микробами, но кивает в знак приветствия — выражает понимание своей скорби. Джоэл знаком с этой болью, просто ему не пришлось испытать её, пока Сара была жива. «О, чёрт, точно. Извини». Рука отдернулась, на лице отразился стыд, и на мгновение ему стало неловко. Если он что-то и понял за последнее время, так это то, что рак может невероятно изолировать человека, и трудно общаться с людьми, если ты слишком долго был один. Или же ваша единственная более-менее приличная компания — это четырнадцатилетний подросток с плохими манерами и таким ртом, который его мамаша отмыла бы бруском мыла Zote до тех пор, пока язык не покрылся бы пеной. «Я Джоэл, она Элли». Кивнув в сторону двух детей, издающих звуки голосов и взрывов, он ждет ответа, наблюдая за тем, как Элли оживает так, как это обычно бывает только с ним. Ей это действительно было нужно. «Генри, а это мой брат Сэм». Боже. От этих слов у него неожиданно сжалось сердце, мысль о том, что он и Томми окажутся в таких ботинках, стала автоматической и ужасающей — душераздирающей . Разница в возрасте между ним и Томми не так уж велика, но он прекрасно понимает, что если бы он когда-нибудь заболел в детстве, то в любом случае оказался бы на месте Генри. Он всегда заботился о своем младшем брате, задолго до того, как умерла их мама и ушел отец. В каком-то смысле Томми был его первенцем, и он до сих пор занимает особое место в его теле, балансируя на грани между братом и сыном. То, что часто размывается, чтобы вывести этого придурка из себя. «Сэм здесь на целенаправленной терапии в дополнение к новой форме химиотерапии, этой "Красной дьявольской" дряни, которую они стараются не пускать в детский покой». Закрыв глаза, он задумался, чем же они все заслужили эту участь. Ему и Элли вводят собственную версию химиотерапевтического препарата красного цвета, но обычно под «Красным дьяволом» подразумевается доза доксорубицина, вводимая шприцем в течение десяти минут. Когда он начал вникать во все тонкости, касающиеся Элли, и читать мелкий шрифт, он углубился в детали их химиотерапии. То, что они делают, не очень хорошо, и его подход немного отличается от подхода Элли — он чуть более жёсткий, — но дело не в этом . Сэм — ужасно слабый мальчик, чтобы выдерживать такое лечение. «Как давно он болеет?» На самом деле ему не очень хочется это знать, но он чувствует, что должен. Кто-то должен нести это бремя вместе с Генри, и хотя он сам этого не хочет, он бы хотел, чтобы кто-то нес это бремя вместе с Томми, если бы тот был здесь. «За два года первые несколько процедур практически лишили его слуха, и все они повлияли на его постоянные зубы. Мы надеемся, что это конец, это должно быть конец». Отводя взгляд от теплого цвета кожи лица Генри и снова глядя на пепельный слепок его братьев, он сжимает челюсти и игнорирует хруст ужаса, пронизывающий его позвоночник. Пытается отогнать мысль о том, что у Элли закончились варианты. Справиться с рецидивом сложнее, к тому же она уже болела раньше; химиотерапия, которую она проходит, и так является одним из самых интенсивных методов лечения, которые только можно было применить. Какие у неё будут варианты, если это не сработает? Он тут же решает, что так и должно быть, что она не может оказаться на месте Сэма. Когда они удобно устроились в своих креслах для третьего раунда, и в комнате была только Флоренс, он наблюдал за очередью к ее порту в течение трех часов, пока опорожнялись ее два мешка, а она читала ему каламбуры, тихо посмеиваясь и посмеиваясь, когда это было уместно, и паникуя между вдохами. Как бы он ни ненавидел эту дрянь в пластиковых пакетах, он хочет, чтобы это сработало. Не для него, а для неё. Он стар, он прожил жизнь и накопил опыт, а она — нет.  Итак, если это сработает только для одной из них, то он выберет противную девчонку, которая не знает, что такое личное пространство, как регулировать громкость голоса, который, как он ей постоянно напоминает, считается тихим, или которая не знала, каково это – найти людей, которых можно любить, и быть любимой ими. Элли заслуживает того, чтобы узнать, что значит жить , а его стремление дать ей это узнать до смерти его пугает. Это вызывает у него беспокойство как во время лечения, так и после него. Эта мысль не дает ему покоя. «Могу я рассказать, почему мне не понравился шкаф?» Два стеклянных глаза смотрят на него с ее кровати, обнаружив, что на этот раз он расположился в ее комнате, и, в отличие от его комнаты, здесь есть окно, через которое можно отдернуть шторы, чтобы медсестра на противоположной стороне могла хорошо ее видеть. О нём . Он знает, что эта странная дружба их нервирует. Они не хотят нести ответственность, если с ней что-нибудь случится. Он знает, что с ним она в безопасности, и надеется, что она тоже это знает. Но это не так. Он не сразу отвечает, глядя на нее, лежащую на боку, свернувшуюся калачиком под несколькими слоями одеял и сжимающую в руках миску, которая, по ее словам, похожа на фасоль. Поерзав в своем вертикальном положении, он проводит языком по язвочкам, открывшимся на внутренней стороне нижней губы, морщась от жжения, боли и пульсации. Пока что их третья попытка справиться с тем, что Элли теперь называет «острым напитком», оказалась далеко не такой удачной, как две предыдущие. У нее молочница, весь язык воспален и покрыт белым налетом, а у него постоянно появляются язвы во рту, и, кроме того, озноб, который они, кажется, испытывают попеременно с приливами жара, усложняет ситуацию, но больше всего всех беспокоит инфекция мочевыводящих путей, которую она лечит. Из-за этого у нее поднялась небольшая температура, и они чуть не выгнали его из дома. Они не хотят, чтобы они обменивались болезнями, но он не может подхватить инфекцию мочевыводящих путей, поэтому он остается и переживает волны боли, глубокую ноющую боль, от которой на этот раз его тело ощущается как пульсирующая рана на ее диване. «Только если ты хочешь, малыш. Мне не нужно знать ничего, чем ты не хочешь поделиться». У него есть вещи, которыми он с ней не поделился, темы, о которых она спрашивала, но он не может их затронуть. Пока нет, а может быть, и никогда. «Меня и мою лучшую подругу отправили в один и тот же реабилитационный центр для людей с поведенческими расстройствами, когда мне было двенадцать, а ей четырнадцать». Из-под одеяла скользит рука, чтобы потереть ей нос — еще одна нервная привычка, которую он заметил, — и ее взгляд отрывается от его лица, чтобы хмуро опуститься на постельное белье, которое она уже дважды промокла от пота. Он заметил в ней слишком много, даже слишком много. Начиная от того, как она морщит нос, когда смеется, и заканчивая тем, как она сгибает правое плечо, если слишком долго на нем лежит. «Нас наказали за побег, и когда нас нашли, мы оказали сопротивление». Она произносит это, пожав плечами и приподняв бровь, с выражением безразличия к ситуации. Как будто ее жизнь на улицах Бостона, по его предположению, была обычным делом. Тем не менее , в двенадцать лет . Боже мой, он даже Саре не разрешал одной ходить до автобусной остановки, пока ей не исполнилось двенадцать, а она находилась всего в нескольких шагах от их дома — в шести домах от их собственного. Томми бесконечно издевался над ней из-за этого. «Квонги были очень… не знаю. Воинственными ? Мы бегали круги, делали отжимания, и по утрам устраивали построения, где они переворачивали наши кровати». Звучит как военная школа, куда его дядя когда-то грозился отправить Томми в разгар его подросткового бунта. Ему надоело вносить залог за этого тупого ублюдка, потому что Джоэл еще не достиг возраста, позволяющего внести залог, и он был таким же злым человеком, каким был их отец. Ещё одна пара братьев, которые, несмотря на разногласия, очень похожи друг на друга. Похоже, это не место для пары детей, у которых, вероятно, были веские причины сбежать из домов, о которых Тесс постоянно жаловалась. Она всегда говорила, что именно они создают проблемы, которые остаются у этих детей. «И всё же я не вижу ни единой мышцы на твоей тощей заднице после всех этих тренировок». Она прищуривается, изображая раздражение, и опускает свои редкие брови. Они оба снова похудели, но ей сейчас гораздо хуже, чем ему, опять же . «У меня не было возможности как следует потренироваться; я провел больше времени в яме, чем где-либо еще». И тут же ему это не понравилось. Ничего хорошего не получится, если кто-то скажет, что провел время в так называемой яме . По его мнению, это похоже на какую-то историю про войну во Вьетнаме. «Обычно я дерзко отвечала или начинала драку». Она, теребя простыни под собой, больше не смотрела на него, ее короткие взгляды на него прекращались от стыда или смущения – он сам не уверен, но, скорее всего, от чего-то одного. Она выглядит так, будто признаётся в каком-то серьёзном грехе, а не в обычной подростковой ерунде. «В подвале был бельевой шкаф, как раз достаточно большой, чтобы сидеть, закинув ноги, а дверца у него была из неровного металла с острыми краями, которая не пропускала свет». Приподнявшись и оторвавшись от спинки дивана, от которой у него болела кожа, он наклонился вперед, пристально глядя на нее. Слеза скатывается по ее носу, стекая по другой щеке к подушке. Сварено . Это была сварная металлическая дверь, и, судя по тому, как хорошо она помнит сварные швы, вероятно, сделана она была некачественно. Что-то сделанное на заказ и некачественное, потому что то, что они делали, было ужасно. «Они оставляли нас там на день-два, иногда дольше, и становилось так темно». Он неуверенно поднимается на ноги и небрежно направляется к краю ее кровати, а ее подбородок дрожит. Опустившись на колени, он положил тыльную сторону пальцев ей на руку, желая успокоить ее, не напугав при этом. «Это было неправильно, Элли. То, что они сделали, было недопустимо , и ты совершенно нормально боишься из-за этого». Чёртова одиночная камера для детей. Это та дрянь, которую используют на заключенных, для самых отъявленных преступников. Психологическое насилие в чистом виде. Рискуя, он медленно поднимает руки к ее лицу, чтобы она видела его приближение, вытирает еще одну слезу и проводит рукой по ее распущенным волосам, которые остались нежными из-за чувствительной кожи головы. «Они попали в тюрьму за то, что слишком долго держали Райли там. К тому времени, как я туда пробрался, её уже не было». О, Боже. Он и не спрашивает, что Райли была её подругой. То, что она обнаружила свою мертвую подругу в подвале, повергло ее в ужас и горе. «Мне так жаль, малышка». Тихие всхлипы приглушенно доносятся до ее руки, когда она поворачивает лицо, и он позволяет ей выплакаться, проводя дрожащими пальцами по редеющим волосам. Он не обращает внимания на то, как некоторые пряди ее волос собираются и запутываются вокруг его пальцев, когда они отделяются от ее головы. Отряхивая и выбрасывая выпавшие волосы, прежде чем она успеет их найти, он не спит, пока она не перестанет плакать и не уснет. А потом всю чертову ночь пялится в потолок собственной комнаты. — Он только-только вылез из душа и оделся в чистую одежду, как тишину следующего утра нарушил хаос. В его анкетах нет списка разрешенных посетителей, но, судя по всему, внизу кто-то устраивает скандал из-за того, что ему не разрешают подняться наверх, и как только ему говорят, что они угрожают кастрировать бедных сотрудников, он без сомнения понимает, что это Тесс. Он просто не понимает, как, чёрт возьми, она его здесь нашла. В Бостоне. Там, где ей быть не положено. Когда они подтверждают её имя и разрешают ей войти в палату, его встречают огненно-зелёные глаза и лицо, настолько ярое, что он на мгновение замирает в оцепенении. После двух лет она предстает перед нами во всей красе: покрасневшие от гнева и ярости, с оскаленной уголкой рта. Именно такой он её и помнит, — иронично думает он. «Что ты здесь делаешь, Тесс, и как, черт возьми, ты меня нашел?» — это была неправильная фраза, потому что она вошла в комнату, захлопнула дверь ногой и начала тыкать его в грудь одним пальцем с французским кончиком, прежде чем слова успели вырваться из ее рта. Она так сильно расстроена, что у нее дергается щека, когда она кричит на него тем тихим голосом, на который способна только она. Его всегда поражало, как она, используя мягкий гнев, разъедающий, словно кислота, способна снести все его стены и защитные барьеры. «С какого хрена я должна была услышать о том, что ты „ нездоровишься“, от самого Иеремии? Он ужасный лжец, Джоэл. Мне понадобилось два дня, чтобы понять, что у тебя нет никакой простуды». Она тыкает ему двумя пальцами в лицо, чтобы подчеркнуть свою мысль. Да, он знает, что его бригадир ни хрена не умеет врать, просто забыл, что они с Тесс всё ещё друзья и довольно часто болтают по телефону. Это его ошибка. Но он здесь уже больше пяти недель, и если все пойдет так, как он надеется, то он уже на полпути к завершению своего пребывания. Он явно какое-то время держался стойко, и, честно говоря, он немного гордится Иеремией за то, что тот так долго молчал. Ему потребовалось меньше двух дней, чтобы испортить рождественский подарок Тесс в 2021 году. «Мы же не общаемся, Тесс. Зачем мне тебя беспокоить своими глупостями?» Это она хотела двигаться дальше, как его попытки втянуть ее в этот медицинский кошмар могли ей в этом помочь? Он хочет, чтобы у неё была такая жизнь, жизнь исцелённая и цельная — счастливая, как у Томми. Это совсем не то, рак — это полная противоположность тому, чего она искала, когда они расстались. Она отшатывается назад, губы дрожат от тяжелого дыхания, брови разглаживаются, а недоверие сменяется яростью. «Потому что мы расстались не из-за безразличия, ты , придурок. Мы расстались, потому что ты так зациклился на себе, что не видел пути в темноте». Во второй раз менее чем за пять минут он чувствует себя чертовски глупо. Ей всё ещё не всё равно. Он предполагал, что у неё ещё могут быть какие-то чувства, что они остались, словно эхо, но хотел позволить ей жить своей жизнью без помех — свободной от всего этого. Они с Томми столько времени терпели его выходки, что он не хотел втягивать ни одного из них в это. Ебать . Тесс разговаривает с Томми. «Томми тоже не знает, ты не можешь ему сказать». Недоверие, промелькнувшее на её лице, словно камешек, скользящий по гладкой воде, было стремительным , яростным и ошеломлённым. Он в такой заднице, что чувствует, как она скапливается у него за ушами и на затылке. «И что? Ты собиралась сделать это сама и никому ничего не сказать? Мы бы узнали только если бы ты, блять, умерла?» Последней фразой она выглядит потрясенной, шокированной так, как он никогда прежде не видел. Его молчание говорит само за себя, его оглушительная громкость является неопровержимым доказательством вины. « Ты невероятный ». Открыв дверь, она так же быстро вышла, как и пришла, оставив его стоять там, проводя рукой по волосам и пребывая в полном смятении. Он медленно размышляет, чувствуя, что ткань стала тоньше, и значительная её часть скопилась в сливе душа. Сейчас это не так уж важно, но ему нужно найти что-нибудь, за что можно было бы держаться, что не было бы таким же непонятным, как та женщина, которая только что его отчитала. И он теряет рассудок быстрее, чем Элли, даже грязь на его руках начала отслаиваться и исчезать пятнами. Он был прав, немного болит. Это чем-то похоже на середину его груди, куда Тесс только что воткнула острый ноготь. Скорее всего, останется синяк. Хороший. «Что это, чёрт возьми , было ?» — он вздрогнул, когда голос Элли заполнил комнату, и он был слишком расстроен, чтобы дать ей вразумительный ответ, оставаясь на том же месте, где его оставила Тесс. Черт, он даже слова не знает после того, как через его чертову комнату пронесся торнадо. « Это была Тесс. Я думала, тебе сегодня делали ПЭТ-сканирование?» Элли плавно входит в его комнату, словно ей здесь принадлежит дом, и плюхается у изножья кровати, как будто она там обосновалась. Сегодня она ужасно бледная, синие вены на веках выделяются на фоне сиреневого оттенка кожи, и выглядит она как-то странно , словно визит к онкологу отнял у нее не только физические силы, но и ощущение дезориентированности после радиоактивного сканирования. «Да, я это сделала, и теперь хочу умереть , желательно быстро » . Внезапно его гнев вспыхивает от этого заявления, несмотря на то, как измученно она выглядит. Под кожей возникает покалывание, словно от кипящей воды, которое смешивается с ужасом, которого он не испытывал двадцать лет, и заставляет его выплескивать свою злость, прежде чем он успевает себя остановить. «Никогда больше не говори такой чуши. Ни в этой чертовой больнице, ни когда вокруг умирают люди. Ты навлекаешь на себя несчастье, говоря такую ​​чертовски неосторожную вещь, слышишь? Никогда , Элли. Я говорю это совершенно серьезно». Уперев руки в бока и шевеля челюстью, он тяжело дышит, делая короткие и сердитые вздохи. Испугалась — боялась, что сама навлечёт на себя это и заставит его увидеть ещё один чертовски маленький гроб. Когда его слова доносятся до её ушей, он видит, как его вспышка гнева обрушивается на неё, словно удар. Элли вздрагивает, плечи сутулятся, и она спешит подняться — поза, которую он нечасто видел у нее за последние пару недель. Когда он с ней познакомился, она была практически С-образной формы, свернувшись калачиком, словно ей нужно было защитить все свои уязвимые места. Как ребёнок, который знает, что нужно прикрывать внутренние органы, чтобы предотвратить серьёзные повреждения во время избиения. Он тоже рано это понял, он распознает этот мимолетный проблеск несправедливости, знает, откуда она это взяла. Для него это был его отец.  Он ушел, не дожив до восьми лет, но перед прощанием оставил неизгладимый след в душе и в душе своей матери. Повернувшись к двери, скрестив руки на талии и с застывшим лицом, она, опустив голову и опустив взгляд в пол, вышла наружу. «Элли, подожди ». Слишком поздно, она ускорилась и помчалась по коридору скованной походкой, которая говорила о том, что сегодня ей очень больно. Она была права с самого начала. Он — мерзавец. "Черт возьми!" Зажав переносицу большим и указательным пальцами, он заставляет себя сделать несколько прерывистых, сбивчивых вдохов, прежде чем выйти за дверь. Сегодня он ужасно неустойчив, чувствует себя неспокойно, как никогда раньше, и потерял самообладание, бросившись на совершенно недостойную девушку, застигнутую врасплох. Элли это дерьмо не нужно, и он знает , что она ребенок, которого насильно заставили бояться взрослых. Он медленно следует за ней, но обнаруживает, что дверь закрыта, а шторы задернуты. Когда он стучит, просит прощения через искусственную древесину, которая словно насмехается над ним, его игнорируют. Шерил бросает на него косой взгляд, когда он возвращается в свою комнату, с суровым взглядом и седыми, накрашенными блестками бровями, нахмуренными в недоверчивой гримасе. Какого же черта он сегодня сам себе устроил бардак, разозлив двух человек меньше чем за двадцать минут и одновременно причинив им боль. Поэтому его следует оставить в покое. Он ни на что не годен, кроме как причинять боль. Такого никогда не было. — Сумка, с силой упавшая ему на колени, резко разбудила его, он, моргая, пытался прогнать сонливость, а руками пытался поймать... ну, он не понимал, что именно. Одна его нога все еще свисала с кровати, а другая была зажата под ногой. Он предположил, что задремал, пытаясь придумать, как, черт возьми, загладить свою вину перед Элли, раз так кричал. В тот момент она выглядела бы чертовски маленькой, сморщенной. «Мы едим и сейчас разбираемся со всей этой ерундой». Подняв взгляд от большого бумажного пакета, излучающего тепло у него на коленях, он смотрит на Тесс. В ее глазах все еще отражаются сдержанная ярость и тлеющая обида, но физически она расстроена меньше, чем раньше. Поднимаясь с кряхтением и гримасой боли, он, с ужасными спазмами в спине, отодвигает сумку. За сегодня ему лишь дважды приходилось тянуться за пластиковой миской, которая постоянно стоит у его кровати, но что бы ни находилось в этом пакете, от него исходит сильный запах, слюна скапливается во рту, а желудок сжимается при одной мысли о том, чтобы что-нибудь съесть. Рвота уменьшилась, но тошнота по-прежнему невыносима. То, что открытые язвы царапают ему зубы, тоже не внушает ему особого оптимизма. «Ты ешь, а я слушаю». Схватив сумку, она передвинула его передвижной столик посередине кровати и поставила перед ним пластиковый контейнер с супом, а затем бросила ему ложку. Снимает крышку и кладет несколько индивидуально упакованных крекеров рядом с одноразовым стаканчиком, из которого шипит и потрескивает что-то, что, как ему кажется, должно быть корневым пивом. У него всегда была слабость к этому приторно-сладкому газированному напитку, но Тесс ненавидит в нем все. «Съешь этот чертов суп, Джоэл». Это соленый бульон с короткой лапшой, мягкими овощами и фрикадельками, приготовленными вручную. Свадьба в Италии – вариант, который, как она знает, ему нравится, и от которого она вряд ли откажется. Точно как и напиток. Тем не менее, он всё же отказывается, потому что, если они этим занимаются, если они разбираются с его проступком, то он не может сидеть, склонившись над чёртовым унитазом, и рвать на себе желудок. Придётся подождать, или, может быть, он посмотрит, согласится ли Элли попробовать. Включите в её рацион что-нибудь питательное, кроме протеинового коктейля в бутылке. «Если я это съем прямо сейчас, дорогая, то никакого разговора у нас не будет». Она заметно опустила руки, и желание бороться покинуло её, словно порыв ветра, разрывающий паруса корабля. Одной рукой она отодвигает только что придвинутый стол, снимает туфли и кладет одну ногу на его кровать. «Насколько всё плохо?» Он на мгновение задерживает на ней взгляд, раздумывая, стоит ли ему быть честным. Дело не в том, что он ей солгал об этом, пока нет, он просто ничего не сказал. Он стремится к правде, к своего рода чистому листу. «Уже само то, что я здесь, и уже осознание необходимости составить завещание». Он делает паузу, переводит дыхание и наблюдает, как эта информация накатывает на нее, вызывая у нее то ужас, то смирение. «Ситуация настолько плоха, что я оставил просьбу Томми похоронить меня в Техасе рядом с Сарой». Это прописано в его завещании, но он также написал письмо своему младшему брату. Прощание и извинения, если это станет уместным. Им следует никогда больше не видеться лично. Он слышит, как она сглатывает, наблюдает, как она сдерживает эмоции и слегка замыкается в себе. «А как давно ты об этом знаешь?» Если он ответит «довольно давно », она, скорее всего, ударит его за уклончивость. Если он скажет ей, что прошло уже несколько месяцев, она, скорее всего, все равно его изобьет за упрямство. У Тесс тоже чертовски сильный правый хук; он видел, как она отправляла в нокаут нескольких мужиков в барах, которые начинали приставать к нему — таких здоровенных ублюдков, которых ему самому пришлось бы изрядно поколотить. Один удар — и он, скорее всего, разлетится на куски. «Примерно два месяца». Да , определенно да. Примерно на полторы недели больше, но он не собирается копать себе могилу глубже, тем более что она уже держит лопату, чтобы закопать его так глубоко, как ему бы хотелось продолжать копать. «Ты выглядишь больным, Джоэл. Я серьезно, ты похудел, выглядишь уставшим и, кажется, тебе больно». Это сказано шепотом, словно, если произнести это тише, в этом нет ничего правдивее. Она как будто верит, что если не говорить об этом слишком громко, то все эти вещи окажутся неправдой. Они есть. Он болен , он похудел , он устал и испытывает боль. Ему не хотелось бы это признавать, но это время наступит очень скоро, может быть, еще один раунд, и он уже не будет знать, насколько активным он останется. Ему осталось пройти ещё два курса лечения здесь, а затем ещё двенадцать недель химиотерапии, которая не будет такой ярко-красной. После этого — обычные дела, что-то, чем он может заниматься дома, в месте, по которому он скучает больше, чем думал. Но дальше будет только хуже, ему станет намного хуже. «Да». Это ужасно звучит, но это чистая правда, и она — первый человек, которому он признался в этом вслух. Он старается выглядеть хорошо для Элли, когда она рядом, и делает вид перед медицинским персоналом, что они его раскусили, но Тесс — единственная, кому он позволяет это знать. Она всегда была единственным человеком, которому он позволял увидеть эту сторону своей личности. Тот, кто уязвим и далеко не так силен, как он позволяет миру думать. «Я хочу знать всё. Мне нужны результаты анализов, снимки, мне нужен твой чертов план лечения. Мне нужно всё. Если тебе придётся плюнуть в стакан, Техас, тогда я хочу знать». Её губы опущены, а глаза влажные. Слезы застилают ее ресницы, руки сжимаются в дрожащие кулаки, коричневая бумажная салфетка мнется и рвется между пальцами, которые он узнал бы, даже с закрытыми глазами. Он знает Тесс вдоль и поперёк. Она говорит совершенно серьезно, и он не удивится, если она вызовет его брата, если он не уступит. «Тебе здесь вообще не место, ты должна быть в Детройте». Встав, чтобы собрать еду и закрыть крышку на супе, который она оставила вне пакета, добавив к первой еще одну пластиковую миску, она делает несколько молчаливых вдохов. Она игнорирует его заявление, как будто он и не произнес ни слова, — она всегда так делала, когда его слова не меняли решения, принятых ею в глубине души. «Я вернулась в Бостон полгода назад, а это значит, что я местная, ты, придурок. Можешь засунуть меня себе в задницу настолько глубоко, насколько тебе захочется». С этими словами она хватает свои вещи и уходит во второй раз за день. Он остался так же ошеломлен, как и в первый раз, когда она пронеслась мимо. Прижав ладони к глазам, он вздыхает. Это именно то, чего он для неё не хотел. — На следующее утро Элли стоит в дверном проеме, и ее взгляд по-прежнему прикован к полу. Он пытается застегнуть фланелевую рубашку, но костяшки пальцев не хотят сгибаться, и, похоже, за ночь у него совсем пропала ловкость. Когда он поднимает глаза, она стоит неподалеку, выглядя неуверенно. Его немного огорчает, что он заставил её бояться вторгаться в его личное пространство. О нём. Это не та девчонка, которая когда-то угрожала зарезать его после того, как он притворился, будто украл её чёртов кекс, а она размахивала пластиковым ножом для масла, как кинжалом. Или та девушка, которая обозвала его гадом, когда он назвал ее избалованной девчонкой за то, что она не хотела делиться. В ней нет ни огня, ни дерзости, лишь легкий страх и нервозность, присущие девушке, которая начала ему доверять. Засранец. Сейчас это воспринимается по-другому. Опустив руки, он наблюдал, как она теребит край своей слишком большой рубашки, логотип группы на которой был настолько выцветшим, что он не мог его узнать. Скребет зубами нежную кожу нижней губы, поглаживая гноящиеся язвочки, он пытается вымолвить извинения, которые ей должен. «Прости, что вчера вел себя с тобой по-хамски. Мне не следовало говорить то, что я сказал, и не следовало повышать на тебя голос». Сделав небольшой шаг к ней, он ждет, вздрогнет ли она или отступит, ждет, чтобы понять, насколько сильно она его боится. Когда она этого не делает, он рискует еще несколькими попытками, пока не оказывается прямо перед ней. Он протянул руку и ударил её по скрещенным рукам тыльной стороной пальцев. «Хочешь на меня накричать, чтобы отомстить? Если ты будешь смеяться над Техасом, я, пожалуй, даже заплачу». Ничего, никакого ответа. Она обожает находить интересные факты о штате Техас и пересказывать их ему, напоминая обо всех недостатках его родного штата. Как будто он не знает некоторых из них, будучи латиноамериканцем, прожившим там более тридцати лет и работавшим на работе, которая была далека от политкорректности и временами довольно расистской. Строители не славятся своим классом и открытостью мышления. « Не могли бы вы перевязать мне пальцы?» Он почти не слышит ее, она произносит это так тихо и таким робким голосом, который совсем не похож на ее собственный. За последний месяц и даже больше он видел, как Элли вела себя самым разным образом, никогда еще она не была такой миниатюрной, такой застенчивой ни перед чем. Он осторожно дергает двумя пальцами за одно костлявое запястье, пока рука не отходит от ее талии, а кисть не выскальзывает из-под подмышки. Он не уверен, чего ожидал, может быть, нескольких обгрызенных кутикул или обкусанных ногтей. Это уж точно было не так . « Элли ». Он в шоке смотрит на беспорядок, в котором перемешаны её пальцы. Такое не случается за один день; как, чёрт возьми, он этого не заметил? Несколько ее тонких ногтей отслаиваются, один уже отсутствует, а ложбинки между ногтями выглядят воспаленными — воспаленными. У неё отваливаются ногти. «Ну же, малышка. Давай разберемся». Он подвел ее к дивану, предложил сесть и велел остаться на месте, пока он принесет им кое-какие вещи. По всей видимости, Шон пытался позаботиться о ней раньше, но она не подпустила его к своим пальцам, заметив, как они покраснели. Она обещала это сделать, и он на время уступил, чтобы дать ей пространство, но, очевидно, этого не произошло. Он не знает, что делать с тем, что именно ему она доверила то, что её беспокоит, и почему она до сих пор ему доверяет после вчерашнего дня. Но он также не собирается смотреть дареному коню в зубы. Если она хочет, чтобы он вымыл ей руки и перевязал их, то он, блять, это сделает. С улыбкой. Ему необходимо ее доверие, а возможно, и прощение, если она готова его дать, и это вселяет в него глубокий, тяжелый, шершавый, как валун, испещренный следами эрозии, камень страха. «Будет больно, но нам нужно их почистить, хорошо?» Кивнув, но по-прежнему не глядя ей в глаза, он стиснул зубы, присел перед ней на корточки и поставил ей на колени миску. Полив антисептиком раздраженные кончики пальцев, она немного вздрагивает, но он крепко держит ее, чтобы вся грязь осталась в миске, и когда ее лоб опускается на выступ его плеча, а прерывистое дыхание касается кожи его шеи, он обнаруживает, что тихо шепчет успокаивающие слова. Дыша на них, чтобы уменьшить жжение, он вспоминает о ссадинах на коленях и упругих кудрях. О ссадинах от роликовых коньков и о хриплых криках с просьбой облегчить боль, которую он не мог избавить, как бы умолял о помощи. О другой девушке, которая опиралась на него, когда он ухаживал за ней, и обмякла, когда уже не могла. Когда он меняет руку, он сжимает челюсти, испытывая совершенно иной вид дискомфорта. Закрыв глаза, он делает еще один легкий выдох, чтобы потушить жжение, от которого Элли начинает шипеть, прикрываясь губами. Тесс присоединяется к ним как раз в тот момент, когда у него начинает заканчиваться дыхание, и звук её шагов он никогда не забудет. Он знал, что она вернется, она ясно дала это понять, но он полагал, что ей понадобится день-два, чтобы выплеснуть накопившуюся злость. Видимо, нет. Заметив её, Элли снова пытается отстраниться, но он обводит её локтем, чтобы удержать равновесие. «Всё в порядке, Тесс тебя не достанет». Хотя, может быть, и достанет , в зависимости от того, в каком настроении она вернется. Ему предстоит принести множество извинений. Тесс, Элли. А может быть, однажды он расскажет об этом своему брату. Присев на колени, чтобы уменьшить боль в суставах, он наносит антибиотическую мазь на ее ногти и тщательно обматывает их бинтом, чтобы они не зацепились за одежду и не сорвались слишком легко. Он всё это время чувствовал, как взгляд Тесс словно прожигает ему затылок. «Всё в порядке. Просто держите их в сухости, и если они отклеятся, мы их заменим». Он смотрит ей в лоб, её лицо всё ещё опущено, когда она, выпрямившись, смотрит на свои свежевымытые руки. Когда она бросила на него робкий взгляд, он улыбнулся. «Неплохо для старого придурка». Она по-прежнему молчит, еще не вернулась к своей прежней дерзости, но внезапно и с облегчением смеется. Ужасно рад, что получил прощение от этого парня, из-за которого он мучился уже несколько недель. Тесс фыркает позади него, забавляясь прямолинейностью Элли. Вдохнув полной грудью, он оперся рукой на колено и поднялся. Он покачивался сильнее, чем хотелось бы, и солгал бы, если бы сказал, что у него не немного ухудшилось зрение, но он всё же поднялся. Даже если кажется, что Тесс вот-вот попытается его поймать. Протянув руку Элли, он помогает ей подняться на ноги. «Элли, это Тесс. Мы с ней знакомы примерно столько же, сколько ты живешь». Он наблюдает, как они оценивающе смотрят друг на друга, обе пары прищуренных глаз выискивают слабые места. Христос . Они оба проявляют одинаковую чертову злобу. Неудивительно, что его так привлекла эта девочка, она очень похожа на маленькую Тесс. «Значит, вы оба чертовски старые?» Он сверлит его взглядом, но сдерживает улыбку, когда Тесс скрещивает руки. «Следи за собой, подружка. Я почти на восемь лет моложе этого старика». Закатив глаза, он собирает все свои вещи, чтобы выбросить их в мусор. Она моложе его всего на семь с лишним лет; а он почти на восемь. В ее глазах мелькнул вызывающий блеск, словно бросая ему вызов, чтобы он ее поправил. Возможно, он не самый умный человек, но достаточно мудр, чтобы позволить женщине говорить все, что ей вздумается, о своем возрасте. «Будь честен, насколько он близок к тому, чтобы жить в подгузниках?» Покачав головой в потолок, он поворачивается к ним, уперев руки в бока. Она продолжает бросаться в глаза, хотя её полностью игнорируют. «Кто сказал, что он не такой?» Да пошли они все нафиг.  Пока еще не все в порядке, но дайте ему время на лечение, и он, возможно, начнет беспокоиться из-за опрелостей. Элли смеется громко и бодро, но недолго. Она уже выглядит уставшей, а еще даже не полдень, редкие ресницы тяжело свисают над усталыми глазами. «Почему бы тебе не поспать, пока мы с Тесс поговорим? Я приду за тобой, когда Флоренс проснется, она и Марлон пропустили твой вчерашний визит». Она подозрительно кивнула, переводя взгляд с одного на другого, и направилась к двери. Остановившись, она тут же обернулась и снова стала выглядеть нервной. И всё ещё немного страшно. «Не злишься?» Опустив плечи, он покачал головой. «Я не злюсь, и никогда не злился». Не на неё, а просто на ту ужасную ситуацию, в которой он оказался, и на то, какие ямы вырыл сам. Кивнув, она оставляет его и Тесс молча смотреть друг на друга. На ее слегка веснушчатом лице и на поджатых губах читается тысяча вопросов. «Что, чёрт возьми, с тобой происходит, Джоэл?» Правда, единственный ответ, который у него есть? Он, блядь, понятия не имеет, что с ним происходит. Рак, ребенок — несмотря на все свои исследования и размышления, он ничего в этом не понимает. Глава 3 : Всё это у меня в голове, детка, я не могу дышать Краткое содержание: Она могла бы утонуть в нём, в той интенсивности, которая между ними существует. Ещё одна причина, по которой она старалась держаться от них на расстоянии, — страх того, что все эти чувства нахлынут на неё, сдавят грудь и поднимутся по шее. Вернувшись в Мичиган, она поняла, что любит его, что хочет от него большего — отчасти поэтому они и расстались. Она это видела. Он был не готов. Но только после того, как она некоторое время посещала психотерапевта у себя дома в Детройте, она поняла, почему для нее это был принцип «всё или ничего». Потому что она была влюблена в Джоэла, и этот факт остается неизменным, и если ей предстояло снова рискнуть ради чего-то подобного, то ей нужно было, чтобы он был так же предан ей. И он не мог быть жив, учитывая, как сильно он всё ещё переживал горе. Она не уверена, что он когда-нибудь сможет это пережить, ведь прошло уже двадцать лет, и два года назад он был так же глубоко втянут в это, как и тогда, когда она с ним познакомилась. Примечания: Привет. Просто выкладываю это сюда (немного с опозданием, извините) и надеюсь, вам понравится. Спасибо вам за вашу любовь и поддержку, я понимаю, что это не всем по вкусу, и я ценю это. По-моему, для этой главы не требуется никаких дополнительных тегов или предупреждений. -Неряшливый ( Дополнительные примечания см. в конце главы .) Текст главы ~ Декабрь ~ В его жизни волосы имели множество разных значений. Волосы его отца всегда были блестящими, как масло, и он до сих пор помнит, как они ниспадали на лоб клочками, оставляя следы коричневой помады, когда он и Томми изнашивали свои задницы — по какой-то причине, это было настоящее избиение. Волосы отца напоминали ему о чувстве собственной ничтожности и незначительности. Меньше, чем. Когда он думает о своей маме, он видит ее блестящие кудри, точно такие же, как у его брата. Они были черными и блестящими, всегда ухоженными. Именно от мамы Томми и унаследовал гордость за свои волосы. Она занимает особое место в его сердце, вызывая сожаление и боль, часть незажившей утраты, которую он испытывал по отношению к живым, когда она, будучи подростком, скатилась в алкоголизм, и которая трансформировалась и превратилась в тоскливую скорбь, когда она потеряла жизнь из-за алкоголя, когда Сара была совсем маленькой. Томми на неё похож. Он не может смотреть на своего брата, не видя в нем следы ее личности, все хорошее, что он не хочет забыть или заменить чем-то более неприглядным, что появилось ближе к концу ее жизни с ними. Черные кудри его брата, которые он постоянно укладывает гелем, вызывают у него легкую ностальгию и братские обиды, это знакомство с отцовством, на которое он не может наплевать, хотя был слишком молод, когда начал занимать эту должность. А еще была Сара, его малышка, у которой волосы были совершенно непохожи на его собственные. Спирали, которые были не совсем такими, как у её матери, но и слишком отличались от спиралей любой из его семей, чтобы он мог хоть как-то представить, что с ними делать. Он несколько раз пытался расчесать ее, когда она была маленькой, когда волосы были почти светлыми и плотно прилегали к коже головы, в расческе скапливались маленькие пряди золотисто-коричневых волос с завитками, и в результате она выглядела ужасно растрепанной. Затем он попробовал гель Томми, что было необдуманным решением. Полуиспользованная, оставшаяся со времен , когда его брата заставили побрить голову перед службой в армии, эта липкая и клейкая краска совершенно не подходила для ее волос и не годилась для укладки. Из-за этого ее волосы выглядели как будто покрытые лаком и засохшие, с них сыпали мелкие белые хлопья, хотя он и считал, что это будет приличный хвостик, и ему пришлось срезать резинку, отрезав ею несколько драгоценных прядей детских волос. К тому времени, как она пошла в детский сад, он наконец-то купил ей чепчик, наконец-то разобрался, как распутывать шерсть, чтобы она не спутывалась, и наконец-то смог держать ее достаточно послушной. По крайней мере, так он думал. Но он был холостяком, воспитывавшим девушку смешанной расы с ее невероятно пышной и непослушной шевелюрой, и то, что он считал нормой, — это… еле сводить концы с концами, еле сводя концы с концами . Это была добрая женщина из ее детского сада, которая отвела его в сторону и вежливо, с сочувствующей улыбкой, спросила, не возражает ли он, если она будет по утрам стричь волосы его дочери. Сначала он играл в нападении, а затем перешел к обороне. Сара была его ребёнком, и он прекрасно справлялся с ней сам. Это было просто  позором . Разрешение категорически не предоставлено. Впрочем, это не имело значения, сиделка все равно пожалела свою бедную девочку, несмотря на упрямство ее отца, чье самомнение было слишком велико, чтобы понять, что его отказ от помощи означал пренебрежение потребностями Сары. Впервые она пришла домой с прической, которую он, безусловно, ей не предлагал, и в ее глазах смешались стыд и гнев. Но она была так счастлива, и ее волосы выглядели совершенно по-другому. Так и должно быть. Ее волосы не были сухими или вьющимися, упругие маленькие кудри блестели, как у его мамы, и вместо того, чтобы представлять собой массу неразличимых текстур, он мог разглядеть почти каждую идеальную спираль, украшавшую ее голову и обрамлявшую ее широко улыбающееся лицо. Он вернулся в тот детский сад и проглотил свою чертову гордость, потому что Сара расхаживала по дому, как павлин, размахивая перьями, очарованная своими волосами, постоянно поглядывая на них и замечая, как те немногие пряди падают ей на лицо. Гордится этим, как и ее дядя. Вместо того чтобы разрешить Дженис делать прическу каждое утро, он попросил пожилую женщину, волосы которой больше походили на волосы его детей, чем на его собственные, научить его делать ей прическу по утрам, чтобы дать ему инструменты, необходимые для ухода за ребенком так, как он хотел. Так Сара и заслужила. Она сделала это с таким терпением, которое до сих пор вызывает у него восхищение, и с того момента волосы Сары обрели новый смысл. Вместо борьбы он всегда терял больше того, чего с нетерпением ждал. В дни мытья это было для них время, которое сближало их: они болтали и шутили, пока он помогал ей намыливать, распутывать волосы и наносить моющее средство — сначала с ароматом кокоса и масла ши, а затем, в подростковом возрасте, к нему присоединялся теплый, долго сохраняющийся аромат миндаля. В его памяти смешались разные ароматы, которые он ассоциировал со своей дочерью, запах, настолько характерный для Сары, что он несколько дней после похорон спал на полу в ее комнате, пытаясь запечатлеть его в своей памяти. Он никогда не хочет забыть. Это не те утра, наполненные сонными зевками и усталыми глазами, когда он заплетал, завязывал и скручивал волосы в пучки для безумных причесок, и не тот вечерний ритуал, когда он подкупал ее, чтобы она надела свой шелковый чепчик, аккуратно закручивая пряди, тщательно ухаживая за любимыми локонами, которые оставались внутри скользкой ткани. Когда она, будучи подростком, стала более искусной в этом, а затем и самостоятельной в подростковом возрасте, это стало чем-то, что он мог использовать, чтобы наладить контакт со своей дочерью, которая взрослела и начинала отдаляться от него. Вечера проходили так же, как и в былые времена, когда он помогал ей добраться до труднодоступных мест, несмотря на то, что у него болела спина и руки от работы в течение всего дня. Со временем его косички стали уступать её косичкам, но волосы Сары хранили в себе все прекрасные воспоминания о детстве, воспоминания, к которым они оба любили возвращаться, и поэтому они продолжали сближаться, когда она, несмотря на детскую наивность, просила его делать то, что делают папы. Заботиться о своих детях. Ее волосы — последнее, что он видит ночью, когда закрывает глаза, и первое, чего ему не хватает утром, когда он их открывает — это преследующее его ощущение, которое со временем начинает ему нравиться, поскольку воспоминания тускнеют и покрываются морщинами. Она была такой важной частью той светлой, светлокожей девочки, которую он мог называть своей, что, увидев что-либо похожее на нее после ее смерти, он был потрясен. Густые, жесткие, кудрявые волосы, которые заставляли его мечтать о видении своего ребенка. Но, несмотря на всю привязанность его народа к своим волосам, он никогда по-настоящему не задумывался о своих собственных. Да, он за ней ухаживает, немного подправляет её, когда это необходимо, и регулярно подстригает, в отличие от своего проклятого брата, но он никогда не воспринимал её как часть себя, к которой он был бы привязан. До сих пор — нет. Это не просто истончение кожи, это превращение в воспоминание о том, какой она была, когда он приехал в онкологический центр, и он не хочет, чтобы она исчезла. Он скорее отпустит ситуацию, чем потеряет её, но никак не может включить эти чёртовы машинки для стрижки . В отличие от Томми, у него волосы, похожие на волосы мамы и папы. В этом плане он где-то посередине, но его волосы ужасно седеют, как у их отца. По крайней мере, так он понял из некролога, который ему прислал школьный друг, когда Саре было всего десять лет. Перебрасывая дешевую бритву из одной ладони в другую, он на время сдается и бросает ее в раковину, отложив на потом. А затем возвращается в ванную и хватает их, когда видит свое отражение в окне. Если он будет затягивать, это только причинит ему еще больше горя. Возможно, ему самому не хватит смелости это сделать, но он точно знает, как какой-нибудь проказник с радостью обриет его налысо. Элли — именно та девушка, которая справится с этой задачей, и ей будет доставлять удовольствие оскорблять его во время работы. Ему придётся смириться с неизбежным, а она получит удовольствие. Это чертовски убедительная победа, если он вообще когда-либо слышал о такой. Резко насвистывая, он привлекает ее внимание, когда, обнаружив, что ее комната пуста, видит ее, прижавшуюся лицом к окнам подиума. Найти её несложно, особенно после инцидента в кладовке. Его комната, её комната, комната отдыха или подиум. Она никуда не ходит без него, если только не приезжает Флоренс, а в последнее время она довольно сильно болеет — химиотерапия и лучевая терапия заставляют ее спать почти каждый день. «Я не собака». Нахмурившись, она притворяется раздраженной, когда поворачивается к нему, но в ее глазах, кажется, нет ни малейшего беспокойства. «И все же я тебя уже дрессировал. Все, что нам нужно сделать, это помыть тебя шампунем от блох и надеть на тебя ошейник». Прислонившись к стене с окнами, прижимаясь рукой, плечом и бедром к оконной раме рядом с ней, он окинул взглядом ее сутулость, изгиб ее тела и круги под глазами. Тусклая, неровная текстура ее кожи. Элли очень устала, но у нее появилась пятнистая сыпь, поднимающаяся по ребрам, которая не дает ей спать по ночам. Зуд и жжение мешают ей спать, она не может успокоиться, даже в одежде. Здесь нет ни каламина, ни Бенадрила, чтобы успокоить её раздраженную, покрытую волдырями кожу. «Ты готова мне кое-что сделать?» Она оживляется от этого вопроса, сразу заинтригованная. Элли любит быть полезной, и он думает, что это потому, что она чувствует, что ей есть что доказать. Она этого не делает, по крайней мере, с ним. Подняв машинку для стрижки и протянув ее к ней, он наблюдал, как ее взгляд упал на машинку, и как пустые дуги там, где должны быть брови, поднялись. Они первыми обратились к ней. Брови, большая часть ресниц. У него волосы растут очень редко и сильно отстают в этой борьбе, но волосы в носу почти совсем исчезли, и теперь эта чертова штука, кажется, никогда не перестанет расти. В кармане его расстегнутой фланелевой рубашки постоянно лежит пачка салфеток, собирая капли из крана, в который он в последнее время превратился. И еще постоянные носовые кровотечения. «Ты собираешься сбрить всё до конца?» Его взгляд встретился с удивлением, и он покачал головой. Да, всё будет сбрено, он хочет избавиться от этого, пока волосы не стали лохматыми и вялыми. И без того это ещё хуже. Ему хотелось бы отрубить её, как конечность, ампутировать, прежде чем вид его увядающей швабры медленно умрёт, заставив его ещё сильнее ощутить её потерю. Срвите этот чертов пластырь. Но это сделает не он. Она. «Нет. Ты всё сбреешь сама, если только не хочешь, чтобы это сделала Шерил». Она бы тоже хотела, ныла и жаловалась она на необходимость отдать старые машинки для стрижки. В соответствии с правилами больницы, разрешать пациентам делать что-то подобное без присмотра запрещено. Одна дрожащая рука протягивается и вынимает их из его ладони. «Вы уверены?» Весь юмор исчез, первоначальный всплеск волнения потускнел из-за её неуверенности. От этого нужно избавиться. Он больше не хочет за это держаться — не может. «Абсолютно». Кивнув, они возвращаются в его комнату и расстилают простыню, после чего он с трудом плюхается на пол, так что она может дотянуться до его головы.  Он дает ей полную свободу действий, говорит, чтобы она не торопилась и делала все, что захочет, лишь бы к концу работы она все выполнила. Первые несколько движений пальцем по экрану сопровождаются неуверенностью и нервозностью – страхом . Словно она ждет, когда он передумает. «Не стесняйся, малыш. Я даю тебе полное разрешение всё испортить, как ты так любезно и угрожал сделать не так давно». И она не упустила возможности. Он надрал ей задницу в игре Boggle в комнате отдыха, а она каждый вечер угрожала вырвать ему клок волос, пока он не облысеет. Маленький чудак. Но пока он сидит неподвижно, свесив руки с согнутых коленей и слегка сгорбившись, чтобы справиться с болью в костях, она обретает уверенность, и он чувствует, как она вырисовывает узоры и рисунки на оставшихся волосах. Тихий, детский смех доносится из-за его спины, заставляя его закрыть глаза, в то время как в глубине грудной клетки, в пещере, полной паутины, вспыхивает боль. Когда она останавливается, рассматривая свое последнее творение, ее холодный тонкий палец скользит по выбритой на затылке фигурке, и он сразу понимает, почему она пытается сдержать свой фыркающий смех. Она не такая хитрая, как ей кажется. «Девушка, я знаю, что ты сделала не то, что я думаю». Ее громкий смех, вырвавшийся из нее, говорит ему, что она сделала именно то, что он подозревает. «Но Джоэл, теперь ты настоящий придурок . Понял, придурок » . Ее ухмыляющееся лицо выглядывает из-за его спины, зубы сверкают у него на лице , а глаза прищуриваются и поднимаются. Ее пухлые щеки расширяются, а нижняя губа грозит треснуть с одной стороны. Впервые за несколько дней она выглядит счастливой. Закатив глаза, он говорит ей, чтобы она закончила развлекаться и приступила к делу, пока эти старые ножницы не сломались, оставив его с пенисом, выгравированным на его чертовой голове на неопределенное будущее. «Ладно, ладно. Черт, ты зануда». Она снова негромко фыркает, услышав каламбур в своей последней фразе, и спрашивает, понял ли он, размахивая перед его лицом жужжащими машинками для стрижки.  «Понял, Джоэл? Базз. Убей!» Он считает, что это была хорошая идея, что ей нужно было это сделать так же сильно, как и ему. Спустя десять минут, несколько приступов смеха и почти вышедшие из строя машинки для стрижки волос, он проводит мозолистой рукой по своей новой прическе. У него болит голова, когда оставшиеся короткие и жесткие волосы цепляются за линии ладони, но быстрый взгляд в зеркало подтверждает, что их почти не осталось. Теперь уже почти от чего избавляться не от чего. «Я следующая». Заметив ее взгляд в зеркале, он видит в ней решимость и целеустремленность. В последние несколько недель она стала носить шапку-бини, и он увидел остатки того, что осталось под ней, — широкие участки светлой кожи головы, которые теперь видны, поскольку большая часть волос выпала. «Тебе не нужно делать ничего, к чему ты не готова». Он не хочет, чтобы она чувствовала себя обязанной следовать его примеру. То, что ему это нужно, не означает, что это нужно и ей. «Она и так почти незаметна, и постоянно болит». Прикусив внутреннюю сторону щек до покраснения, она шепчет: « Пожалуйста». Они оба достигли предела в том, что представляет собой их прежняя жизнь. Вскоре после этого она стала такой же лысой, как и он, ее нежные каштановые локоны смешивались с его седеющими на простыне, которую они использовали как защитную пленку для покраски. Каждая выпавшая прядь обрушивается на нее как удар под дых, и хотя он все время смотрит ей вслед, проводя по ее голове выцветшей машинкой для стрижки, что-то в этом вызывает у него чувство вины . Может быть, потому что она еще такая маленькая, а может быть, потому что последней девочкой, которой он помог с прической, была его собственная. И он никогда бы не согласился побрить ей волосы. Всегда. Закончив, ему приходится извиниться, запереться в ванной и, задыхаясь от ужасного чувства страха , втыкать тупые костяшки пальцев в жгучую боль в грудине . Одно дело видеть себя в таком состоянии, а совсем другое – видеть Элли в еще более болезненном виде, чем он себя чувствует. Сейчас она очень похожа на Сэма, того парня, о котором он не может не думать, что ему не выжить. Элли это сделает, он позаботится об этом. — «Ты в порядке?» Элли поворачивается, отойдя на несколько шагов впереди него, теребит край фланелевой рубашки, которую она у него схватила, и сжимает нижнюю губу в тревожных зубах. Они совершают свою обычную « прогулку», которую им становится все труднее совершать, но он справляется. Для неё это важно, потому что, несмотря на то, что её голова выглядит душераздирающе после бритья, у неё есть энергия и желание, потребность выплеснуть накопившееся волнение перед началом очередного курса химиотерапии. У него нет сил, но его охватывает то же чувство тревоги. «Я в порядке, теперь двигайся дальше». Небрежно махнув ей рукой, он подождал, пока она повернется, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Такое ощущение, что у него в груди спрятаны те самые лошади, которых любит держать его брат. Даже при таком медленном, шаркающем ритме его сердце бешено колотится, что наблюдается уже довольно часто в последние несколько дней. Само его существование истощает его силы, и он бы солгал, если бы сказал, что это не вызвало у него приступ страха. Ещё слишком рано говорить о проблемах с сердцем. Поэтому, как и положено любому здравомыслящему человеку, он игнорирует это и ждет. После третьего курса химиотерапии он все гадает, когда же наконец вернется тот прилив энергии, который он испытывал раньше, и думает, что это новое учащенное сердцебиение прекратится, когда это случится. На данном этапе это может произойти только после последнего курса химиотерапии в стационаре, но он может попытаться проявить немного терпения. Элли почувствовала прилив энергии несколько дней назад, хотя, похоже, он всё больше погружается в это состояние, поэтому пока он притворяется. Она устраивает представление и для себя, и для Тесс. Он и так уже достаточно попал в немилость, ему не нужно, чтобы Тесс находила новые поводы для злости на него или новые аргументы, чтобы снова поднять тему его брата. Она считает, что ему следует привлечь к делу Томми, но он упорно стоит на своем, к большому огорчению Тесс. Когда Элли поворачивается обратно, он указывает на нее жестом, который, как он ее научил, означает «повернись, черт возьми, и смотри прямо перед собой». Закатив глаза, она резко разворачивается и продолжает идти, но уже в более медленном темпе, что, честно говоря, является настоящим подвигом. Он двигается медленнее, чем патока, и жестче, чем черствый хлеб. От этой неуклюжей походки у него кружится голова и его тошнит, каждый неглубокий шаг заставляет его задыхаться. Он жаждет воздуха, его сердце задает невыносимый темп. Они проходят еще три двери, после чего она начинает бросать на него обеспокоенные взгляды через плечо, ее разговор прерывается, и она снова скрещивает руки на талии. Это признак того, что он действительно её беспокоит. Он успокаивал ее, говорил ей успокоиться и продолжать смотреть вперед — это было его требованием, если они собирались продолжать эти небольшие прогулки по полу после того, как она споткнулась и упала достаточно сильно, чтобы после второго курса химиотерапии у нее остался неприятный фиолетовый синяк на бедре.  Несмотря на то, что он схватил ее за руку и смягчил удар. Может быть, если Тесс зайдёт сегодня, он сможет уговорить её немного развлечь ребёнка, дать ему немного отдохнуть, не впадая в истерику из-за её самочувствия. Он понимает, что именно это он и делал ради этого ребёнка, и как только это чувство зародилось у него в груди, остановить его уже было невозможно. Даже когда ему кажется, что его сердце вот-вот взорвётся, а ноги вот-вот откажут. И они это делают. «Джоэл?» Подняв глаза, он понимает, что она уже далеко, а он сам остановился . Вытерев пот со лба, он делает несколько жадных вдохов и, прислонившись к стене открытой ладонью, поворачивается, опирается на нее спиной и сползает вниз, пока его ноги не вытягиваются перед ним. Подождите минутку, ему нужно всего несколько чертовых секунд, чтобы прочистить пульсирующую мышцу в горле, прежде чем она вырвется наружу, и он в итоге выплюнет ее на свежевымытый пол в больнице. Он не может представить, что Шерил это очень понравится. Зажмурив глаза, он ругает себя, требуя, чтобы он взял себя в руки, прежде чем до смерти напугает Элли. Оказалось, уже слишком поздно. « Джоэл!» — резко открыв глаза, он увидел ее распухшее лицо всего в дюйме от своего, а ее широко раскрытые карие глаза были полны паники. С ним все в порядке, с ним все будет хорошо — эти слова он ей произносит, не будучи в них уверенным. «Я позову медсестру». Он качает головой, клянется ей, что с ним все в порядке, и, уперевшись руками в стену позади себя, с трудом поднимается на ноги, скользя по земле. Он не должен сейчас сдаваться, ему предстоят еще два курса химиотерапии здесь, и еще много после возвращения домой. В следующем месяце ему нужно лететь в Вайоминг и встретиться с племянником. Брату нужно извиниться, потому что он знает, что Томми окончательно сойдёт с ума, когда появится в таком виде, в каком он уже есть. И к тому времени он наверняка будет выглядеть намного хуже. Он не хочет, чтобы Элли видела его таким, и если он сейчас позволит себе расслабиться, она окажется в первом ряду и, несомненно, получит травму. «Прекрати свою чушь и убирайся с глаз долой, нам нужно закончить прогулку». Он, поднимаясь на ноги, покачивается, и Элли протягивает руку, словно в ее силах его удержать. По сравнению с началом фильма он выглядит очень призрачно, но Элли ростом всего пять футов и состоит из одних лишь кожи и костей. Она не может удержать или удержать даже самый большой вес. Первый шаг в сторону от стены проходит вполне успешно, как и второй. В третьем положении он становится неуверенным, а в четвёртом – совершенно неустойчивым. В пятом положении он снова начинает покачиваться, а в шестом мир наклоняется, а комната прогибается, когда его горло поднимается. Семь единиц вызывают у него ухудшение слуха, а восемь заставляют его чувствовать, что он больше не может дышать. В девять единиц сердце бешено колотится в груди, издавая неприятный стук. А десять? В эпизоде ​​"Десять" Элли кричит, мир вокруг становится туманным, а его тело, вместо тяжелого груза, который он пытается перенести, становится невесомым. « Черт,  что мне делать? Джоэл!  Что, блядь, мне делать?» По глупости он решил сказать ей, чтобы она дала ему выспаться, чтобы он был в покое. Он ощущает удар о землю спустя несколько мгновений после того , как это произошло: рикошет от приземления сотрясает каждую его кость, голова ужасно болит, а за закрытыми веками мелькают звёздочки, когда она с тошнотой отскакивает от твёрдого пола. Это напоминает ему о том, как в старшей школе его сбросило с лошади во время его короткого, но безрассудного периода участия в соревнованиях по верховой езде на диких лошадях, когда он пытался выиграть денежный приз, чтобы погасить долг своей матери. В третьем соревновании он чуть не сломал себе шею и получил такое сильное сотрясение мозга, что Томми заставил его поклясться, что он больше этого не повторит, заставил его пообещать жизнью их матери, что он никогда его не бросит. В его памяти мелькнуло заплаканное лицо брата, молодого и румяного от горя. Томми будет в ярости, думает он. Если он снова вырубится и пропустит праздник, то Томми окончательно сойдет с ума и, возможно, раз и навсегда вычеркнет его из своей жизни. До Рождества осталось меньше недели, а он уже забыл про День благодарения, даже не вспомнил позвонить, как делает каждый год. В тот день он был совершенно невменяем: реакция на лекарства вызывала у него попеременно сонливость и напряженность, от которых по коже пробегали мурашки по коже из-за бесцельной тревоги. Ситуацию усугубляет то, что он старается избегать звонков от своего младшего брата и намеренно создает между ними дистанцию, чтобы, возможно, это не причиняло ему такой сильной боли. Чтобы, когда он останется последним из семьи Миллеров, кроме своего сына, у него была возможность опереться не только на горе, но и на гнев. Пытаясь открыть глаза, он слышит, как вокруг него сливаются приглушенные голоса, образуя волну, на которой он не может сосредоточиться. Они не сдвигаются с места, оставаясь плотно сомкнутыми, даже когда руки начинают надавливать на него, и его тело болезненно двигается. Он стонет, от вибрации боль в груди усиливается и усиливается. Чего ему точно не хватает, что остается хорошо различимым среди какофонии звуков, перерастающих в отвратительный рев, — это звук шмыганья носом. Он знает этот звук больше всего на свете, он знает, что это Элли. И ему удалось ее напугать, до смерти напугать . С трудом сглатывая и умоляя свой язык наконец-то поработать, он снова пытается сказать ей, что с ним все в порядке. Но шум стихает, ощущение собственного тела исчезает, и разум ускользает. Он больше ничего не замечает . – Она не уверена, что он понимает, насколько плохо ему на самом деле живется. Что, блядь, совершенно очевидно, учитывая, что этот придурок никому ничего не сказал о том, что ему плохо — не хуже, чем обычно. Тесс, может, и не врач, но она знает, что он должен был почувствовать что-то , что указывало бы на скопление жидкости вокруг сердца , способное почти остановить его работу. Упрямый, чертов придурок. Он будет чувствовать себя ужасно, когда проснётся, и не только потому, что у него сотрясение мозга, синяки и ему воткнули в оболочку сердца пугающе большую иглу, чтобы восстановить его способность нормально перекачивать кровь. Дважды. Одного дренирования оказалось недостаточно, и теперь обсуждается возможность установки катетера в грудную клетку, если это повторится. Но он будет чувствовать себя ужасно, потому что упал перед тем парнем, которого, похоже, он "отметил". Тесс здесь не было, она была на работе, когда это случилось, но она видела выражение лица той девушки, когда та зашла, чтобы оставить одежду, которая могла бы подойти Джоэлу. Возможно, он этого не осознает, но его тело буквально утопает в одежде, которая когда-то была наполнена десятилетиями упорного труда, накопленным мышечной массой и значительным количеством жира. Мышцы у него не совсем исчезли, но он пугающе худой. По крайней мере, для неё он таковым является. Элли сидела на полу в коридоре напротив двери Джоэла, выглядя как маленький олененок, только что ставший свидетелем того, как его мать сбил грузовик. Травмирована и напугана. Именно так Тесс сразу поняла, что что-то случилось, и ей пришлось немало побороться с персоналом, чтобы получить внятный ответ. Она не была его контактным лицом на случай чрезвычайной ситуации, не являлась его представителем по медицинским вопросам и не входила в его семью. Никто не имеет права знать о ней что-либо. Она чуть было не позвонила Томми. Джоэл мог бы рассердиться позже, но ради девочки, которая отказывалась двигаться, пока не убедилась, что он не умрет в комнате, откуда ее пришлось физически вытаскивать, они поделились тем, чем могли, не рискуя получить судебный иск. Это был последний раз, когда она видела Элли, и они не стали выгонять ее из его комнаты после окончания часов посещения. Теперь они, возможно, боятся её, и это неудивительно. Чем дольше она смотрит на него, чем больше времени проводит, разглядывая острый подбородок и впадины вокруг ключиц, расположенные под кожей, которая должна быть загорелой и теплого оттенка, а не странно серой или такой бледной, тем сильнее она злится. Да, на него, но на всё это. Она была в ярости от того, что он держал ее в неведении, разъярена тем, что его присутствие здесь и такое лечение — лучший для него вариант, и раздражена собой. Два года назад ей пришлось уехать ради собственного душевного равновесия, но тогда она не знала того, что знает сейчас. Горе не проходит, оно лишь становится терпимым, и отдаление от Джоэла означало лишь смирение с этим и потерю времени, проведенного с ним. Она сожалеет о том же, что и о своем сыне, о потерянном времени – о днях, потраченных впустую. Время, которое она упустила, проводя с ребенком, ради карьеры. После его рождения она почти сразу же вернулась на работу, и теперь она ставит работу выше времени, проведенного с ним, создания воспоминаний и заботы о нем. Школьные спектакли были пропущены, праздничные мероприятия отменены, а каникулы сокращены. Тео заслуживал более внимательной матери, и она поняла это только после его смерти. Чувство вины было таким же сильным, как и горе, и оно душило ее более десяти лет. Потому что она позволяла этому происходить. Поэтому она уехала из Бостона, чтобы разобраться с этим, и в какой-то степени порвала связь с Джоэлом, когда он не смог дать себе такой же возможности исцелиться, пережить горе и двигаться дальше. И теперь он болен, точно так же, как и ее сын. Она могла потерять его так же, как потеряла Тео, только болезнь была другой, но переживание настолько похожее, что после первого визита к нему ей пришлось остановиться и вырвать на желтый бордюр, усеянный комками почерневшей жвачки. Джоэл не знает, она никогда не рассказывала ему, как умер Тео. Месяцы и месяцы в больницах и у специалистов, которые не могли вылечить менингит, нанесший ему непоправимый вред, и она видела, как он чахнет, пока у него не осталось сил. Точно так же, как и Джоэл сейчас. Она считает, что именно волосы, вернее их отсутствие, заставляют её взглянуть на вещи в ужасающем свете. Когда она была здесь в прошлый раз, она заметила, как много он потерял, поняла, что это проигрышная битва, но за те несколько дней, что она была занята работой, он ушел и побрился. Он сам стал выглядеть так, будто действительно болен раком. Он и Элли. Всё это слишком, но она не может заставить себя уйти. Не пойду. Поднявшись с неудобно жесткого дивана, она подходит к его кровати и упирается бедром в жесткую пластиковую обшивку. Сделав глубокий вдох, который она намеренно задерживает в своих сопротивляющихся легких, она с усилием поднимает дрожащую руку к его голове, легкими движениями проводит пальцами по его обнаженной коже головы и отказывается плакать. Видеть это больно, но ощущение потери его густых волн заставляет ее пошатнуться. Ей всегда нравилась одна из его черт характера: эти шоколадно-коричневые волнистые волосы, из-за которых его угрюмая, растрепанная походка по утрам казалась забавной. А еще его волосы, которые постоянно торчали в разные стороны и зачесывались назад. Или то, как они смягчают его твердый нрав и грубую внешность, делая его невыносимо привлекательным, даже когда он хмурится и закатывает глаза. Он притворяется, что ведет себя жестче, чем есть на самом деле. Сколько раз она проводила руками по его волосам в уединенные моменты, которые были только для них двоих, или цеплялась за них во время секса, когда ей нужна была опора, чтобы не утонуть в его прикосновениях? Она могла бы утонуть в нём, в той интенсивности, которая между ними существует. Ещё одна причина, по которой она старалась держаться от них на расстоянии, — страх того, что все эти чувства нахлынут на неё, сдавят грудь и поднимутся по шее. Вернувшись в Мичиган, она поняла, что любит его, что хочет от него большего — отчасти поэтому они и расстались. Она это видела. Он был не готов. Но только после того, как она некоторое время посещала психотерапевта у себя дома в Детройте, она поняла, почему для нее это был принцип «всё или ничего». Потому что она была влюблена в Джоэла, и этот факт остается неизменным, и если ей предстояло снова рискнуть ради чего-то подобного, то ей нужно было, чтобы он был так же предан ей. И он не мог быть жив, учитывая, как сильно он всё ещё переживал горе. Она не уверена, что он когда-нибудь сможет это пережить, ведь прошло уже двадцать лет, и два года назад он был так же глубоко втянут в это, как и тогда, когда она с ним познакомилась. Джоэл — отец в ином смысле, чем она — мать. Это его сущность до мозга костей, она считает, что он не умеет быть другим, и без этого он всегда будет скорбеть. Ей пришлось самой научиться быть матерью, это было непросто, и к тому времени, как она начала входить в ритм, сын оставил ее одну, взяв на себя роль, которую ей больше не нужно было выполнять. От одной из них она решила отказаться. Поправив торчащую из его носа канюлю, которая подавала ему кислород, она наблюдает, как его глаза двигаются под тонкими серыми веками. Впадины на висках стали более заметными, выразительный лоб, на котором должны быть косые пряди волос, стал более заметным и бросающимся в глаза. Морщина между ними, образовавшаяся за годы тревог, несколько утратила свою глубину, хотя линии на его лбу, казалось, только стали более глубокими и выразительными. У него на лице недостаточно кожи, чтобы это выглядело убедительно, недостаточно живости , чтобы он походил на Джоэла. Не тогда, когда он спит и слишком неподвижен. Двенадцать часов, решает она. Она даст ему двенадцать часов, чтобы подняться на поверхность, прежде чем позвонит Томми. Если к завтрашнему утру ему не станет лучше, ей придётся привезти сюда его брата. — Клейкие, засохшие и сухие. Словно его веки были замазаны шпаклевкой. Когда ему наконец удается развернуть пленку, он чувствует, как будто она вот-вот разорвется, и его зрение не просто размыто; он словно смотрит сквозь нефтяное пятно. Толстая плёнка покрывает тускло освещённую комнату, и он безуспешно пытается её смыть морганием. Ему потребовалось несколько минут, чтобы проветрить глаза, но когда это произошло, он огляделся вокруг и попытался вспомнить, когда, черт возьми, он уснул. Он помнит, как встал, помнит, как натянул чистые спортивные штаны, пропустив душ, и помнит, как Элли вытащила его из комнаты, обеими руками дергая за одну из его рук. А потом — тишина. Сжимая переносицу, он снова и снова прокручивает эти моменты в голове. Чего, блять, ему не хватало? «Если бы ты не был болен, я бы тебя убил». Он резко повернул голову в сторону голоса Тесс и тут же пожалел об этом. У него в голове бешено колотится от боли, он причмокивает губами, прижимаясь к животу, и стонет, а глаза, кажется, вот-вот вылезут из орбит. Иисус Христос. «Что, чёрт возьми, случилось?» — хрипло выдавил он, царапая горло. За его вопросом последовали недовольный фырканье и какое-то шарканье, а лёгкий скрип искусственной кожи означал приближение Тесс. Кровать прогибается, когда она садится на край, и он рискует подсмотреть за ней. Она выглядит уставшей, измотанной. Чёрт возьми, что-то точно должно было произойти. «Я могу сообщить вам только то, что мне разрешено знать, поскольку у вас нет контактного лица на случай чрезвычайной ситуации, и я не являюсь членом вашей семьи». Он поморщился от колкости в её предложении, в его голосе явно читалось раздражение от того, что его не включили в список. Технически, Томми указан в списке. Прямо под фамилией их мамы и с номером, который не принадлежал ему уже более десяти лет.  В этом месте было обязательным условием наличие контактного лица на случай чрезвычайной ситуации, но он не хотел, чтобы кто-либо об этом знал. Значит, он немного соврал. «У вас была жидкость вокруг сердца, вероятно, из-за химиотерапии, но это могло быть и из-за иммунотерапевтического препарата, который вам давали на последнем курсе». Он уверен, что точно сказать невозможно. Оба этих события очень сильно на него повлияли. «Они дважды пробили лёд, и у тебя ещё и сотрясение мозга от того, что ты, чёрт возьми, потерял сознание. Кстати, на глазах у Элли». От этих слов у него сжалось сердце и сжался желудок. Ебать. «С ней все в порядке?» — Тесс пожимает плечами , и его ноздри раздуваются. Он не готов принять такой ответ, и это полная чушь с её стороны. И она, блядь, это знает. Он, откинув одеяло, легонько постукивает ее по бедру, предлагая подвинуться, а она смотрит на него так, будто он сошел с ума.  Если она не хочет проведать Элли, то он сделает это сам. «Куда, чёрт возьми, ты собрался? Пытаешься получить ещё больше синяков?» Она толкает его одной рукой, и он слишком легко сдаётся, не в силах собраться с силами и сопротивляться. Его мышцы неловко дрожат, и впервые за все это время, что началось два месяца назад, он чувствует слабость. «Мне нужно увидеть Элли». Он говорит серьезно, ему нужно увидеть ее и убедиться, что она не попала в неприятности, пока он был в беде. Ей нужно убедиться, что она не забрела не в ту комнату и не застряла где-нибудь снова. Ему ясно, что ей четырнадцать, а не четыре,  но он не может избавиться от нарастающего беспокойства. Уже несколько недель не может этого сделать. «Тебе нужно быть осторожнее, чем ты был до сих пор». Проведя рукой по шершавой, колючей коже на бритой голове, он морщится от боли и бормочет «пожалуйста». Это не очень достойно и не совсем бесстрастно с его стороны, но если он действительно упал на землю перед ней, ему нужно знать, что она на него за это не злится. Он пообещал себе, что постарается свести к минимуму свои собственные проблемы, чтобы они не стали для неё неприятностями. У них обоих рак, этого не избежать, но он взрослый и может сохранить ей лицо. « Тесс». Он не понимает, что она видит в его глазах, но она сжимает челюсти и кивает, поднимаясь с кровати, чтобы выйти из комнаты. Сразу после него заходит Шон, более молодой и добрый медбрат, который помогал Элли, вероятно, посланный Тесс, и получает более подробную информацию. Они шли, у него перехватило дыхание, потом он совсем потерял рассудок, и когда упал, то умудрился сильно удариться головой. И если от боли в некоторых острых местах у него еще остались неприятные синяки после инцидента. Ему бы просто хотелось увидеть Элли, а потом снять этот бумажный халат, в который его переодели для удобства. Остановив глаза и оставшись наедине с собой, он, кажется, помнит, как задыхался и чувствовал тяжесть в теле. Словно его сердце перекачивало кленовый сироп, а не кровь. «Джоэл?» Тихий голос и испуганный тон — это все Элли, и когда он поворачивает голову к двери, то видит, что она выглядит такой же усталой, как и он сам. Ее губы опущены, руки сжаты вдоль тела, при виде этого чувство вины и сожаления жжет ему в горле. Всего несколько дней назад он на нее накричал, а теперь взял и сделал вот это. «Привет, малышка». Он, едва держась за руку, приглашающе протянул к ней одну из своих ручек и замахал пальцами, как обычно, когда предлагает ей помочь подняться. Она колеблется, сжимая в кулаках слишком длинные рукава той фланелевой рубашки, которую он на ней надел, и держа их под мышками. «Я не хочу причинить тебе боль». Тесс отходит назад, на его лице появляется какое-то странное выражение, которое он не может понять, а Элли переминается с ноги на ногу. Не уверен. «Ты меня не обидишь, а теперь иди сюда, тощая задница». Ее ноги в носках скользят по полу, не отрываясь от земли, и он качает головой, глядя на отсутствие у нее обуви. У неё есть эти маленькие синие тапочки, которые она носила всё время с самого начала лечения, но которые, по её мнению, ужасны. Шерил пригрозила заставить ее носить их противоскользящие носки, если она не начнет снова их носить. Когда её рука оказывается в его руке, он мягко тянет её за руку, предлагая сесть рядом, чтобы извиниться перед ней. Снова. Она садится ему на колени, обеими ногами поднимая их и располагая рядом с его бедром. Ему кажется, что она находится за милю от него, и он понимает, что это расстояние выбрано не случайно. «Я обещаю, ты не причинишь мне вреда, Элли. Тебе не нужно так далеко отходить. Прости, если я тебя напугала, но со мной все в порядке». Именно это последнее заявление сломило ее, лицо помрачнело, и она уткнулась в колени. Обхватив ее икру рукой, он снова извиняется и неуклюже пытается подобрать слова, которые могли бы все исправить. Возможно, это успокоит страх, который он вызвал во второй раз менее чем за неделю. «Посмотрите на меня, пожалуйста?» Она качает головой, подтягивает колени к груди, принимая позу мокрицы. Сара так их называла. Ей нравилось наблюдать, как они скатываются и катаются по ее руке, когда она их ловила. Он всегда считал, что они похожи на броненосцев, только в обиходе, используя свой экзоскелет как броню, и именно поэтому Элли так делает. Она защищает себя. От него. Это причиняет боль глубоко внутри, причину которой он не может назвать, он просто знает, что от этого у него самого щиплет глаза, и слезы подступают к глазам, он с трудом сдерживает их. « Детка». Легким движением большого пальца он коснулся ее лодыжки, теперь, когда он не может дотянуться до икры из-за изменения положения, и окликнул ее. « Пожалуйста ». Это больно, это молчание и дистанция. Она слишком долго вмешивалась в его личную жизнь, он уже не привык к тому, чтобы она не вторгалась в него силой. Он хочет , чтобы она засунула туда свою любопытную задницу. Ещё одно движение большим пальцем по выступающей кости её лодыжки и сжатие пальцев, ещё один миг тишины, пока она сидит, сжавшись в кучку. « Иди сюда ». Когда она показала свои влажные и блестящие глаза, он убрал руку и поднял предплечье. Приглашение, похожее на то, которое он ей дал, когда она заблудилась в том шкафу. Она, споткнувшись, упала на колени, неуклюже поднялась с кровати и, стараясь не задеть его грудь, плюхнулась лбом ему в бок, когда его рука снова опустилась. Она плачет, прижавшись к нему, уже во второй раз с тех пор, как он ее встретил, и он думает, что такими темпами следы ее слез будут на нем как синяки. Если хорошенько подумать, он до сих пор может ощущать участок влажной кожи под ключицей, который остался с того момента. «Прости, малышка. Мне очень жаль». Прижавшись щекой к ее гораздо более гладкой коже головы, он спокойно произнес извинения. Когда его взгляд привлекает движение, он вспоминает, что Тесс впервые за несколько долгих минут здесь. А она смотрит на них с немного ошарашенным видом. В благоговении. « Что, чёрт возьми, с тобой происходит в последнее время, Джоэл?» — эти слова звучали у него в ушах, и ей даже не нужно было произносить их вслух. У него было несколько дней, чтобы обдумать эти вопросы, за исключением того дня, когда он только что проиграл этой дряни, и он ничуть не приблизился к ответу, чем был тогда. Он точно знает только одно: этот парень его и погубит. — «Я чуть не позвонила Томми». Тесс снова здесь, и так каждый божий день без исключения. С тех пор как его сердце решило немного усложнить ему жизнь, он не пропустил ни дня. Словно она боится что-то пропустить, если не придёт. «Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду, что чуть не позвонила Томми? Ты же договорилась, что не будешь этого делать». Она роется в нескольких полиэтиленовых пакетах, вытаскивая одежду, которая, по её словам, ему больше подойдёт. Ему не нужна одежда по размеру, ему нужно знать, что, черт возьми, она вообще думала, когда решила привести сюда Томми. У его брата есть своя жизнь , и ему нужно сосредоточиться на ней, а не на всей этой ерунде. С кряхтением свесив ноги с края кровати, он опустил подушечки стоп на пол, пытаясь удержать тело в устойчивом положении. Вряд ли, но он хочет снять эту рубашку и наконец-то принять душ. Четыре дня — это слишком долго. «Ну да. Ты ещё и клялся, что справляешься, что, как оказалось, была чёртовой ложью». Когда она подходит к нему, свесив в одной руке ткань, она поднимает бровь. Она как бы бросает ему вызов, предлагая не соглашаться, тем самым давая ему возможность высказать в её адрес ещё больше чепухи. Он предпочитает держать рот плотно закрытым. «Я хочу, чтобы вы добавили меня в список контактных лиц на случай чрезвычайной ситуации. Я не хочу снова ссориться с людьми, если что-то пойдет не так». Она очень четко выразила свои чувства по этому поводу. Но он не хочет, чтобы это стало для неё бременем. По идее, она должна быть на работе, а вместо этого она здесь, обращается с ним как с каким-то чертовым инвалидом, включает душ и раскладывает его чертову одежду. Ей пятьдесят шесть, а она обращается с ним, как с пятилетним. «Тесс, у тебя есть дела поважнее, чем быть вызванной сюда без всякой причины. Тебе вообще не следовало здесь находиться ». Резко перенеся вес, он подтягивается на ноги и опасно наклоняется вперед, прежде чем удержаться. Удар об серый пятнистый линолеум ему ничем не поможет. Тесс практически аппарирует перед ним, раздраженно хмурясь, хватает его за бицепсы. «Если ты ещё раз, блядь, скажешь мне, где и что я должен делать, Техас, я привяжу тебя к этой кровати и заткну тебе рот ». Это вертится у него на языке, напоминая ей, что он не против, и она тоже . В какой-то степени, и только с теми, кому они доверяют, но всё же. Они уже пробовали это раньше, и это не первый раз, когда кто-то из них получает ожог от веревки. Поднятие той части его брови, которая раньше была его собственной, заставляет её ещё больше свирепо смотреть на него. «Вы же знаете, что я имел в виду не это». Нет, но это, безусловно, воспоминание, к которому стоит вернуться. С раздражением толкнув его, она заставляет его откинуться на спинку кровати и жестом указывает на его руки. «Ты заставишь меня поднимать тебе руки, как маленького ребенка, или ты можешь вести себя как взрослый и сделать это сам, чтобы я могла снять с тебя это платье?» Он может вести себя как взрослый мужчина, каким они оба его знают, и раздеться сам. Вот только он не может дотянуться до завязок, удерживающих его платье сзади, и она насмешливо ухмыляется, когда он это понимает. Наклонившись к ней, когда она устроилась между его колен, он позволяет ей ослабить путы, а ее мягкие кончики пальцев щекочут его спину. Бросив взгляд на дверь, он убеждается, что она закрыта, после чего позволяет платью сползти вперед на несколько сантиметров. Последнее, что ему нужно, это еще одна травма для любопытного ребенка, который не знает, что такое личная жизнь. «Наверное, лучше не оставлять это без внимания, пока не окажусь в ванной». Кивнув, она поддерживает его за предплечья, когда он снова поднимается, и настороженно наблюдает за ним, когда он, стряхнув с нее пыль, идет в душ. Оказывается, два дня в постели под воздействием стероидов, обезболивающих и мочегонных средств очень сильно влияют на мужчину. Это, безусловно, заставило его почувствовать себя менее чем человеком, хотя и раньше он не испытывал подобных чувств. Тесс закрывает за ними дверь ванной и затем пристально наблюдает за ним, пока он находится под теплыми струями воды. Он чувствует ее взгляд, запрокидывает голову назад и закрывает глаза, наслаждаясь ощущением струи воды, стекающей по его лицу. Быстро вытеревшись, он грубо вытирается и, натянув на себя спортивные штаны, вынужден сесть на унитаз, чтобы закончить одеваться. «Серьезно, руки вверх». Он смотрит на нее, тяжело дышащую и запыхавшуюся после купания. Стиснув зубы так сильно, что у него защелкнула и захрустела челюсть, он подчиняется, и она спускает с него хлопчатобумажную рубашку через руки и голову. Это одна из рубашек, которые она купила, и она действительно сидит лучше. То же самое относится и к штанам. Когда они снова выходят из ванной, Элли ждет его на диване, и он с досадой плюхается на сиденье рядом с ней. Он пока не может залезть обратно в эту кровать, чувствует себя так, будто гнил в ней всю жизнь. Тесс переводит взгляд с одного на другого, задерживая его на мальчике, копающемся у него под мышкой, пока снова не прижимается головой к его ребрам. «Хорошо, вы двое. Если я куплю фильм, вы не против немного посидеть в комнате отдыха, пока мы ждем, разрешат ли старику завтра начать химиотерапию?» Он чувствует, как Элли шевелится у него под мышкой, и когда он смотрит вниз, она ждет, пока он примет решение. Она не согласится ни на что, если он не будет присутствовать. Это новое стремление быть там, где он сейчас, и это вызывает беспокойство. После инцидента в шкафу Элли и так не отходила от него ни на шаг, но теперь она словно боится, что если он исчезнет из поля зрения, значит, что-то не так. «Динозавры или космос?» Она сморщила нос и прищурилась, серьезно обдумывая варианты. Забавно, как сильно она любит эти две вещи. И очаровательный. «Парк Юрского периода? Ты же обещал посмотреть со мной хотя бы первую часть». Да, он обещал, сделал это, когда она ужасно себя вела в прошлом месяце. Разыгрывая все роли в процедурном кабинете, словно в моноспектакле. «Единственные звуки, которые я должен слышать из твоих уст, девочка, — это человеческие». Глубокий вдох, расширение грудной клетки — и меньше десяти секунд. А затем изо рта у нее вырывается пронзительный крик, похожий на крик птеродактиля. Боже мой. «Хорошо, тогда я вернусь. Не ломай себе бедро». Он показывает ей средний палец, и Элли фыркает от смеха у него под мышкой. Он уверен, что еще не закончил свой разговор об их контактах на случай чрезвычайной ситуации, но пока его спас тот парень, которого Тесс, похоже, не очень-то любит. Очень жаль, ведь она никуда не денется. — В этом году Рождество будет другим, непохожим ни на одно другое. Он не напивается до беспамятства и не сидит в темноте, он не празднует Рождество с Томми и Сарой, и у него было всего несколько Рождеств с родителями, но это точно не то, что было раньше. Его мама пыталась несколько лет после смерти отца, но быстро пристрастилась к алкоголю, и такие праздники стали невозможны. Впрочем, разница не так уж и велика, несмотря на то, что всё это время человек проводит в стенах онкологического отделения. Тесс берет несколько выходных и проводит их с ним, с ними, а Элли постепенно разрушает ее жизнь. Она разрушает ту самую стену, которую возвела между собой и ребенком. Он мог бы сказать ей, что это не сработает, но забавно наблюдать, как Элли упорно пытается выкрутиться, не изображая из себя жертву, и как ей удалось пробраться в его сознание. Наблюдать за их спором из-за пряжи для вязания не очень-то увлекательно, но то, как Тесс легко и непринужденно общается с Элли, – это нечто особенное. Наверное, именно так ей приходится наблюдать за ним с ребёнком, потому что вот это? Это та сторона Тесс, которую он раньше не видел. Она тверда и назидательна, аккуратно показывает Элли, как пользоваться металлическими спицами, но больше всего меняется выражение ее лица. Оно становится открытым и мягким, ни капли настоящего раздражения не видно, даже когда Элли фыркает и пыхтит, что у нее ничего не получается. Терпение, которого у них никогда не было друг к другу, здесь проявляется щедро. Ему не удалось собрать для Элли много подарков, и он не знал, не переходит ли он снова какие-то невидимые границы, даря ей всякую ерунду, но они с Тесс всё-таки смогли это сделать. Они позаботились о том, чтобы у Элли здесь хоть какое-то рождественское настроение было. Блокнот для эскизов и карандаши пользовались большим успехом, а два новых комикса Savage Starlight, которые Тесс удалось раздобыть, были встречены с благоговением, но последние два часа ее внимание было приковано к набору для вязания. Тесс сказала ей, что ей понадобился всего один день, чтобы во всем разобраться, и Элли решила, что справится с этим быстрее. Это вызов, который она сама для себя создала. Усмехнувшись, когда Элли имитирует, как она тыкает иголками себе в бок головы, Тесс на время сдаётся и оставляет её разбираться с этим в одиночестве. Когда она села рядом с ним на диван в комнате отдыха, он слегка подпрыгнул и оторвал взгляд от расстроенной фигуры Элли. «Ученик расстроил учителя?» Она сухо взглянула на него, но на уголке ее губ появилась легкая улыбка. "Сукин сын!"  Стук вязальных спиц, разлетающихся по полу, и последовавшая за ними суматоха Элли заставили их обеих с трудом сдержать улыбки. «Думаю, ученица расстроена больше, чем учительница». Да уж, Элли всё ещё бормочет ругательства, пытаясь запутать клубок пряжи. Однако она занята руками, и он знает, что именно этого и добивалась Тесс, когда начинала с ней работать. Чтобы у Элли было чем занять пальцы, с которыми она постоянно возилась. Она также видела синяки, оставленные ее беспокойными руками. «Спасибо, что всё это сделали вместе со мной». Подарки, забота о том, чтобы Элли не была одна в праздник, который должен быть посвящён семье и детям. Люди. У неё ничего подобного нет, и хотя он, возможно, пока лишь временная замена, было бы неправильно ничего для неё не сделать. Даже если это причинит немало боли. «Можно было бы заниматься этим гораздо дольше, если бы ты знала, как работает телефон». Теперь настала его очередь выглядеть немного равнодушным, но он понимает, что она права. Тесс была бы здесь, и именно поэтому он не позвонил. Он не разговаривал со своим братом больше месяца, всячески избегая гневных видеозвонков и оскорбительных текстовых сообщений. «Счастливого Рождества» — вот и всё, что было написано в этом коротком утреннем сообщении, но он не мог позволить этому празднику пройти мимо него, как Дню благодарения, не связавшись каким-нибудь образом со своим братом. Томми и так уже сыт по горло. «Ну, я тебе кое-что принёс , но если ты собираешься меня оскорблять, я, пожалуй, лучше промолчу». Отвернув голову, он закрыл глаза и положил её на спинку диванной подушки. И игнорирует два быстрых тычка в ребра. «Не ври мне, Техас. Отдай это мне». Если есть что-то, к чему у Тесс совершенно нет терпения, так это обещание подарка. Раньше ему приходилось прятать её подарки на день рождения в каком-то чёртовом складском помещении, потому что она разгромила весь его дом. Черт, она однажды так сильно ограбила квартиру Томми, что он позвонил в полицию, думая, что его ограбили, пока он был на работе. Это была просто Тесс, которая, чёрт возьми, сошла с ума. «Я не гнушусь пыток». Его губы дрожат, он пытается сдержать детское, а может быть, и немного угрожающее поведение. Ничего особенного, он вряд ли смог бы выбраться отсюда, чтобы отправиться за покупками, но он заплатил курьеру, чтобы тот доставил ему посылку. Пришлось надеть маску, чтобы расписаться и всё такое. « Джоэл». Приоткрыв глаза, он увидел, что она пристально смотрит на него, в ее зеленых глазах светятся раздражение и предвкушение. Он фыркает, но приподнимается, чтобы взять толстую папку с « бумажами », которую бросил на низкий стол перед ними. Технически, это просто не тот тип документов, которые он просматривает для работы. Вытащив первые десять страниц, он передает их ей, а она, подняв бровь, просит прочитать. Она наблюдает, как осознание того, кто они такие, отражается на её лице и проникает ей в душу. «Ты хотела быть моим контактным лицом на случай чрезвычайной ситуации, я подумал, что тебе это больше понравится». В любом случае, никто лучше нее не знает, чего бы он хотел, они ведь уже обсуждали это раньше. Она знает , чего он от неё хочет. «Ты делаешь меня своим медицинским представителем? Вместо Томми? » Он любит своего брата, но Томми часто не может выйти за рамки собственных эмоций и желаний. Он бы позволил Джоэлу жить в состоянии овоща, если бы был хоть малейший шанс его спасти. Тесс отключит его от аппарата жизнеобеспечения, она отпустит его. Она умеет принимать сложные решения. «В больнице есть нотариус, который может официально оформить все уже завтра, если вы хотите получить эту работу, и вы добавлены в список моих контактных лиц на случай чрезвычайной ситуации». Она неустанно пыталась убедить его добавить ее в список в течение последних нескольких дней, особенно после того, как его следующий курс химиотерапии был отложен на неделю, поскольку его сочли слишком рискованным из-за скопления жидкости вокруг сердца. Она боится, что с ним что-то случится, и она узнает об этом последней и не сможет повлиять на происходящее. Теперь она может это сделать, если захочет. «Я знаю, это не бриллианты, но я подумал, что сойдет». Он не упускает из виду размытый блеск ее глаз или то, как она дергается в горле, когда тяжело сглатывает. Ее рука скользит в его, ее пальцы извиваются в пространстве между его собственными. «Спасибо». Сжав её руку, он кивнул. Это было самое меньшее, что он мог сделать после того небольшого инцидента на прошлой неделе, который лишил ее возможности действовать, особенно учитывая, что это, скорее всего, повторится в какой-то момент. Последний сеанс лечения он проведет в новогодний день, после чего у него останется две недели до выписки, но интенсивность химиотерапии, которую он начнет в феврале, будет зависеть от результатов анализов, которые он сдаст после этого. «Я пойду покажу Сэму свои новые комиксы, посмотрим, не захочет ли он их показать и рассказать». Элли отвлекает его внимание от Тесс, хлопнув обложкой своих комиксов; заламинированные страницы издают высокий, шатающийся звук, когда она улыбается им и делает смешное личико. Резким движением он протянул руку и натянул ей шапочку на глаза, просто чтобы поиздеваться, посмеиваясь над тем, как она пытается поправить её на месте. « Придурок ». Кончик ее туфельки слегка задевает его голень, когда она пинает ее, и она убегает, прежде чем он успевает ответить, хихикая всю дорогу до двери. Приятно видеть её счастливой, и очень мило с её стороны делиться своими талантами с Сэмом. В последние несколько дней его состояние ухудшалось, организм плохо переносил химиотерапию. Во сне Генри словно парит по коридорам, с каждым днем ​​его скорбь усиливается. У парня осталось еще два курса лечения, но последний вызвал сильную аллергическую реакцию, из-за которой у него перекрыло дыхательные пути. С тех пор он не выходил из своей комнаты, но Элли навещает его каждый день. Она обязательно тратит часть оставшейся энергии, разыгрывая для него их комиксы, что, как он видит, нравится Сэму, и Генри это ценит, поскольку из мальчика вырываются усталые смешки. Это душераздирающее зрелище, он молится, чтобы ему не пришлось оказаться на месте Генри. Элли — не его ребенок и не член семьи, но она для него что-то значит , и каждый раз, когда он выходит из комнаты Сэма, он видит ее лицо, чахнущее на этой кровати. Её слишком хрупкое тело проигрывает битву, от которой он не может её защитить. «Привет». Взглянув на обеспокоенные глаза Тесс, он выдавливает из себя улыбку. «Куда ты только что делась?» Ее пальцы крепче сжимают его руку, и он успокаивается. Отвлеките его от мыслей, которые заставляют Элли оказываться там, где ей не место. «Я нигде не хочу быть». Ее взгляд скользит к двери, вслед за ребенком, который только что впервые за несколько часов оставил их в покое. «Ты любишь эту девушку, не так ли?» Он резко закрыл глаза, цокнул зубами, напряг челюсть и заскрежетал зубами от этого обвинения. Он хочет сказать «нет», потребовать, чтобы она взяла свои слова обратно. Сегодня исполняется ровно два месяца с тех пор, как он считал их первую встречу днем, когда застал ее за тем, как она избивала чертов автомат с газировкой. Он никак не может полюбить ребёнка, которого едва знает. Не могу, не буду, не следует. Потому что это лишь обречет его на боль, которая до тошноты знакома, и чувствительная рубцовая ткань вокруг имени его дочери воспалилась от одной только мысли об этом. «Нет». Это звучит грубо и резко, слишком жестоко, чтобы быть правдой, а не просто испуганным отрицанием. Губы Тесс двигаются, выражение лица меняется, словно это именно тот ответ, которого она ожидала, и в который она ни на секунду не верит. Не то чтобы ей следовало бы. Он тоже в это не верит. «Что бы ни помогало тебе пережить этот день, Техас». Она высвободила руку из его руки и один раз сжала его колено, прежде чем подняться, чтобы убрать беспорядок, который оставила после себя Элли. Собрав все вещи и разложив их рядом с ним на диване, она шепчет прощальные слова, обещая вернуться позже. Она ужинает с Биллом и Фрэнком и говорит, что принесет остатки еды ему и ребенку. Он почти не замечает этого, слишком занят тем, что смотрит в стену, и до него уже доходит, что да, он любит этого ребенка. К черту борьбу с раком, ему нужно придумать, как выжить с Элли. Глава 4 : Кости, плачущие в могиле Краткое содержание: «Его больше нет». Два слова, от которых у него по коже пробегают мурашки, и Тесс резко выпрямляется, начиная осматривать окрестности, встревоженная так же, как и он. Если бы у него было больше места в голове, он бы посмеялся над тем, как они оба ведут себя по-родительски. Старые привычки трудно искоренить. «Кто ушёл, малышка? Они тебя трогали? Они тебя тронули?» Она так сильно и быстро трясёт головой, что у него кружится голова, он знает, что её мозги болтаются в этой толстой черепной коробке. «Его больше нет, Джоэл. Он просто... ушёл. Я читал ему, а потом... его больше не стало». Его охватывает тошнотворное чувство понимания. О Боже, ей не нужно было это видеть — найти свою подругу спустя несколько дней после смерти было и так достаточно ужасно. Примечания: Сюрприз, детка! Я вернулась с очередной травмирующей главой, и я говорю это от всего сердца. Это будет больно, так что пристегнитесь, детки! (gn) Я знаю, что некоторые из этих тем уже указаны в тегах, и если вы всё ещё слушаете мои постоянные выходки, то вы знаете, о чём я говорю, но ОЧЕНЬ ВАЖНЫЕ предупреждения: графическое изображение смерти, потеря ребёнка, горе, траур, упоминания о самоубийстве, обсуждение будущей смерти и кровь. Мы официально перешли к той части истории, где нужно запастись салфетками и позвонить психотерапевту, и дальше будет только хуже, потому что я такая, какая есть, и эта травма для меня очень личная. Наслаждаться! ( Дополнительные примечания см. в конце главы .) Текст главы Элли всегда, без исключения, возвращается с встреч с онкологом в хорошем настроении. Чаще всего у неё просто немного больше дерзости, она говорит чуть острее, а язык немного острее. Ребенок, накопивший слишком много информации и подавленных эмоций, ищет выхода. Он не знает, связано ли это с тем, что они до сих пор не принимают во внимание её чувства по поводу всего этого, с тем, что она ненавидит своего социального работника, или просто дела идут неважно, но два раза в неделю она замыкается в себе. Он замыкается в себе, принимая привычную защитную позу, и становится молчаливым и замкнутым. Но теперь она не просто сворачивается калачиком и замолкает, а словно пытается спрятаться за ним или, может быть, проникнуть в его кожу вместе с ним. Это вызывает беспокойство и нагнетает тревогу, словно пружина, готовая лопнуть в его груди, по причинам, с которыми он до сих пор не может смириться. Любовь. Благодаря Тесс это чертово слово стало нависать над ним, как грозовая туча. Он подавляет нарастающее беспокойство, связанное с этим словом, и медленно меняет положение, чтобы не потревожить спящего ребенка, который так сильно прижался к нему, что все ее лицо слилось с его подмышкой, от которой, должно быть, не очень приятно пахнет. Из-за химиотерапии от них обоих пахнет необычайно сладковатым потом. Она была бледна как привидение, когда, тяжело переваливаясь через край, вошла в его комнату, забравшись к тому месту, где он, карабкаясь коленями и острыми локтями, записывал ответы в свою тетрадь по судоку на тонком одеяле кровати, уткнувшись лицом ему в рубашку и дрожа, как лист на ветру. Она его до смерти напугала, но на данный момент она не разговаривает. За последний час все его вопросы остались без ответа, но в конце концов он подавил собственное любопытство и беспокойство ради того, чтобы успокоить её. Она спала задолго до того, как дрожь утихла; от дрожи дрожали ее руки, которые были вцеплены в край его фланелевой рубашки. У него возникло желание поговорить с человеком, у которого они оба лечатся, и выяснить, что, черт возьми, они говорят перед этой девчонкой, которая всегда выглядит немного испуганной, когда ее выпускают обратно в палату после того, как ей в последний раз сообщают о ее состоянии. Сегодня это проявляется сильнее, чем обычно. Из-за этого у него гудит голова, и мышцы по бокам напрягаются, как будто ему сообщили плохие новости или химиотерапия не действует должным образом. Возможно, она стала на шаг ближе к тому, чтобы стать похожей на младшего брата Генри. От одной мысли об этом его бедра подергиваются, а колени подпрыгивают; ноги так и рвутся встать, чтобы немедленно разыскать их онколога и потребовать ответов. Пусть этот ублюдок выдаст всю информацию, которой он располагает и которой нет у Джоэла. Пожилой мужчина, которого они видят, не особенно груб, но и утешать его он не умеет, и ничего не объясняет. Из-за этого Джоэл задается вопросом, может быть, она не знает, изменилось ли что-то, или, не дай бог, рак распространился . Элли понятия не имела, неизлечимо ли она больна . Это ужасная мысль, от которой он смотрит прямо перед собой в ванную, пока она глубоко и ровно дышит, прижавшись к его боку. Страх перед этой реальностью парализует его, и ему трудно заставить мозг перестать работать на пределе. Она жива и совсем не похожа на Сэма — она всё ещё слишком здорова для этого, слишком активна, слишком сообразительна и слишком похожа на Элли. Это для него ужасно важно, и он не может этого признать, потому что, если он это сделает, то обречет себя на то, чтобы снова испытать боль, которую он не переживет во второй раз. Нет ни одного признака того, что ее состояние настолько запущено, ничего, что могло бы заставить их поверить, что рак теперь впивается ей в голову своими острыми когтями, как это случилось с Сэмом. На последнем ПЭТ-сканировании его мозг загорелся, как рождественская ёлка. Кошмар. Генри должен сделать выбор: либо продолжать химиотерапию, чтобы продлить свою жизнь еще на несколько месяцев, если его организм это выдержит, либо полностью прекратить ее и дать Сэму шанс провести пару более-менее нормальных недель, когда мальчик не будет чувствовать себя умирающим. Потому что он такой. Младший брат Генри, мальчик, которого Джоэл воспринимает скорее как ребенка, чем как брата, умирает . Они еще не сказали Элли, желая, чтобы она пережила худшие побочные эффекты от пятого курса лечения этой ярко-красной радиоактивной дрянью, прежде чем разбить ей сердце и отправить ее страдать от еще одного курса. Это кажется неправильным — добивать её, когда она и так уже в трудном положении. По крайней мере, на данный момент он закончил, последний раунд он провёл неделю назад, но Элли предстоит ещё один раунд через несколько дней, в результате чего общее количество раундов достигнет шести. Сильный парень, эта нахальная девчонка, которая сейчас вдыхает его запах, как последняя чудачка, и ему нужно, чтобы она была сильнее Сэма, как бы ужасно ему ни было думать об этом — зная это. Да, это так. Это ужасное испытание для этих двух детей, потому что Генри — всего лишь ребенок, наблюдающий, как его семья ускользает от него, и он не хочет, чтобы это случилось с его собственной семьей. Даже если он не может так её назвать, он не позволит себе этого сделать. «Если ты скоро не начнёшь моргать, я буду считать, что ты либо уснул с открытыми глазами, либо у тебя инсульт, и мне нужно позвать медсестру», — бесстрастно говорит Тесс, прислонившись к дверному косяку. Наконец он моргает, чтобы стряхнуть с глаз пыль, и отводит взгляд от открытой ванной комнаты в поисках её. Она выглядит измученной. «Ты в порядке?» — таким был его первый ответ. Мягкая улыбка и хромота, когда она, снимая туфли, вошла в его комнату, а второй — глубокий вздох и стон, когда она неуклюже опустилась на маленький диван. Нет, она так же устала, как и выглядит, и ей не место здесь, ей следует быть дома и выспаться, прежде чем ей придется вставать и начинать все сначала завтра. С ней не всё в порядке, но кто из них в порядке? «Не начинай со мной, я здесь, потому что хочу быть здесь». Он наблюдает, как её взгляд отводится от него и устремляется к невысокому, похожему на Элли комочку рядом с ним. «С ней все в порядке?» В свойственной Элли манере он пожимает плечами и не отрывает глаз от лица Тесс, рефлекторно сжимая руку вокруг девочки, которая прорыла себе путь к его чертовой груди и прижалась вплотную к изуродованному шраму, который Сара нанесла ему. Она не признается в этом, но ей действительно небезразлична судьба Элли. Даже если ей этого не хочется, беспокойство уже есть. И это действительно забавно, что она так неохотно об этом говорит. Для человека, который после смерти собственного ребенка избегал детей как чумы, он считает чертовски ироничным, что она стала социальным работником вскоре после потери Тео. Именно поэтому она так хорошо разбирается в медицинской чепухе, именно поэтому она знала, на какие кнопки нажать, чтобы получить необходимую информацию, пока он был без сознания. Когда они познакомились, она как раз меняла профессию и была охвачена горем, и это сблизило их. Она работала долгие часы в местной больнице, решая чужие проблемы, потому что не могла решить свои собственные, он изводил себя на стройплощадках, чтобы заглушить хрипы умирающего ребенка, которые он так и не смог заглушить, а потом, в конце дня, они напивались до беспамятства и занимались сексом, чтобы забыть обо всех своих проблемах, до самого рассвета. Вымойте, ополосните, повторите. Почти двенадцать лет они были именно такими. Теперь она работает на город, перемещаясь между приютами и решая проблему растущего числа бездомных, предлагая решения тем, кто оказался в безвыходной ситуации или вынужден покинуть свои дома из-за бедности, и протягивая руку помощи детям, сбежавшим из ужасных условий, с сердцем гораздо добрее, чем она кажется. Каждый раз, когда он рассказывает об Элли о своей работе, ему вспоминается она — двенадцатилетняя, испуганная и скрывающаяся от преследования вместе со своей подругой. Несомненно, они живут в приютах и ​​рядом с ними, и им нужен кто-то вроде Тесс. Элли всё ещё могла бы пригодиться кто-нибудь вроде Тесс. «Можете ли вы как-нибудь узнать, кто её социальный работник, или посмотреть, что происходит во время её визитов к онкологу? Мне нужно знать больше обо всём этом». Тесс знает всё, у неё есть возможность разобраться в этом лучше, чем у него. Он хочет знать, почему раздражение и грусть после этих проклятых встреч переросли в настоящий страх, и ему нужно знать, что она не заболевает прямо у него под носом. Это заставляет его по-другому взглянуть на ее смиренное лицо и усталые глаза в тот день, когда он на нее накричал. Тогда она впервые выглядела немного странно, чего он не понимал, пока не потерял самообладание. Что изменилось, и о чём она ему не рассказывает? «Это как-то связано с тем, почему она там прячется?» Кивая, он ждет и надеется , что она ответит утвердительно. Ему не хватает так же тонкого подхода к людям, как Тесс, он, скорее всего, разозлит всех не тех, прежде чем получит ответы, и он предпочтет не испортить все только потому, что у него совершенно не хватает навыков общения. «Тогда дайте мне немного времени, чтобы разобраться. Я попробую выяснить, что с ней так случилось». Уже во второй раз за сегодня слово « любовь » звучит у него в голове. Для него это не новость — он любит Тесс. Он всегда любил Тесс, с того самого момента, как она пообещала Томми, что побреет ему задницу налысо, если он осмелится угостить ее выпивкой в ​​том баре в Бэк-Бэй более десяти лет назад, когда они впервые встретились. Лучше бы он этого не сделал. Любовь приносит неприятности, по крайней мере, для него это всегда было так, и Тесс от него совсем не нужна эта дрянь. Не тогда, когда она потратила столько времени, чтобы вырваться из воды, а он до сих пор вдыхает солоноватые, полные горя волны. – «Обещаешь, что не оставишь меня здесь просто так?» Элли выглядит маленькой и беззащитной , когда произносит эти слова. Она сидит на его кровати, поджав колени под подбородок, и нервно теребит пальцы ног в носках. Он делает паузу в сборах, склоняет голову, уперев руки в бока, и на его лице застыло обиженное выражение от обвинения, сформулированного в форме вопроса. Как будто он мог бы уйти прямо сейчас, если бы захотел. «Итак, кто, черт возьми, сказал, что вы должны от меня избавиться только потому, что я буду спать в другом месте?» Помимо того, что Тесс уже внесла его в свой список посетителей, чтобы он мог приходить в дни, когда не проходит лечение, он еще не выписан отсюда. Ещё одна ночь, и он едет домой, на неделю позже, но с большим запасом времени, чтобы успеть на рейс, который он забронировал уже несколько месяцев назад. И это чертовски хорошо, потому что его брат написал ему всего два сообщения с Рождества, и ни одно из них не превысило десяти слов. Резкий и сердитый — именно таким Томми производит впечатление в последнее время. Нельзя сказать, что он его винит. Ему нужно выбраться оттуда до того, как в следующем месяце возобновится химиотерапия, заверить брата, что это его не убьет, и увидеть своего племянника, как он и обещал. Бенни — чертовски милый мальчик, и хотя он ужасно боится увидеть его лично и, возможно, обнаружить в нём что-то от Сары, ему бы очень хотелось хотя бы раз познакомиться со своим племянником. На всякий случай, если его слова о том, что с Томми все будет хорошо, окажутся полнейшей ложью. «Но всё будет по-другому, тебя больше не будет , а я останусь здесь ». Поджав колени, она садится, скрестив ноги, и ковыряет перевязанные пальцы; ярко-оранжевые и зелёные пластыри Nickelodeon от неё начинают осыпаться. Обойдя изножье кровати, он поднимает одну ногу и садится на край прямо перед ее голенями, вытаскивая одну из ее рук из-под колен, чтобы согреть ее холодные пальцы своими теплыми ладонями, таким образом физически прикоснувшись к ней — чтобы показать ей, что он не исчез из ее жизни только потому, что ушел из этой комнаты. Грустные, испуганные карие глаза робко смотрят на него, а он крепко держит его за руку. «Я знаю, что всё будет по-другому, малышка, но я не собираюсь уходить домой и забывать тебя. Я буду возвращаться почти каждый день, и Тесс тоже будет рядом». Сжав губы и сжав челюсти, он даёт ей опасное обещание, но обещание, которое он намерен сдержать. «Мы с тобой, малышка. Мы вместе дойдём до конца, несмотря ни на что». Часть напряжения исчезает с её лица, но печальный оттенок в глазах остаётся. Тем не менее, ей удается выдать неубедительную улыбку, лишь слабо приподнять губы. «Куда бы ты ни пошла, я пойду за тобой. Так что, думаю, нам обоим нужно пересечь финишную черту». От её заявления у него участился пульс, внутри всё сжалось, но он неуверенно улыбнулся и протянул ей мизинец, чтобы подтвердить обещание. Они оба с этим справятся. Боже , он совсем свихнулся. «Черт возьми, конечно». Сжав мизинцы, он покачал ими вверх и вниз, затем схватил ее за запястье и осторожно потянул к себе, обнимая за спину. Она покатилась головой по его груди, ища утешения, как младенец. Как и подобает ребенку, ей нужен хоть один надежный человек в жизни, который не подведет и не разочарует ее. Он не совсем подходит на эту должность, но никто другой на нее не претендует, и он не собирается упускать этот шанс стать для нее той, кто ей нужна. Она заслуживает того, чтобы кто-то приложил усилия, независимо от того, насколько необычна эта их странная дружба. Честно говоря, он не хочет оставлять её здесь; если бы мог, он бы бросил её в свою дорожную сумку и вывез бы её контрабандой, но в нынешней ситуации она находится под ответственностью государства, и это привело бы к его тюремному заключению за похищение. Элли должна остаться, а он должен уйти. Всё, что он может сделать, это продолжать появляться и быть здесь так часто, как только сможет, притаскивая свою уставшую задницу в это здание. «Ты хочешь сегодня вечером надрать мне задницу в Uno, или боишься, что я могу отобрать у тебя титул действующего чемпиона?» Он чувствует, как её фырканье шуршит у него на груди, приглушенное хлопком его рубашки. Она настоящая акула, он так и не смог разгадать её стратегию, и даже Тесс была невероятно впечатлена тем, как она может разгромить нескольких человек в детской карточной игре. Элли, осознает она это или нет, немного заслужила авторитет у Тесс. Тесс стал относиться к ней мягче, и он осмелится сказать, что теперь даже испытывает к девчонке симпатию, хотя и неохотную.  Ему хорошо знакомо это чувство. «Ты бы никогда так не смог ». Она провела пальцем по краю его фланелевой рубашки вдоль спины и, прижавшись щекой к его сердцу, явно о чем-то задумалась. Черт, ее буря мыслей гремит так громко, что он слышит их грохот снаружи ее проклятой головы. Прижавшись щекой к ее шляпе, он пытается немного успокоить ее. «Что тебя так тревожит, малыш?» — этот вопрос он задавал Саре тысячу раз, особенно когда подростковые драмы достигли своего пика, а школьники стали особенно злобными и жестокими в своих высказываниях. Каждую неделю в ее школе, казалось, появлялись новые сплетни, вроде «он сказал, она сказала», из-за которых какая-то группа людей явно была не в себе. Сейчас Элли должна переживать вот это, а не эту дрянь. «А ты пойдешь со мной навестить Сэма? Я... я не знаю, смогу ли я справиться один». Черт. Да. Последнюю неделю ему стало очень тяжело, даже после прекращения химиотерапии он стал меньше бодрствовать и чувствовать себя все более некомфортно. Как оказалось, в этом вопросе особого выбора не было. Тело Сэма было истощено; оно больше не могло терпеть и начало отказывать. Даже воду пить не очень-то могу. Вчера он застал Генри, рыдающего на помосте, и, черт возьми, он не мог отстраниться и оставить его одного оплакивать еще живого брата. Он простоял там почти час, пока слезы текли по лицу мальчика кристаллами, и старался не представлять Томми в этой маленькой комнате, до краев наполненной зловонием надвигающейся смерти. Сэм умирает быстрее, чем кто-либо из них мог предвидеть, и Генри сказали, что его нужно перевести в отделение паллиативной помощи. Лично Джоэл считает, что у него не хватит времени, чтобы уладить все эти формальности со страховкой. «Конечно. После ужина мы составим ему компанию и, может быть, дадим Генри отдохнуть». Прежде чем он сломается перед единственным человеком, которого, как знает Джоэл, Генри не хочет видеть. И чтобы Элли не осталась одна, если что-то случится. Недолго думая, он целует фиолетовую шапочку с коричневой отделкой, которую Тесс купила ей на прошлой неделе взамен потрепанной, которую Шон нашел для нее в бюро находок еще в декабре. Он на мгновение замирает в этом состоянии, пока его ребра разворачиваются, а сердце рушится, словно карточный домик. Сара была последней маленькой девочкой, которую он так держал на руках, целовал и о которой так заботился. Он рассеянно, с чувством вины , размышляет , не возражает ли она поделиться. Отстранившись и ослабив объятия, Элли, вытирая лицо, незаметно выскользнула наружу. Здесь есть черта, которую он неоднократно переступал, черта, которая настолько затерялась в песке, который он намеренно перебросил через нее, что он уже не уверен, смог бы ли его найти, если бы попытался это сделать. Такой, который делает её чужой, а его — отцом без детей. Он не думает, что будет против, если это совсем исчезнет, ​​погребенное под тянущим влечением к теплым карим глазам и дикому смеху, дурацким каламбурам и оклику « придурок» , который очень похож на «папа» .  Между ними прочно закрепилась физическая связь. – Первым делом, после того как Тесс настояла на том, чтобы он не разбил свой чертов грузовик, проследовав за ним до дома, он отправляется на свою работу. Он, безусловно, предсказуем, и он это прекрасно понимает. Но прошло уже несколько месяцев, и если он так и не увидит проект, за который в конечном итоге несёт ответственность, то от переживаний у него случится настоящий инфаркт. И это хорошо, потому что, направляясь к своему офисному вагончику, он замечает около полудюжины нарушений правил техники безопасности, а когда добирается туда, то застает Джереми, отчитывающего двух юнош с детскими лицами, которые, судя по всему, были пойманы за курением марихуаны на территории предприятия. Они не проводят тесты на наркотики, только на более серьезные вещества, такие как наркотики, но такое безобразие на такой опасной площадке, как строительная площадка, недопустимо. «Вы и вы», — Твидл Ди и Твидл Дам резко оборачиваются, чтобы посмотреть на него с шокированными лицами, когда он указывает на них, а затем жестом указывает на дверь, разинув рты, словно никогда раньше не видел человека с раком, — «Убирайте свои вещи и убирайтесь нахуй с моего сайта». Они убегают, отводя взгляд, и ему остается лишь покачать головой. Всегда найдётся несколько человек, которым в итоге достаётся за какую-нибудь глупость. Если бы Томми не был его чёртовым братом, это случилось бы с ним в десять раз чаще. По крайней мере. «Тяжелый день в этих краях?» — Иеремия опускает голову на шаткий, как пробка, стол и громко стонет, уткнувшись лицом в облупившуюся древесину. «Пожалуйста, скажите мне, что вы вернулись, и я смогу пойти домой и поспать весь следующий год?» — криво усмехнувшись, он садится на скрипучий складной стул напротив молодого человека, на которого здесь легла основная тяжесть ответственности. Он хочет всё осмотреть, ему нужно увидеть все мельчайшие детали, но он совершенно не готов вернуться к работе в полную силу. Черт возьми, ему вообще не место здесь ни в каком качестве. «К сожалению, нет. И, может быть, постарайся оставить меня здесь при себе, пока я не увижу Тесс?» Его бригадир поднимает голову, выглядя ужасно смущенным, и морщится, увидев слегка раздраженное выражение лица Джоэла. Да, он не забыл, кто первым донес на него Тесс. «Меня за это уволят?» — фыркнул он так резко, что чуть не задохнулся от носового кровотечения, и покачал головой. «Пока нет, ты нужен здесь, чтобы разбираться с этими чертовыми идиотами, пока я в отставке. Может быть, потом, но если хочешь, можешь считать это заслуженным отпуском». Резко дернув головой в сторону двери, через которую он только что вывел Фрика и Фрака, он потребовал показать ему, чего они добились за последние десять с половиной недель его отсутствия. Недостаточно, но так бывает в большинстве случаев. Они отстают с демонтажем отделки в нескольких местах, потому что там обнаружили свинцовую краску, что вполне ожидаемо для здания такого чертовски старого возраста, и теперь они не могут делать гипсокартонные работы, пока не заменят еще несколько балок, которые не прошли проверку. Дом выглядит таким же разрушенным, как и до его ухода, но он видит, где проводились и переделывались работы, мускусный запах воды и плесени ослаб, но не исчез. Реконструкция здания — это всегда огромная головная боль, и если она не полностью соответствует строительным нормам, городские власти с удовольствием налагают штрафы. Ему хочется схватить инструменты и броситься в бой, но до последнего курса химиотерапии осталось всего десять дней, и он старается помнить о своих пределах. Кроме того, Иеремия, скорее всего, ябедничает ещё до того, как доберётся до дома. Часовая прогулка по огромному трехэтажному зданию все равно выматывает его, и к тому моменту, когда он оставляет все в руках Иеремии, он чертовски запыхался и измотан. К своему стыду, он доезжает до дома, где стоит затхлый воздух, падает лицом прямо в простыни, которые срочно нужно постирать, и впервые за более чем два месяца засыпает в собственной постели. Он спит как мертвец, пока его не будит присутствие Тесс, которая садится на край его кровати и проводит ногтями по его коже головы так же, как раньше проводила ими по его волосам. Оно даже щетины больше не щетинится — всё просто исчезло. «Ты готова вернуться и увидеть утёнка, которого подобрала?» На самом деле нет, но он дал Элли обещание и ещё раз подтвердил его, внеся исправления, сделанные ею самой, прежде чем они с Тесс ушли этим утром. Если бы он не был слишком болен или не уехал из города, то приезжал бы туда два раза в день, без всяких «если», «но» и «однако». Он по-прежнему намерен сдержать это обещание. Опираясь на обе руки, он поднимается с тихим стоном, суставы хрустят и болят по мере подъема, и направляется в душ, пока Тесс делает вид, что возится с вещами на его кухне. Вода в его доме, к счастью, горячая, а не теплая, как в больнице, и он чуть не обжег себе кожу, прежде чем Тесс прибежала и начала кричать, чтобы он, черт возьми, перевязал рану. Он весь красный и с немного затуманенным взглядом встречает ее в гостиной, но чувствует себя гораздо лучше, потому что смог смыть часть того больничного запаха, который въелся в его кожу, словно болезненная пленка. «Ты что, сварил себя там, как лобстера?» Она стоит в его прихожей, скрестив руки, с юмором в глазах, и выглядит до ужаса знакомой, отчего становится больно. Она выглядит так, будто она здесь на своем месте, будто она, блин, и не уезжала. Как будто ей не следует снова уходить. Сдавленным дыханием и жестом среднего пальца он хватает ключи от грузовика и выпроваживает ее, прежде чем весь этот бесхозный багаж поглотит его самого. Им придётся столкнуться с этим рано или поздно, и он хотел бы сделать это до того, как возобновит химиотерапию. Лучше, чтобы он хоть немного стоял на ногах на всякий случай, если она его собьет. Он становится чуть менее розовым, когда паркуется на гостевой стоянке больницы и мельком видит свое отражение в одном из боковых зеркал. Ему ведь не помешал бы немного цвета, он и так выглядит чертовски призрачно, а круги под глазами странного желто-коричневого оттенка совсем не подходят под это описание. Вытащив из грузовика свой уставший, измученный, словно мешок костей, он неуверенно протягивает руку Тесс и с облегчением вздыхает, когда она берет ее. Он хотел сделать всё это, никого не обременяя, но признаёт, что ей было приятно находиться рядом. Больше, чем. Странно, возвращаться через двери, за которыми он только что был заперт, и отмечаться с помощью маленьких липких бейджей с черно-белыми фотографиями, зная, что сегодня он здесь спать не будет и что его тень не сможет следовать за ним по своему желанию. Он и в этом признается, что уже скучает по Элли, отчего его пальцы напрягаются, а руки немного дрожат, когда он входит в лифт. «Итак, — перевел он взгляд на Тесс, ничуть не забавляясь тем, что она смотрит на свои ногти, а не на него, — ты сегодня днем ​​сделала что-нибудь такое, что так сильно тебя утомило, что ты уснула, словно тебя ударили по голове сковородкой?» Когда она наконец подняла глаза, на ее лице появилась слегка раздраженная улыбка, а ресницы она хлопала слишком уж невинно. Это из тех слов, которые говорят: «Лучше признайся, иначе столкнешься с ее гневом». «Я решил, что мне нужен новый бригадир; нынешний не умеет держать язык за зубами». Чёртов Иеремия, он попросил этого идиота сохранить свой визит в тайне всего на несколько часов, а тот даже этого сделать не смог. Удивительно, как ему удавалось удержаться от того, чтобы сообщить Джоэлу, что Тесс вернулась в Бостон, спустя несколько месяцев после своего приезда. Похоже, он знает, кому он верен, и точно не тому, кто подписывает ему чеки. «Так бы не пришлось, если бы ты сделал, как тебе сказали, и отдохнул вместо того, чтобы сразу идти на работу». Он ведь не начал бы надрываться и потеть, даже если бы очень этого хотел . «Потом сдерем с меня шкуру?» Она кивает и делает такое лицо, которое говорит о её твердом намерении. По крайней мере, теперь у него есть возможность выговориться в собственном доме, в уединении. Выйдя из лифта, он почти по привычке направился к своей старой комнате, но остановился на полпути, чтобы вернуться в комнату Элли. Они обнаружили, что она пуста, и, заглянув в сторону балкона, увидели её сидящей в коридоре спиной к обоям, прижавшись лбом к коленям и покачиваясь. Тревога пробежала по его спине, он был ознобом и охвачен паникой. « Элли ?» — вскрикнув ей в испуге, он резко развернулся так, что протектор его ботинок заскрипел, и помчался к ней, прежде чем Тесс успела понять, куда он направляется. Его шаги стали более уверенными и размеренными, чем за последние несколько недель, по мере того как он преодолевает расстояние между ними. «Малышка, что ты делаешь?» Присев перед ней и тут же пожалев об этом, когда боль пронзила его голени, он упал на задние лапы и придвинулся к ней поближе. Постукивая по боку ее икры, он повторяет то же самое, услышав, как Тесс остановилась позади него. «Эй, ты меня прямо до смерти пугаешь, малышка. Что происходит? Что случилось?» Ещё восемь часов назад она была в порядке, немного угрюмая и, возможно, слегка раздраженная его уходом, но всё же не отходила от него ни на шаг. Он яростно отпускал колкости, заполняя документы об увольнении. Из ее горла вырывается тихий, хриплый всхлип, застрявший в узкой пустоте между искривленным позвоночником и поднятыми коленями. Скользя ягодицами по полу, он имитирует ее позу, прижимается поясницей к стене, обнимает ее за плечи и направляет ее в себя. Она идет с некоторой неохотой, в ее мышцах сжимается сопротивление, прежде чем она склоняется набок, и из нее начинают свободно вырываться крики. Он не врал, она действительно его до смерти пугает . Подняв глаза на Тесс, которая теперь склонилась над ними с таким же обеспокоенным выражением лица, они долго смотрят друг на друга, пока грудь Элли содрогается и сжимается, а ее слезы оставляют темное пятно на его рубашке. Она пытается что-то ему сказать, бормочет и невнятно произносит слова, которые теряются в хныканье и тихих истерических рыданиях, из-за чего кажется, что ей меньше четырнадцати лет. «Хорошо, всё в порядке. Спокойно, детка, сделай глубокий вдох». Он не понимает, как они до сих пор не привлекли внимания медсестёр, но она с каждой секундой ведёт себя всё громче и неуправляемее, пытаясь рассказать ему, что, чёрт возьми, так её расстроило. Если он не успокоит её, они тут же начнут угрожать ей снова успокоительным. «Вдох через нос, выдох через рот, точно так же, как я дышал в прошлый раз». И он повторяет это снова, с преувеличенно медленным ритмом, который помог ей вернуться в реальность после того, как она случайно оказалась запертой в чулане. Это помогает ей перестать дергаться и быстро расширяться, но всхлипывания продолжаются, и каждый из них заставляет ком в горле увеличиваться вдвое, пока он не начинает с трудом вдыхать собственный кислород. «Можете рассказать, что произошло? Кто-то что-то сделал?» Там камеры, медсестры, открытое пространство. Никто не должен был иметь к ней доступа без свидетелей. В ответ на его вопрос Тесс прищурилась, а нахмуренные брови напряглись, когда она приняла его к сведению. «Он ушёл ». Два слова, от которых у него по коже пробежали мурашки, и Тесс резко выпрямилась, начав осматриваться по сторонам, её встревоженное выражение лица было таким же, как и у него. Если бы у него было больше места в голове, он бы посмеялся над тем, как они оба ведут себя по-родительски . Старые привычки трудно искоренить. «Кто ушёл, малышка? Они тебя трогали? Они тебя тронули?» Она так сильно и быстро трясёт головой, что у него кружится голова, он знает, что её мозги болтаются в этой толстой черепной коробке. «Он ушёл , Джоэл. Он просто... ушёл . Я читал ему, а потом... его больше не было ». Его охватывает тошнотворное чувство понимания. О Боже , ей не нужно было это видеть — найти свою подругу спустя несколько дней после смерти было и так достаточно ужасно. Никто не должен быть свидетелем жестокости смерти ребенка, но Элли в меньшей степени, ведь она и так получит достаточно психологической травмы от всего этого. Вот почему он не хотел, чтобы она приходила одна, вот почему он попросил ее подождать его сегодня утром, когда Тесс передала ему еще один дерзкий комикс про звездный свет. Подарок, чтобы смягчить боль от его ухода. Её снова пронзают рыдания, от которых стучат зубы, и на этот раз он не заставляет её замолчать, а просто обнимает и беззвучно что-то шепчет Тесс, когда она смотрит на него с недоумением. Сэма поглощает неукротимая скорбь, изливающаяся из Элли потоком нежных всхлипов, которые слишком сильно напоминают ему его собственные после потери Сары, и он не в первый раз задается вопросом, обнимал ли ее кто-нибудь, когда она неизбежно плакала по своему другу Райли вот так. Скорее всего, нет, и это вызывает у него неприятное чувство в желудке, привкус немного прогорклый на языке, когда он думает о том, как она плакала вот так в одиночестве . Лицо Тесс помрачнело, тупая скорбь и боль, пронизывающие ее, мгновенно исчезли, и глаза резко закрылись. Потеря ребенка, даже чужого, — это невообразимое чувство. Эгоистично он рад, что на этот раз это не очередной его собственный случай. Реальность, которую он проанализирует позже. – Уложить Элли спать после того, как она выплакалась, оказывается сложнее, чем должно быть, и когда горе не дает ей покоя, он сдается. Возможно, позже он будет себя за это ненавидеть, а может быть, она будет на него злиться, но тут появляется Шерил с таким же печальным лицом, как и у него, и вводит Элли легкое успокоительное прямо в порт, пока он нежно укачивает ее. Накатывает резко и быстро, и когда она крепко засыпает, он осторожно встает с ее маленькой кровати и, не спеша, выходит из ее комнаты. Тесс с ней; какое-то время с ней все будет в порядке. Есть ещё один парень, которому нужен кто-то, кто разделит с ним это бремя, и хотя Джоэл предпочёл бы, чтобы это был кто угодно, только не он, почему-то он — единственный вариант. Ужасный. Он мгновенно уставился на дверь комнаты Сэма и лишь на мгновение задумался, находится ли его тело всё ещё в этой комнате. Больше часа назад он нашел Элли в коридоре, убитую горем, и неизвестно, сколько времени она просидела там одна, прежде чем он и Тесс разбудили ее. Генри также мог бы отказаться позволить им забрать Сэма, точно так же, как он отбивался от парамедиков, размахивавших черным мешком для трупов, который был слишком большим и темным, чтобы в него можно было застегнуть его ребенка, когда его кровь смешалась с ее кровью на белом пешеходном переходе, выкрашенном в поразительно белый цвет и насмехающемся над выжженным солнцем асфальтом. Он успел попасть одному из них в нос, прежде чем его достаточно сильно обезвредили, так что он до сих пор чувствует хруст раздробленного носа, раскалывающегося по перепончатым шрамам на его костяшках пальцев. Сделав глубокий вдох и с трудом подавив нарастающее жжение от желчи, грозящей разъесть пищевод, он осторожно постучал в дверь, опасаясь скорбящего ребенка, который мог находиться по ту сторону, и медленно вошел, не получив ответа. Его не уволили. Его слишком маленькое тело скрыто приподнятой простыней, его силуэт все еще свернулся на боку в позе эмбриона, сквозь полупрозрачную ткань проступает зеркальное отражение того, как любит спать Элли.  На глаза хлынул горячий поток непрошеных слез, а горло грозило перекрыть дыхательные пути, не давая скорби и горю больше проникнуть внутрь. Словно его тело знает, что этот запах витает в воздухе и прилипает к стенам, словно никотиновая пленка, что запах смерти заразителен. Позвоночник Генри склонился над братом в широкой защитной дуге, руки раскинуты над его неподвижным телом, словно он хочет удержать его в этом мире, не давая ему приблизиться к следующему. Он молча сидит на стуле, придвинутом к кровати, и впервые за очень долгое время склоняет голову в молитве, открываясь божественному. Ради своей дочери, ради своей мамы и ради мальчика, который оставил после себя сломленного молодого человека, не знающего, как отпустить прошлое, — ради той девочки, которая кричит «моя» каждый раз, когда видит её. Слова, которые он произносит в адрес Бога, которому так и не смог посвятить себя, кратки и эгоистичны; это мольба о защите и мире для тех, кто находится по ту сторону – кем бы они ни были и где бы они ни находились – и мольба о милосердии для ребенка, чья слеза, ужасающе, пропитана его собственными слезами, от которых его тошнит, словно чертов валун, лежащий между его лопаток. Возможно, он не заслуживает никакой награды или прощения, но они, безусловно, заслуживают. Закончив, он опускает голову и позволяет слезам течь, дышит сквозь теплый зуд, который они оставляют на сухих щеках, и наблюдает, как они собираются на полу между его коленей в блестящую лужицу, пока он опирается лбом на сцепленные руки. Его редкие ресницы расплываются в паутине, дыхание прерывистое, но он сохраняет спокойствие и самообладание, когда всё это обрушивается на него. «Как я могу позволить им положить его в холодильник?» Резко подняв голову, так что хрустнула шея, он увидел Генри, теперь уже лицом к себе, голова которого все еще покоилась на неподвижном теле брата — щека прижата к тому, что, должно быть, является бедром Сэма, а рука обхватывает голову ребенка, словно новорожденного младенца. Тишина гнетущая и гнетущая, он изо всех сил пытается разжать челюсть. «Ему не будет холодно ?» Его губы дрожат, а лицо искажается при мысли о том, что младший брат может простудиться, но он этого не почувствует. Отчаяние так глубоко запечатлелось в изможденных морщинах на лице Генри, что состарило его на добрых десять лет после двадцати двух лет. Он проводит шершавой, натирающей ладонью по влажным следам на щеках, громко шмыгает носом, чтобы прочистить носовые пазухи, и ломает голову в поисках правильного ответа, в поисках крупицы с трудом приобретенной мудрости, которой он мог бы поделиться. На самом деле, его нет. Нелегко смотреть, как они уходят, и всю свою жизнь знать, что ты больше никогда не увидишь их живыми. Нет такого утешения, которое он мог бы дать, чтобы развеять страх перед тем, что его ребенок замерзнет, ​​когда он посвятил столько своей жизни тому, чтобы ему было тепло. Никакие заверения не помогут Генри ни в чем, и ему не станет легче от осознания того, что Сэм навсегда останется восьмилетним, навсегда застывшим, и навсегда уйдет . То тепло, которое ему нужно для брата, заключено лишь в самых счастливых воспоминаниях, которые они пережили вместе. «Я думаю, что куда бы Сэм ни отправился, его там всегда тепло и тепло, как и здесь». Потому что именно этого он желает Саре: чтобы ей было тепло, безопасно, счастливо и чтобы о ней заботились, где бы она ни находилась. Ему необходима эта надежда, чтобы удержаться на ногах. Чтобы защитить руку от пронизывающего холода пистолета и не дать ему коснуться шрама на виске. «Ему больше не больно, для него больше нет боли». Это касается Генри, который учится жить без своего предназначения, — креста, который пришлось нести Джоэлу. С этим он борется до сих пор, спустя двадцать чертовых лет. Когда Генри кивает, он выходит, чтобы схватить Шерил и сообщить ей, что Генри готов, что они могут забрать Сэма из комнаты, а затем и из всей чертовой жизни Генри. И это чертовски ужасное зрелище, но он сжимает коренные зубы и с заботой и уважением наблюдает, как Сэма выносят, не отрывая глаз от ребенка, когда брат уже не может больше терпеть это зрелище, и торопливо выходит из комнаты, задыхаясь и рыдая, гранича с рвотой. Он никогда этого не забудет и не сможет забыть. Он наблюдает, как упаковывают ребенка, у которого вся жизнь должна быть впереди, но этот образ он ставит рядом с образом Сары и запечатлевает его в своей памяти в облаке костной пыли, с глупой надеждой, что ему не придется делать то же самое с девочкой, чьи слезы не высохли на его клетчатой ​​рубашке. Они оставались там, пока оба не ушли, и психолог не ушел за Генри, чтобы убедиться, что состояние мальчика стабилизировалось; он стоял в внезапно опустевшей комнате, дрожа всем телом. Ни за что на свете с Генри не будет в порядке, Джоэл это точно знает. Он точно не был таким, не зря его брат годами не доверял ему оружие, и эта боль от потери не дает ему покоя, пока он стоит здесь. Трещина, существовавшая десятилетиями, постепенно распространяется по линии роста волос. К тому моменту, как он возвращается в комнату Элли, он втирает пальцы в грудь и дышит поверхностно, но Тесс встречает его с распростертыми объятиями, и они оба крепко держатся друг за друга. Не позволяйте друг другу уплыть в бушующие волны, которые затягивают Генри под воду. Это слишком близко к их личным проблемам, слишком близко к их отдельному горю по поводу потери детей, и слишком близко к девушке, которая борется с тем самым заболеванием, которое только что убило ребенка, на которого она с каждым днем ​​все больше похожа. Сколько ещё Элли сможет выдержать, прежде чем превратится в Сэм, и её тело станет слишком больным и измотанным? Это вопрос, на который он не хочет знать ответ, но он не покидает его , пока он вынужден покинуть ее на ночь. Оно следует за ним домой, ложится с ним в постель и располагается между ним и Тесс, занимая ту часть кровати, которая раньше была её. Тяжело сидит на его подушке и шепчет коварные угрозы ему на ухо, пока он смотрит в тёмный потолок. Они не разговаривают, не спят и уж точно не признают того факта, что оба ужасно боятся стать свидетелями смерти еще одного ребенка. Каким-то образом они снова оказались вместе в опасных водах. – Генри решает похоронить Сэма в Бостоне, говорит, что планирует остаться там, что хотел бы держать брата рядом. Тесс помогает ему разобраться с финансами, а Джоэл следит за тем, чтобы работник похоронного бюро неукоснительно следовал инструкциям. Он изматывает себя до предела, чтобы быть рядом с ребенком и помогать Элли справиться с ее нарастающей печалью, с затуманенной головой. Она умоляет разрешить ей пойти на похороны, но прошло всего четыре дня после последнего курса химиотерапии, и хотя он старается носить маску в общественных местах, чтобы защитить себя, его состояние здоровья сейчас не настолько критично, как у нее, поэтому он отказывает ей, когда она просит его поговорить с персоналом от ее имени. Она похудела и сейчас чувствует себя хуже. Он оказывается в ещё большей опасности, и это заставляет его измельчать свою тревогу между стёртыми зубами, словно это физическое существо, заполняющее все его пустоты и мешающее ему отделить её от Сэма, как заржавевшие шестерни, не способные переключаться и различать живых и мертвых. Чёрт возьми, как же ей удаётся уговорить социального работника разрешить это, если их онколог даст разрешение, а этот ублюдок действительно его даёт. Ей разрешают два часа свободы на похороны, но она должна носить маску и ни в коем случае не должна никуда больше ходить. Он тысячу раз спрашивает её, уверена ли она, и каждый раз получает один и тот же ответ. «Да, я должна». Это сказано тихо и торжественно, с душераздирающей решимостью. Он напоминает ей, что она не должна, говорит, что можно остаться и скорбеть наедине. Чтобы угодить Богу , берегите себя. Ей не нужно без необходимости переживать еще одну травму, заново переживать трагедию, свидетелем которой она уже стала в реальной жизни. Но даже когда он помогает ей надеть дополнительный пояс, который Тесс купила ей в день похорон, она отказывается оставаться, упускать последнюю возможность попрощаться с парнем, который был в ее жизни недолго, но, как он чувствовал, оставил след в ее нежном сердце, который будет ощущаться еще долгие годы. Он видит пропасть, которую Сэм оставила в ней, открытую, мокнущую рану утраты, которая вспыхивает в ее глазах. «Я должна , Джоэл». Она смотрит на него с мольбой о понимании, в её тёплых карих глазах, напоминающих ему его собственные, и с той же яростью, что и у Сары.  Упрямые, умные и чертовски любящие, обе девушки. Натянув на голову черную шляпу так, чтобы она закрывала уши, он кивнул в знак согласия, но поджал губы, сдерживая тяжесть горя в груди, постоянную боль в легких, которая слишком сильно напоминала ему то, что он чувствовал в течение нескольких месяцев после последних похорон, на которых присутствовал. На этот раз гроб будет ещё меньше. «Я не успела попрощаться с Райли . Мне не дали попрощаться; мне нужно попрощаться с Сэмом». Ее брови слегка нахмурились, глаза засияли, и первые слезы дня навернулись на ее осунувшиеся ресницы. Поправив ей воротник, он притянул ее к себе и прошептал ей на ухо голосом, намеренно нежным, словно боясь разбудить мертвых. «Я знаю, малышка. Просто пообещай мне, что дашь знать, если станет слишком тяжело. Мы можем вернуться сюда и устроить свою собственную поминальную церемонию, если тебе это нужно». Он сделает всё, что она захочет, лишь бы это помогло ей пережить это. Потерять двух друзей до пятнадцати лет тяжело, но то, что ей пришлось пережить, делает это еще тяжелее. Он уверен, что в её сознании, полном призраков, обитает слишком много умерших друзей. Немного нарушив правила ее побега, он проезжает мимо причалов, чтобы она могла увидеть океан по пути к церковному кладбищу, где хоронят Сэма, тем самым увеличивая ее ограниченную свободу еще на милю. Она старается не думать о том, что это может быть последним, что ей предстоит пережить, пока он, словно спасательный круг, цепляется за руку Тесс на центральной консоли.  Он хотел бы однажды свозить Элли на те причалы, показать ей, как забрасывать ловушки для крабов и ловить рыбу с пирса, хотел бы взять ее с собой в Вайоминг и показать ей тех лошадей, о которых она до сих пор мечтает. Больше всего на свете он хотел бы показать ей все то, ради чего стоит жить. Жаль, что он не позволяет морской погоде окутать их, когда они выйдут из грузовика, и рука Элли не сжалась в руке Тесс. Они похожи на семью, — еще одна мимолетная мысль, которую он отпускает, прежде чем она причинит больше боли, чем необходимо. Это небольшое собрание и короткая служба, собравшиеся вокруг блестящего черного гроба, который остается закрытым. На фотографии, увитой белыми лилиями, изображен молодой, здоровый Сэм, улыбающийся им с места, где его опустят в могилу. Он держит Элли под мышкой, чтобы защитить её от густого тумана, заполняющего пространство вокруг них, и крепко сжимает руку Тесс, пока несколько прихожан поют « Внимайте лилиям» — песню, которую, по словам Генри, любила их мать. Шерил сопровождает их, а также помощника, которого он узнает, но имени которого не знает, — молодого человека, с которым Генри раньше обедал в кафетерии. Друг, которого я обрёл в трудные времена. Все они остаются до тех пор, пока его не поместят в место последнего упокоения, и ждут Генри за пределами кладбища, чтобы дать ему немного уединения и возможность попрощаться в последний раз. Он выходит весь в слезах и опустошенный, с пустыми, выжженными глазами, но пожимает руки и бормочет слова благодарности — клянется, что справится сам, и, Боже, как же Джоэл хочет в это верить. Он отчаянно надеялся, что ему не придётся присутствовать на ещё одних похоронах мальчика с тёплой кожей и тёмными глазами, полными искренней доброты, и даже обыскал аптечки и прокрался в детскую комнату, когда был в их маленькой квартире на днях, чтобы забрать костюм для Сэма. Он предусмотрительно провел упреждающую проверку на наличие очевидных вариантов для аута.  Заставив Генри пообещать прийти на следующий день, от которого он не сможет отказаться, они расстаются и впервые оставляют Сэма одного. Это всегда самое сложное, даже если никогда не кажется легче. «Вы готовы идти?» Элли стоит у кованых ворот, ее взгляд скользит по той части кладбища, куда они еще не заходили, а руки она обхватывает истерзанные временем балясины, словно боясь отпустить это место. Словно она надеется найти кого-нибудь среди мягкого тумана, окутывающего траву и камни. «Моя мама похоронена в таком же месте, как и Райли». И Сара тоже. Кладбище не такое старое и компактное, могилы, где он ее похоронил, расположены дальше друг от друга, и само кладбище намного больше, но там те же гранитные ряды и плачущие ангелы, которые вечно оплакивают тех, кто погиб. Там растут старые деревья, покрытые испанским мхом, который колышется на ветру, даря убежище от изнуряющей летней жары Остина. Саре меньше одного года. «Они выглядели одинаково, Райли и Сэм. Его глаза оставались открытыми, рот тоже. Я думал, такое бывает только в кино, пока не нашел Райли, но у нее глаза были другие, чем у Сэма. Серые и плоские ». Его глаза закрываются, и по его боку пробегает дрожь, когда она смотрит безучастно перед собой, вспоминая последнюю встречу со своими двумя подругами. Он прекрасно понимает, что она имеет в виду, и это ужасный образ, навсегда запечатлевшийся в памяти о любимом человеке. Сначала взгляд Сары был рассеянным и стеклянным, но по мере того, как она становилась холодной и неподвижной в его объятиях, глаза помутнели — почти помутнели, эта тусклая дымка смерти медленно подкрадывалась, и ей потребовалось время, чтобы скрыть красивые карие глаза, которые еще несколько часов назад сверкали смехом. Иногда они высмеивают его мечты, в основном после химиотерапии. «Райли умерла в одиночестве, в отличие от Сэма, она умерла без кого-либо. Я рада, что была рядом с ним». Тяжесть её взгляда останавливается на его лице, и он снова открывает глаза, чтобы увидеть печаль, отражающуюся в глазах, слишком измученных жизнью для четырнадцати лет. Она чертовски хорошая девочка, с сердцем, слишком большим для этого мира. «Пообещай мне, что не позволишь мне умереть так, как она». Он, ошеломленный тем, что только что вырвалось у нее, словно оскорбление, резко дернулся вперед, уставился на нее и попытался успокоить жжение в ребрах. Но слеза скатывается по ее покрасневшей, бледной щеке, потрескавшейся и раздраженной пронизывающим холодом и мокрым, почти дождливым воздухом. Это вынуждает его позволить ей это, сделать любую просьбу, которая облегчит ей сегодняшний день. «Я не хочу умирать в одиночестве, пожалуйста, не дай мне умереть в одиночестве». На ее подбородке появляются ямочки, она дрожит, и вторая слеза следует по тому же пути, что и первая, губы дрожат, а голос дрожит, когда она произносит эту пугающую мольбу. С силой притянув её к себе, он прижал её к своей грудной клетке, покачал головой, его собственные слёзы промочили тонкую ткань её новой шляпы, и он испуганно, короткими глотками тепла, обволакивал её голову. У нее уже четыре шапочки, и эту он надеется больше никогда не увидеть. « Нет . Ты не умрешь, так что в таких обещаниях нет необходимости». Он чувствует, как она пытается вырваться, но удерживает ее, словно, спрятав в надежной клетке своих пылающих ребер, защитит от рака, пожирающего ее изнутри. Если бы мог, он бы это сделал. Положил бы её себе в грудь для сохранности, поставил бы на полку рядом с яркими глазами Сары и её заразительной улыбкой. «Пожалуйста, Джоэл, я всю жизнь была одна. Пожалуйста, не дай мне умереть так». Прижимаясь к её голове сдавленным поцелуем, он заглушает свой сдавленный всхлип и кивает, прижимаясь к ней, в то время как костлявые кончики её пальцев резко впиваются в напряжённые мышцы его спины. «Хорошо, детка , обещаю». Они будут вместе до самого конца, куда бы она ни пошла, туда и он. Он пойдет за ней куда угодно. И пусть он катится к черту , он надеется, что не до самой могилы. – На него устремляется ярко-красная кровь. Оно насмехается, издевается и подстрекает. Мигающая неоновая вывеска с надписью « Пошёл ты нахуй». По крайней мере, большая часть из них такая. Часть более тёмная и сгустковая, смешанная со слизью, достаточно густой, чтобы вызвать у него спазмы в желудке, когда он будет её выводить. Любой его оттенок — это оскорбление. Ему нужно успеть на рейс меньше чем через двенадцать часов, навестить брата и встретиться с племянником на другом конце страны, а на ладони у него брызги крови . То, что он так откашливает свежую кровь, не может означать ничего хорошего. Это определенно означает, что он не сядет в самолет. Это совсем не похоже на его сердце, ничто до этого не заставило его задуматься. Он не чувствует большей усталости, чем в последние несколько месяцев, не испытывает большей боли, чем обычно, и у него не было никакой температуры. Но при каждом легком кашле идет кровь , это глубоко укоренившаяся проблема, которая, кажется, возникла за одну ночь. В его легкие давит какое-то образование, занимающее место, которого он раньше не замечал. Ладно, возможно, эта часть — ложь. После смерти Сэма его тревожность вернулась с удвоенной силой и всегда жила, спрятавшись в верхней части тела, словно свинцовый груз между легкими, из-за которого дыхание становится поверхностным. Но это никогда не заставляло его этого делать. Ему следует позвонить Томми и сообщить ему, что он должен нарушить свое обещание, данное после нескольких месяцев борьбы за то, чтобы сдержать слово, а затем позвонить Тесс и сказать ей, что ему обязательно нужно попасть на прием к врачу, прежде чем они смогут навестить Элли. Это заставляет его задуматься. Элли. Он видел её сегодня утром, перед тем как отправиться на место, и несколько часов позволял ей лазить по нему, пока она хвасталась шапкой, которую для него вязала. Ужасное творение, которым она гордо хвасталась, ее неряшливые ряды пряжи резко контрастировали с аккуратно сотканными линиями Тесс. Он мог быть заразным; он мог подхватить что-то на улице и передать ей. Это настолько сужает его дыхательные пути, что вызывает очередной приступ мучительного кашля, от которого кровь еще сильнее разбрызгивается по его руке, оставляя жуткие пятна. Тесс или Томми, вот в чём вопрос. Кому он позвонит в первую очередь? Пытаясь справиться с нарастающей паникой в ​​груди, он падает на Тесс. Ему нужно понять, с чем он имеет дело, прежде чем звонить Томми, и понять, какую ложь он на этот раз придумывает. Ни один из них не подходит, это уж точно. Всё, что он может сделать, это сдержать своё слово перед Тесс. Он поклялся держать её в курсе, а тут он, чёрт возьми, её в это вовсю втягивает. Но она не отвечает, и он не ждет, пока она перезвонит, ведь он мог подвергнуть Элли опасности, мог непреднамеренно заразить ее чем-нибудь. Во время разговора с врачом-ординатором, работающим под руководством его онколога в больнице, он понимает, как сильно он невольно всё испортил. У него была одышка? Да. У него болела голова? Да. Боль в груди, боль в суставах, хрипы, озноб? Всё это, но ничего нового, с большей частью этого он справляется уже довольно давно. Новое — это только кровь и кашель. Иш . Он списал всё на стресс и тревогу, поскольку большая часть проблем возникла примерно в то же время, когда Сэма клали в частично промёрзшую землю. Кашель успокаивал мучившую его панику, а боли в груди мучили его с тех пор, как Сара научилась ходить, более тридцати лет назад. Ничто из этого раньше не приводило к кровотечению изо рта, даже бесконечные язвы от химиотерапии не вызывали этого. Его госпитализировали для проведения компьютерной томографии и забора крови, оставили переодеваться в небольшом отделенном занавеской отсеке приемного отделения, а затем подключили к нескольким мониторам и кислородному аппарату, когда уровень насыщения крови кислородом упал. Час спустя Тесс находит его там, скучающего и ожидающего в переполненном отделении неотложной помощи, с комком испачканных в малиновый цвет салфеток в одной руке. Она выглядит растрепанной ветром и с широко раскрытыми глазами, и он понимает, что это из-за него. Возможно, ему не стоило оставлять ей сообщение о том, что у него идет кровь из носа и он едет в больницу, лучше было приберечь это на потом. Подойдя прямо к кровати, она дрожащими руками обхватывает его шею, делая вид, что душит его. Вполне справедливо, хотя и немного драматично. Бросив на нее сухой взгляд, он подождал, пока она возьмет себя в руки, прежде чем отдернуть ее руки. «Если ты мне здесь шею свернешь, боюсь, меня просто вернут, чтобы еще больше тебя довести до бешенства». Насмешливо она закатила глаза и подняла бровь. Ждет более подробного объяснения, чем то, что он дал ей в тридцатисекундном голосовом сообщении. Жаль, что у него его нет, он тут сижу и ничего не делает. «Мне особо нечего тебе рассказывать. Проснулась, задыхаясь, как курильщик, и кашляя кровью, доехала сюда на машине, и с тех пор выгляжу отлично». Она корчит ему гримасу, заметив, как тяжело ему дышать, и затем возвращается за занавеску. Он точно устроит настоящий переполох и заставит нескольких человек обмочиться от страха. Менее чем через полчаса он уже находится внутри кабинета компьютерной томографии с поднятыми над головой руками, а вскоре после этого садится за стол с тем же ординатором и хирургом-консультантом. И ни один из них не выглядит счастливым. «Видишь это?» Кончик ручки обводит что-то на черно-белом снимке, из-за чего экран немного размывает область вокруг того, что он принимает за правое легкое. Он во многом не понимает, что видит. Он же не учился этому в школе. Тесс кивает, потому что, конечно же, она знает, на что они смотрят. Полагаю, это преимущества для будущих медиков. «У него что-то в лёгких, опухоль?» Чёрт возьми, он знал об опасности, которую рак представлял для его мозга и позвоночника — лимфатических узлов и тому подобного, — но не задумывался о том, что он может попасть в лёгкие. Это вряд ли к лучшему. «И да, и нет. Не так, как ты думаешь». Очередной шорох бумаг, и на этот раз ему вручают результаты анализов крови, где всякая ерунда, которую он до сих пор не понимает, выделена ярко-розовым цветом, как будто это всё объясняет. Он чувствует, что ему нужно поставить штамп «подрядчик» себе на лоб, чтобы напомнить им, что он не разделяет взглядов Тесс и врачей. «Вы трое, пожалуйста, выскажите всё, что я думаю, и так, чтобы я вас понял?» Боже мой, у него совсем не хватает терпения для всего этого дерьма. Не тогда, когда Элли, вероятно, гадает, где же они, черт возьми, и его брат завтра окончательно с ним покончит. «У вас грибковая инфекция, довольно опасная для вашего состояния». Моргнув, он смотрит немного озадаченно. Из всего, чего он ожидал, этого точно не было в списке. Грибковая инфекция? Как, чёрт возьми, он это подхватил, и что это значит для той дряни у него в груди, из-за которой он сплёвывает кровь? «Ваша профессия — подрядчик, вероятно, вы недавно контактировали с зараженным на работе. Большинство людей могут выздороветь сами, но ваша иммунная система на это не способна». Взгляд Тесс обжигающе пригорел к его щеке. Она велела ему остаться дома, держаться подальше от этого места и вместо этого отдохнуть. Наверное, ему следовало послушать. «Сегодня вечером мы начнем давать вам противогрибковые препараты, а завтра утром я хотел бы назначить вам операцию по удалению грибкового образования в легком. Его нужно удалить — немедленно . Чем дальше распространяется инфекция, тем меньше шансов взять ее под контроль». И вот, наконец, отменен рейс, на который он собирался лететь. Ебать . «Это заразно?» Его это, по сути, больше волнует. Если он заразил Элли, то им нужно об этом знать. «Сегодня утром я был здесь с другой пациенткой, может, она заразится от меня?» Врач, покачав головой, с облегчением вздохнул, и его настроение резко ухудшилось. Слава Богу. Он никогда бы не простил себе, если бы каким-то образом был виновен в том, что она заболела. «Мы обнаружили это на ранней стадии, аспергиллез в вашем штате часто приводит к летальному исходу. Нам нужно начать лечение». Кивнув, он подписывает необходимые документы, его переводят в палату для наблюдения на ночь, и он готовится к длительному лечению. Всего две чертовы недели вне этой больницы, и он вернулся. «Передай Элли, что с нами все в порядке?» Тесс фыркает, услышав слово «в порядке» , и он понимает, что произносит его достаточно часто, чтобы повторять одно и то же, но она кивает и просит его подвинуться, опасаясь кислородного баллона, который ему подключили. Она спускает туфли и садится рядом с ним, перекинув одну ногу через его. Таким образом она дает ему понять, что он никуда не может пойти без ее предварительного разрешения, — раньше она делала это во сне. И до сих пор так считает. «Я пойду разберусь с этим сорванцом, но сначала будь со мной честен. Ты чувствовал себя плохо до сегодняшнего дня?» Простой ответ — да, развернутый ответ — нет. Он списывал всё на то, что в его жизни снова появился ребёнок, о котором он заботится больше, чем ожидал, на то, что он стал свидетелем потери ребёнка, и на попытку смириться со своей собственной смертностью. Давление и тяжесть, которые он носил с собой, были вызваны этими факторами, но они маскировали дополнительную нагрузку, связанную с его болезнью. Да, он чувствовал себя ужасно, но не пытался терпеть. «Я не понимала, что это не просто все на меня наваливается, я думала, что это нормально. Обещаю, я не игнорировала это, как и свое сердце». С этими словами она переплетает их пальцы и сжимает их так сильно, что его кожа краснеет, а ногти становятся ярко-розовыми. Когда её голова наклоняется и ударяется о кость его плеча, они некоторое время сидят. Наслаждаться обществом друг друга. «Тео умер от осложнений, связанных с менингитом, это превратило его в тень самого себя, и это терзало его, пока сердце не отказало от стресса». Теперь он сам сжимает ей руку. Потому что , Господи, ей не нужно находиться в этом месте, в окружении всего этого дерьма. Неудивительно, что ей было так трудно смириться с присутствием Элли. «Он медленно угасал, и я не…» — Подняв руку, не отпуская её, он позволил ей пошевелиться под ней и притянул её к себе. Они редко говорят об этом, о том, как потеряли своих детей. Некоторые вещи никогда не перестают причинять боль. «Я не была той матерью, которую он заслуживал, но я любила его, и я не хочу видеть, как другой любимый мной человек увядает из-за того, что не может вытащить голову из задницы » . С трудом сглотнув, он старается не дать комку в горле снова вызвать кашель. Он часто не был тем отцом, которого Сара заслуживала. Он слишком много работал, слишком много волновался и слишком мало времени проводил с ней. Но он любил её до смерти и в смерти. Чтобы любить своего ребенка, не обязательно быть идеальным родителем. И снова это слово. Любовь. И здесь это было использовано в связи с ним, он частично глухой, но не полностью. «Прости, что снова заставляю тебя это переживать, я хотела избавить тебя от этого, но не знала, что ты уже это пережила». Она резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, ее яркий нефритовый цвет завораживает его взгляд. С такого близкого расстояния он может видеть, как в них переплетаются оттенки синего. «Я не говорил тебе и Томми, потому что не хотел втянуть в это тех, кого люблю. Я только этим и занимался с тех пор, как ты здесь. Черт возьми, я этим и занимался последние двадцать лет». Это не самое впечатляющее признание ни от одного из них. Но это хоть что-то , и это им подходит. Ни один из них не отличается красноречием, и, несмотря на свою прямолинейность, они превращают хождение вокруг да около в олимпийский вид спорта, когда дело касается эмоций. «Ты не можешь тащить кого-то вниз, если он сам на тебя набрасывается, придурок». Напрягая шею, он прижимается лбом к ее лбу и отчаянно желает поцеловать ее. Он не заразен, и у него сейчас нет никаких следов химиотерапии, но он не переходит никаких границ, к которым она не готова. Не дам ей повода снова бросить его. Она отстраняется и, в последний раз перебирая пальцами в его объятиях, освобождается от него, поправляя одежду, не глядя на него, когда встает. Им нужно время. «Я пойду к твоему ребёнку, потом мы поможем тебе пережить завтрашний день, а после этого разберёмся с этим». Она провела пальцем между ними, поднимая взгляд на него, и произнесла эти слова. В этом предложении много нюансов, но ничто из сказанного не кажется неправильным. Он переживёт завтрашний день; они со всем справятся. А Элли — его дочь . Она же просто сойдет с ума, когда узнает, что он здесь, и не просто так, а не приехал в гости! «Передайте ей, что я иду туда, куда идет она, это не изменилось». У них обоих будут неудачи, и им обоим предстоит пройти через немало трудностей. Но он не собирается просто так её бросать, ни за что. Тесс направляется к своему ребенку , а он остается наедине со своими мыслями, теребя телефон в руке. Завтра Бенни исполняется год. Он должен был прилететь пораньше, насладиться днем ​​и половиной следующего, а затем улететь домой. Быстрая поездка, чтобы порадовать брата. Он швырнул телефон через всю комнату, позволив ему отскочить от стула, на котором лежали его вещи, и в очередной раз избежал звонка. Он говорит себе, что сделает это после операции, чтобы Томми отпраздновал день рождения своего сына, не беспокоясь о своей старой заднице. Ему действительно следует перестать думать, что завтрашний день гарантирован. Глава 5 : Моя голова над дождем и розами Краткое содержание: «Почему у меня такое чувство, будто я только что встретил чертового папу римского?» Или, может быть, кого-то, кто является для Джоэла чем-то настолько же святым, — человека, к которому относятся с таким же почтением. Они оба смотрят на медовый оттенок древесины двери, слишком боясь пока что вернуться внутрь. Избегать неизбежного. «Поздравляю». Она произнесла это безэмоционально, словно говоря, что на улице холодно посреди зимы. Смущенный, он засунул руки в карманы джинсовой куртки и, нервно переступая с ноги на ногу, посмотрел на нее. Когда она подняла глаза, чтобы встретиться с его взглядом, она одарила его кривой улыбкой и тихим, прерывистым вздохом, который, как ему показалось, был единственным, на что она способна, чтобы рассмеяться так близко к его больному брату. «Это девочка. У тебя племянница». Протиснувшись в комнату без дальнейших объяснений, она оставила его стоять в коридоре наедине со своими мыслями. Примечания: Кто-нибудь хочет посмотреть фильм о травме Тесс и Томми??? Потому что именно это я и собираюсь отвезти. Большая часть этой главы написана от лица персонажей, потому что я, как всегда, играю с судьбой Джоэла. В любом случае, наслаждайтесь своей еженедельной порцией грусти! ( Дополнительные примечания см. в конце главы .) Текст главы Входная дверь с грохотом распахивается в четверть пятого и будит ее от первого за более чем два дня сна. От этого у нее бешено бьется сердце, пульс поднимается к мозгу, а тело начинает двигаться быстрее, чем за последние годы. Она уже обхватывает рукой холодную рукоятку револьвера Джоэла, прежде чем окончательно проснуться, ползет на коленях по кровати и бесшумно ступает на пол, в то время как из кухни доносятся новые шорохи. Дверь была заперта; она позаботилась о том, чтобы защелкнуть замок, когда пришла сюда несколько часов назад. Кто-то наверняка его поднял или сломал. Проверив патронник и обнаружив, что в нём пять пуль, она захлопывает его и направляется к двери спальни. Приоткрыв её, она выглядывает наружу и проклинает себя за то, что у неё не хватило сил сделать что-либо, кроме как накинуть на голову одну из рубашек Джоэла, прежде чем забраться под одеяло. Если бы ей пришлось с кем-то отбиваться, она бы предпочла делать это в более облегающей одежде, но она была слишком уставшей. Она совершенно измотана после всего ада, через который ей пришлось пройти за последние несколько дней. Ей нужно было всего несколько часов, чтобы немного поспать после того, как ее выгнали из комнаты Джоэла и велели не возвращаться, пока не возобновятся часы посещений. При этом ей нужно было чувствовать себя рядом с ним, поэтому она решила взять его ключи от дома и рухнуть в его постель, в его рубашке, пахнуть его мылом – в его окружении . Это должно было её утешить, но в его отсутствие она почувствовала ещё большее беспокойство. С тех пор как два утра назад его привезли в операционную, они не переставали извиваться, словно змеиное гнездо, с тех пор как он в последний раз был в сознании и полностью дышал самостоятельно. С грохотом захлопнувшийся кухонный шкафчик заставляет её вздрогнуть и возвращает её внимание к настоящему моменту. К делу, пока кто-нибудь не попытался её покалечить. Обхватив пальцем жесткий металлический спусковой крючок, она медленно выходит из комнаты, с болезненным прикосновением босой стопы надавливая на скрипучую половицу. Неуверенно передвигаясь по ковру в гостиной, она приглушенно ступает, сердце бешено колотится, а дыхание становится прерывистым и тревожным. Кто-то однажды проник в ее комнату в общежитии, еще когда она училась в колледже и была глупой и наивной. На шее у нее до сих пор остался шрам от того, как ее прижали к земле под угрозой ножа. На этот раз она не будет так колебаться. С поджатыми губами и дрожащими руками она обходит угол кухни с поднятым пистолетом и целится прямо в голову этому ублюдку. Его глаза расширяются, а руки взметаются вверх, разбрызгивая лед и воду по кафельному полу, пока она требует, чтобы они, блядь, не двигались. Обещание выстрелить замирает у нее на губах, слова становятся слабыми и теряются в утреннем воздухе. Мгновенно опустив прицел, она в мгновение ока из до смерти пугается, а затем превращается в чертовски злую. «Боже мой, Томми. Что за хрень?» Она, падая на колени и прижимая руки к ним, делает несколько прерывистых вдохов, чувствуя, как на нее обрушивается адреналин от того, что ее не убили и она не стала убийцей. Мужчины из семьи Миллер в её жизни станут причиной её безумия. Полная чушь. Взглянув снова на его лицо и выпрямившись, она увидела, что он смотрит в потолок, руки все еще подняты, а вода стекает по одной из его рук из огромной синей чашки и втягивает подмышки, при этом ткань его красной фланелевой рубашки темнеет по мере того, как вода впитывается. «Ты… у тебя нет штанов». Бросив взгляд на свои голые ноги, она закатывает глаза и с громким лязгом бросает револьвер на кухонный стол, который Джоэл поставил у стены. Она, конечно, не думала, что кто-то прокрадется к ней до рассвета, но все же отметила, что ей следовало бы когда-нибудь побрить ноги. Глупая мысль, учитывая ее нынешнюю жизнь, но это вошло в привычку и помогает стабилизировать ситуацию. «Так что, смотри мне прямо в лицо, придурок». И всё же Томми не отрывает взгляда от потолка, пятнистый попкорн интереснее, чем её лицо. Братья Миллеры, как всегда, чертовски галантные. Со вздохом она выходит из кухни, шатаясь, но при этом явно осознавая усталость, которая грозит снова затянуть ее в спальню. Неуклюже натягивая вчерашние джинсы и просовывая бюстгальтер под рубашку Джоэла, она выходит обратно, залезая в серую фланелевую рубашку, которая все еще пахнет сосновым маслом и ирландским ликером, и застает его за тем, как он собирает с пола полурастаявшие кусочки льда, а его длинные, как обычно, черные локоны падают ему на лицо. Он с легким стуком и кряхтением, выпрямившись, швырнул их обратно в чашку, из которой они вылетели. «Ты проникла внутрь, потому что тебе хотелось пить, и у тебя закончилась вода в Вайоминге , или есть какая-то реальная причина, по которой тебе захотелось сыграть в вора?» Она не глупая, она понимает, что он здесь из-за Джоэла. Ничто другое не могло бы вернуть Томми в Бостон, так же как ничто другое не могло бы, кроме него, вытащить Джоэла в Вайоминг. Томми рассчитывал, что его старший брат будет с ним на западе, и когда тот не появился, он воспринял это как личное оскорбление, и это вывело его из себя, и он впервые за много лет решил проведать брата. Зная Джоэла, он ни слова не сказал о том, почему не успел на свой рейс к Томми, так что им наверняка движут гнев и переживания младшего брата. Ведь общение — чуждое слово для Миллеров, настолько незнакомое понятие, что они и не догадались бы, даже если бы оно ударило их по дурацким усам. «Предполагаю, что Джоэла здесь нет?» Тот факт, что именно она вышла с оружием в руках, а не его брат, говорит об этом. Приподняв бровь, она скрещивает руки и пристально смотрит на него. Те же кудри, нервно заправленные за уши, усы, возможно, чуть гуще и седее, чем в последний раз, когда она его видела, и те же чертовы ковбойские сапоги, только чуть более блестящие, чем в прошлый раз. Он выглядит усталым, не от глубокой изнеможения, которое высеклось на лице Джоэла за последний месяц или около того, а от эмоционального истощения. Словно он потратил весь перелет, перебирая более тысячи разных способов выразить то, что хотел сказать, вместо того чтобы выспаться. «Нет. Это только я». Кивнув, он опускает чашку в раковину и наблюдает, как лед тает на нержавеющей стали. Руки на бёдрах, фланелевая рубашка закатана до локтей, брови нахмурены так, что у неё сжимается горло и пылает сердце. Если знать, на что обращать внимание, то они очень похожи, он и Джоэл. Разница в манере держаться и в том, как они одеваются, словно Техас не дает им покоя, как бы далеко они ни уезжали от этого штата. «Ты собирался облить его ледяной водой?» Он не молча вошел, явно держал запасной ключ, так как дверь не выглядит сломанной, и он уже делал это раньше. Тогда, когда Джоэл немного переборщил с алкоголем и несколько месяцев смешивал таблетки с наркотиками. Она знает, что Джоэл раньше так поступал с Томми, чтобы заставить его двигаться, когда ему было за двадцать, когда он по утрам еле передвигался и опаздывал на работу, за которую Джоэл еще не отвечал. Это формулировка Джоэла, а не её. «Я подумала, что это может перезагрузить его дряхлый мозг, вернуть ему хоть немного элементарной порядочности». Именно тогда она вспоминает, что Томми ничего не понимает. Он думает, что Джоэл просто бросил его, и именно это привело его сюда — то, что второй отец его бросил и оставил в недоумении. У нее защемило в животе. Ей придётся самой всё это рассказать Томми, ей придётся объяснить ему, что Джоэл не сел на тот рейс не только потому, что у него инфекция в одном из лёгких, но и потому, что его звонки оставались без ответа после этого и игнорировались до этого. Потому что лёгкие Джоэла решили свалить и отправиться в отпуск. Его дважды пытались отключить от аппарата искусственной вентиляции легких, даже удалось экстубировать со второй попытки, но его легкие не хотели восстанавливаться, и его снова интубировали, причем после того, как здоровое легкое спалось во время операции. «Я сейчас уберу это, а потом хочу, чтобы ты прокатилась со мной. Нам нужно поговорить, тебе и мне». Он пытается возразить, когда она берет пистолет, но она задерживает его взглядом, который подчеркивается усталым опущением бровей и увеличивающимся с каждой секундой количеством красных вен на белках ее глаз. Ей совсем не до того, чтобы терпеть его упрямство, с его братьями ей и так хватает проблем. «Ты разбудила меня после того, как я совсем немного поспал за последние несколько дней, и заставила меня подумать, что кто-то собирается меня убить». Или еще хуже, учитывая, что она женщина и прекрасно знает, чем это заканчивается. «Иди подожди у этого чертового грузовика, если хочешь узнать, где твой брат». Вероятно, именно поэтому он подумал, что Джоэл дома, чтобы совершить внезапное нападение, ведь его грузовик, как обычно, был весь в смазанном масле месте. Она решила уехать на его грузовике, а не на своей машине, слишком устав, чтобы заправиться до полного бака, и нуждаясь в как можно большем количестве связей с ним. Томми, как и подобает хорошему солдату, прислонился к пассажирскому сиденью, засунув руки глубоко в карманы куртки, когда она заперла машину, и бросила на него многозначительный взгляд, когда замок со звуком щелкнул. Он лишь слегка стыдится. «Куда мы едем?» Забравшись за руль, она включает отопление и ждет, пока он пристегнется, после чего молча выходит из машины, еще не готовая к этому разговору — не зная, с чего вообще начать этот чертов разговор. Технически, ей по-прежнему запрещено входить в комнату Джоэла еще два часа, поэтому она не повезет его прямо в больницу. Она мало что может сделать, но может как-то подготовить его к тому моменту, когда ей снова разрешат войти. Ее выгнали после того, как она пригрозила выбить зубы медсестре за слишком грубое взятие крови. Она оставила Джоэла истекать кровью из-за такого маленького укола, и у него остались глубокие и некрасивые синяки на слишком тонкой коже. Это не её вина, что некоторые сотрудники некомпетентны. «Вафли Хаус. Мне нужна еда». И Элли тоже. Она может купить девочке что-нибудь, что, возможно, заставит ее поесть, прежде чем они уйдут. Французские тосты, возможно.  Однозначно бекон. «Я здесь не для того, чтобы тебя догонять, Тесс. Как бы мне ни было любопытно, когда вы с моим братом снова займетесь — чем бы вы там ни занимались — мне нужно кое-что ему сказать, прежде чем я пойду домой». И ему придется подождать, наконец-то проявить терпение в своей чертовой жизни. Ей нужно поесть, ей нужно разбить ему сердце, потому что Джоэл не смог этого сделать, и им нужно, чтобы Джоэл снова начал нормально дышать . Остаток поездки проходит в напряженной тишине, она отказывается реагировать на заявление Томми или на его раздраженные вздохи, когда он стучит костяшками пальцев по окну, отчего у нее мурашки по коже. Так они заказывают еду и неловко сидят в задней кабинке: он возбужден, весь в вопросах и раздражении, а она изо всех сил старается не сломаться, не рассыпаться, как хрупкий песочный замок, хотя ей кажется, что часть ее фундамента смыло. Она делает вид, что не чувствует его взгляда, и целенаправленно размешивает сливки и сахар в кофе, позволяя ему подождать, пока она не сделает несколько глотков кофеина, чтобы укрепить свою решимость. Было бы лучше, если бы она могла вводить его внутривенно, как, она знает, очень бы понравилось Джоэлу, но пока она довольствуется тем, что притворяется воспитанной, медленно выпивая и вдыхая пар, поднимающийся сверху. «Ты заставишь меня ждать до обеда, чтобы рассказать, что, чёрт возьми, происходит, или во всём этом есть какой-то смысл, Тесс?» Одна рука взмахивает в воздухе, указывая на обшарпанную закусочную, а другая лежит на тёплой кружке перед ним, пока он вжимается спиной в диван. Томми — законченный идиот, как и Джоэл, но и не дурак. Он чувствует, что что-то не так, что она избегает того момента, к которому он так стремится. У неё есть грузовик Джоэла, но самого Джоэла нет — нетрудно сложить два и два и получить четыре, но Джоэла всё равно нет. «Съешь тост, выпей кофе, а потом поговорим». Топливо — вот что им обоим понадобится, что-то, что поможет им пережить тот кошмар, который она вот-вот обрушит на жизнь Томми. Поставив её заказать еду на вынос для Элли и, с трудом проглатывая свой кусок хлеба с колбасой, она откладывает неизбежное до тех пор, пока не сможет больше. Пока от нее не останутся лишь крошки и остывший кофе, чтобы отвлечь ее внимание. На этот раз ей бы очень хотелось по-настоящему задушить Джоэла за то, что он заставил её сказать Томми, что его брат чертовски болен. Что он не умирает, но плохо реагирует на операцию. Томми не знает об операции, как и о раке и химиотерапии . Она могла бы убить его, но ей действительно нужно, чтобы он выжил. «Он планировал быть там на дне рождения твоего сына. Чемодан был собран, билет на самолет забронирован. Он не собирался тебя игнорировать, Томас». Именно поэтому Томми здесь, потому что он думает, что Джоэлу наплевать. Или, может быть, потому что он не может смотреть в глаза брату теперь, когда у того есть сын и жена. Семья. Вторая часть отчасти верна, и даже если бы Джоэл всё отрицал, будь он здесь, она знает его достаточно хорошо, чтобы это понимать. Он избегает звонков и сообщений, потому что не хочет встречаться с Томми, но на самом деле он не хочет, чтобы тот видел его таким, а скорее потому, что это жизнь, которую Томми создал для себя сам. Он не хочет, чтобы его таким, какой он есть сейчас , запомнили позже . Как будто он собирается умереть. Томми фыркает, его челюсть дергается, взгляд снова опускается на пустую кружку, губы поджимаются и извиваются так же, как у Джоэла, когда он доходит до предела своей чепухи. «Сесть на самолет не так уж сложно, я сделал это буквально вчера вечером». Она так и подумала, пришла к выводу, что он, вероятно, пережил празднование дня рождения сына, а затем нашел самый быстрый способ уехать сюда. Помятая одежда и усталые глаза говорят о том, что она летит ночным рейсом; она летала ими достаточно часто, чтобы узнать этот взгляд. «Это происходит, когда ты без сознания». Она не собирается приукрашивать ситуацию или делать её более приемлемой — по крайней мере, без необходимости. Не так, как поступил бы Джоэл, и если бы он хотел этого для Томми, то должен был бы признаться во всём ещё несколько месяцев назад. Теперь ей приходится выкладывать всё это на бежевом пластиковом столе в какой-то там забегаловке, и она предпочла бы сделать это быстро и качественно. Зачем затягивать боль? Томми резко поднимает голову, его глаза испуганно устремляются вверх. «Он хотел постепенно ввести тебя в курс дела, по крайней мере, мне кажется, он пытался это сделать». Сгорбившись над остывшей кружкой, она играет с каплей кофе, прилипшей к краю поцарапанной керамики. Ей не хотелось бы сообщать плохие новости, но для Томми это в любом случае стало бы шоком. Джоэл выглядит как больной раком, и как только он сошел бы с того самолета в Вайоминге, его брат сразу бы понял, что что-то не так, это очевидно для всех, кроме него. Позволив янтарной капле испачкать палец и сделать кожу липкой от избытка сахара, которым она его наполнила, она ищет нужные слова. Джоэл ненавидит, когда она портит свой кофе, он говорит, что это кощунство. «Тесс, выкладывай». Бросив на него взгляд из-под ресниц, он увидел на своем лице смесь раздражения и страха. Она кивает. Пластырь. Срви его. Если бы он был кем-то другим, Джоэл поступил бы именно так, и это чертовски милосердно. «Он болен — уже давно. Он хотел пройти первый курс химиотерапии до дня рождения Бенни, и ему это удалось, но у него развилась инфекция в одном из легких». Откинувшись на спинку кресла и положив руку на стол, она наблюдает, как на лице Томми то появляются, то исчезают вопросы, словно кто-то переключает каналы, переживая разные эмоции. Посмотрите, как он отвечает на некоторые вопросы самостоятельно в режиме реального времени. «Химиотерапия, как при раке? » Она кивает, он тяжело сглатывает, и они снова сидят молча, пока вокруг них разносится шум из ресторана. Сейчас происходит переваривание. Томми переваривает этот пятиступенчатый обед из конского навоза, который она ему подает. «Плохо?» Еще один кивок в ответ на его потрескивающий голос, очередная тишина, пока она нервно теребит пальцами ламинированную столешницу, игнорируя головную боль, которая грозит привести к тому, что она сломается. Она уже прошла этот этап; она сможет продержаться еще немного. «Заболевание не распространилось на внутренние органы, но оно есть в костном мозге, крови и одном лимфатическом узле». Он все еще не отрывал взгляда от кружки, но когда принесли пакет с едой, который она заказала для Элли, он достал бумажник, положил несколько купюр в центр стола, дважды тяжело постучал пальцами и встал. Он не дожидается ее, а просто выходит к грузовику, пока она собирает свои вещи. Вернувшись в каюту, где горячий воздух обдувал их лица и щипал глаза, скрывая жжение от слез, он снова начинает говорить — обретает голос, хотя она и не желает, чтобы он этого делал. «Вы сказали, что он был без сознания, почему?» Она ковыряет потрескавшуюся кожу на руле, обнажая потертые белые нити под ней, и размышляет, стоит ли ей продолжать действовать решительно, или, может быть, лучше смягчить удар, чтобы немного уменьшить боль. Это очень много — всё это свалилось на него сразу. Но ей бы хотелось знать, ей всегда хотелось знать. «У него обнаружили грибковую инфекцию в правом легком. Образовалась опухоль, и ее пришлось удалить». Глубоко вздохнув, она смотрит туда, где чувствует его взгляд, полный ужаса и уныния. «Во время операции у него произошло коллапс легкого, здорового. Его удалось расправить, но теперь его организм не хочет отключаться от аппарата ИВЛ». Как будто он решил немного отдохнуть, пока аппарат выполнял свою основную работу. Ей бы хотелось, чтобы он сейчас вернулся с перекура. «Он не дышит самостоятельно». Это не вопрос, а ещё одно утверждение. Произнесённое монотонно, шок и потрясение лишили обычно выразительный голос Томми всяких эмоций. Слишком много таких мелькает, и на их лица так больно смотреть, потому что они так сильно напоминают ей его брата. «Нет. Сегодня днем ​​они снова попробуют ослабить его седативное средство и посмотрят, смогут ли они побудить его возобновить его действие». Это будет их третья попытка, и, поскольку она является его представителем по медицинским вопросам, они будут обращаться к ней за дальнейшими действиями, если ничего не получится. Если он не может дышать самостоятельно, то у них большие, блядь, проблемы. «Пошли». Как и она, он хочет увидеть всё своими глазами, но, в отличие от неё, она может проявить к нему уважение и установить ожидания, чего ей самой раньше не позволяли. Предупредите его о том, с чем ему предстоит столкнуться. «Он выглядит больным, Томми. У него выпали волосы, брови, ресницы — всё. И он сильно похудел. Цвет его кожи изменился, и он чертовски устал». На полпути она понимает, что изливает всю свою злость. Выплескивает всё это, потому что только она одна несёт бремя всего этого знания. Даже если бы она этого хотела, оно всё равно тяжёлое. «Ему больно, он измучен, и он болен — по его виду это видно ». Ему нужно понимать, что, войдя в эту комнату и увидев Джоэла, он увидит не того брата, которого оставил, — брата крепче кирпичного дома. Джоэлу трудно это разглядеть, потому что он сам на снимке, но он совсем не похож на себя прежнего. Тем не менее, Томми продолжает бороться и не унывает, когда они получают свои бумажные пропуска после того, как он передает свои права полному мужчине в толстых черных очках на стойке регистрации, сохраняет прямую осанку, когда они заходят в отделение интенсивной терапии, и открывает дверь в палату Джоэла с уверенностью, которая исчезает, едва пройдя полметра. Протиснувшись мимо него, она проскользнула мимо его застывшей позы и бросила сумки на пол рядом с одним из двух стульев в комнате. Она поприветствовала Джоэла, положив руку ему на запястье, так, чтобы пальцы легли на загорелую линию, где должны были бы находиться его часы. «Эй, здоровяк. Я подобрал одного отставшего по дороге». Быстрый взгляд на Томми застает его врасплох: он застыл в ужасе, который не может ни подавить, ни скрыть. Услышать это и увидеть это — две совершенно разные вещи. Она знает это по собственному опыту. «Томми…» — подняв палец, он одним широким шагом бросается вперед и хватает серый мусорный бак, стоящий у двери. Его завтрак с мокрым шлепком падает на дно бака, отчего ей становится не по себе. У нее тоже разболелся желудок в тот первый день, после того как она вышла из себя из-за Джоэла в его комнате. Тогда он выглядел не так больным, как сейчас, и он стоял, двигался и не лежал без сознания на простынях, в которые начинает сливаться. Стоя неподвижно и давая ему время прийти в себя, она возится с простынями, натянутыми под мышками Джоэла, и проводами, запутавшимися с тех пор, как она была здесь в последний раз. Скотч, обмотанный вокруг его рта, натягивает нежную кожу. Возможность прикоснуться к нему напоминает ей, что он на самом деле никуда не уходил без нее. Еще. Тихий шелест ботинок Томми на полу оповещает ее о его уходе, дверь тихонько закрывается за ним. «Я пойду проверю, не сделает ли твой брат чего-нибудь глупого, а потом насильно накормлю твоего ребенка. Скоро вернусь». Сжав его предплечье напоследок, она отстраняется и берет еду, которую принесла для Элли. Томми находится менее чем в десяти футах от двери, прижимая ладони к глазам и глубоко вдыхая воздух, отчего его плечи подпрыгивают. Дрожание его пальцев слышно издалека. «Есть кое-кто, с кем тебе стоит познакомиться, пойдем». Когда он смотрит на нее со слезами на глазах и дрожащими руками, она кивает в сторону лифта и кладет руку ему на плечо, направляя его, не оставляя места для возражений. Ему нужно время, чтобы осознать реальность их отношений, а ей нужно увидеть девушку, которую любит Джоэл, даже если он, черт возьми, не может в этом признаться. Элли нужен Джоэл, но лучшее, что она может сделать, это помочь ему найти младшего брата. Один брат Миллер лучше, чем ни одного, даже если это не тот, кого она отчаянно хочет увидеть. — Он многое повидал — многое пережил . Ничто не подготовило его к тому, что ждало его в той комнате. Это был не его брат. Джоэл должен быть неприкасаемым, он пережил, когда ему приставили пистолет к голове, ничто не должно его сломить. Он знает, что его старший брат не бессмертен. Седина, число которой растёт с тех пор, как ему исполнилось тридцать, — тому достаточное доказательство, но он всегда был таким, как Джоэл.  Человек, который может выдержать удар и нанести вдвое более сокрушительный, человек, переживший худшее, и каким-то образом всё ещё продолжающий, чёрт возьми, двигаться дальше. Он не должен быть худым, бледным или чертовски хилым — маленьким. Джоэл всегда был крупнее его, всегда вставал между ним и всем миром. Не имело значения, кто это был — их отец со своим ремнем или их дядя со своими кулаками после того, как этот ублюдок ушел, — Джоэл использовал свою физическую силу как буфер против обоих. Непобедимый? Нет. Но несокрушимый? Возможно. По крайней мере, Томми всегда так считал. Как бы близок он ни был к тому, чтобы сломаться под тяжестью горя после смерти Сары, Джоэл был силой, которая защищала и оберегала его. Томми, возможно, и получал случайные побои в детстве, но Джоэл ходил в школу с синяками, которые рвались и рвались, пока ему не приходилось носить куртки летом, чтобы скрыть маленькие пятна крови на рубашках из-за его преданности делу защиты сына. В глазах Томми Джоэл всегда был гигантом , независимо от возраста . Он был больше, чем кто-либо другой, кого он когда-либо встречал. «Сейчас ему хуже, потому что он без сознания. Но он всё ещё тот ​​же, каким бы больным он ни был. Он всё ещё Джоэл». Тесс выглядит так, будто пытается убедить в этом саму себя, но ей не хватает уверенности, когда она пытается утешить его, а может быть, и себя. Именно по этому признаку он понимает, что у Джоэла серьёзные проблемы. Тесс не из тех, кого легко вывести из равновесия или застать врасплох — она невозмутима. Надежная опора, как и его брат, и именно поэтому, как бы ни портились их отношения, у них всегда все получалось. Он полагал, что они будут вместе до конца своих дней, прежде чем она вернется в Мичиган. «Кого ты пытаешься убедить, меня или себя?» Он видит ее лицо в отражении дверей лифта, ее взгляд сужается, а изящная дуга бровей хмурится. Она собирается с силами, чтобы противостоять его неподобающему поведению, но, черт возьми, его брат выглядит так, будто находится на смертном одре, и его живот обжигает едкая боль, которая никак не связана с желчью, которую он только что изверг. Он зол,  ему больно, и он чертовски напуган. Поскольку он никогда не жил без своего старшего брата, даже живя в Вайоминге и получая от него лишь редкие сообщения, Джоэл всегда был где-то. Живой. «Я не прошу тебя смириться с этим, Томас, но я говорю тебе, что ты должен держать свой негатив при себе. У него его и так предостаточно». И он в этом уверен. Джоэл никогда не был оптимистом, он всегда находился где-то между реализмом и пессимизмом. Смертный приговор для тех, у кого мрачные перспективы или впереди долгий путь. Будучи военным медиком, он видел, как смерть раненых солдат приводила к ужасным последствиям, видел, как состояние тех, кто получил ранения при исполнении служебного долга, резко ухудшалось, когда они уже не могли поверить в жизнь — в выздоровление от травмы. Да, пусть он держит этот пугающий вихрь плохих мыслей при себе, если это означает, что то немногое, что осталось от его семьи, останется на земле. Встретившись с ней взглядом в их искаженных отражениях, он кивает. Его отчитали и поставили на место — как в старые добрые времена. «С кем я встречаюсь?» Должно быть, это кто-то достойный, раз Тесс отвлекает его от Джоэла, чтобы навестить его. Выскочив из лифта перед ним, когда тот остановился, она берет его за руку, предлагая подождать, затем смотрит в коридор и жестом приглашает пройти дальше, оставляя еще один его вопрос без ответа. Он мог бы перестать их спрашивать, но его жажда информации заставляет его продолжать говорить, несмотря на ее нежелание просто вывалить всю эту чушь. «Она, наверное, в комнате отдыха, но нам нужно держаться подальше от Шерил. Тебе нельзя находиться на этом этаже». Ему бы хотелось спросить, кто она, черт возьми, такая, но он  молчит и пытается сдержать остатки завтрака, когда проходит мимо таблички с надписью «онкология». Ему кажется, что он проходит мимо дурного предзнаменования, словно идет под лестницей или встречает черную кошку после полуночи. В голове зарождается множество новых вопросов, прежде чем он приходит в себя и дает Тесс шанс. Она не из тех, кто любит объясняться, скорее предпочитает показывать, чем рассказывать, несмотря на то, как прошло это утро, и он это знает — поэтому может проявить к ней снисхождение. Он просто не уверен, сколько сюрпризов его сердце сможет выдержать за один день или как долго он сможет терпеть. Ему уже кажется, что за последние несколько часов он постарел на десять лет. Всё пошло не так, как должно было. Приоткрыв дверь, ведущую в просторную комнату с большими окнами и несколькими серыми диванами, она впускает его. Следуя за ней, он наблюдает, как она неторопливо подходит к мальчику, который балансирует на спинке одного из ужасно жестких диванов, прислонившись к окну позади него. Ему хочется сказать ей, чтобы она убиралась отсюда подальше, чтобы была осторожнее, и это очень напоминает ему ситуацию с Джоэлом. С тех пор как он стал отцом, он все чаще сталкивается с подобными ситуациями. Многолетний опыт работы в строительстве дал ему представление о том, насколько ненадежными могут быть эти стеклянные панели, а год, проведенный в осознании драгоценной уязвимости родительства, помог ему понять, почему Джоэл такой, какой он есть. Он стал отцом еще до того, как их дети ушли, и теперь он это понимает. Она оживляется, заметив Тесс, и, неуклюже переваливаясь через подушки, резко дергается вперед. Его рука инстинктивно вытягивается, но Тесс успевает опередить его. «Он проснулся? Можно его увидеть?» На мгновение в ее взгляде появляется надежда, и ему становится немного жаль ее, когда Тесс качает головой, лицо ребенка заметно омрачается, а ее покрасневшие глаза выражают отчаяние. «Пока нет, может быть, сегодня вечером, если его выпишут из реанимации. Но я принесла тебе еду и развлечения». Поставив сумку на диван, когда девушка отвернулась, Тесс вздохнула и осторожно села под свою маленькую смотровую площадку. Она откинула голову назад, пытаясь встретиться с ней взглядом, но та избегала его. «Он не Джоэл, но он его родственник». Любопытство берет верх, и он видит, как на него скользят карие глаза, усталые и опухшие — как и большая часть ее лица. Он улыбается, или пытается, но это очень похоже на гримасу. Она очень молода и очень больна, миниатюрная копия его брата с ее бледным цветом лица и невесомой кожей. Он видит синева ее вен, пересекающихся под веками и на впадинах, и едва заметный проблеск бледной кожи головы, выглядывающий из ее баклажановой шапочки. «Элли, это брат Джоэла — Томми ». Ее любопытные, как у лани, глаза быстро сужаются до щелей, взгляд становится обвинительным. Словно звание брата автоматически сделало его объектом ее неприязни. «Разве ты не должен заниматься всякими хулиганскими штуками в горах Вайоминга или где-то ещё?» Брови взлетают вверх, рот слегка приоткрывается от шока. Черт возьми, —  подумал он с ошеломленным весельем, — совсем не этого он ожидал от такого крошечного создания. «Ну да, Джоэл не появился, и это заставило меня задуматься, может быть, мне стоит приехать сюда и убедиться, что старик не впал в маразм». Легкий укол, который ей не понравился, и он мгновенно понял, что оскорбления в адрес брата ни к чему хорошему не приведут. Если она еще сильнее прищурится, ее глаза просто закроются, и тогда она обожжет внутреннюю сторону век своим обжигающим взглядом презрения. Сейчас от него должны были бы остаться лишь пепел и уголь. «Я и не знал, что ты умеешь думать, Джоэл говорит, что ты идиот». Яркая насмешливая улыбка расплывается по его круглым щекам и сверкает белоснежными зубами, словно угроза, а бледные губы истончаются и трескаются. Бросив взгляд на Тесс, он заметил, что она с трудом сдерживает смех. Черт возьми, неудивительно, что ребенок ведет себя точно так же, как она. Такое ощущение, что они с Джоэлом сами придумали этот фильм с нуля, и , боже мой , разве это не пугает? Его поливает грязью какая-то девчонка, которую он совершенно не знает, но которая явно знакома с Джоэлом, а Тесс смеется? Что вообще происходит сегодня, и сможет ли он очнуться от этого ужасного калейдоскопа галлюцинаций? Возможно, Джоэл был прав, он до сих пор жалеет о том единственном случае, когда в подростковом возрасте принял ЛСД. Это единственное объяснение, которое приходит ему в голову, почему этот день принял такой резкий оборот. «Я уверена, что Джоэл говорит много неправды». Опять он говорит не то, и мысленно ругает себя за то, что не подумал, прежде чем говорить. Подставлять брата – это для него привычное дело, он делает это с самого детства, но это точно не добавит ему очков в её глазах. Лицо Элли дрожит и ожесточается, она вздрагивает от этого оскорбления. Это напоминает ему Джоэла. Его брат может сказать тысячу чертовых слов одним лишь выражением лица, резким и выразительным изменением черт. Ей он не очень нравится, и у него складывается ощущение, что она ему понадобится, потому что если Джоэл важен для неё, то, вероятно, она важна и для Джоэла. « Пошёл ты нахуй». Отвернувшись от него и демонстративно выпятив подбородок, она устремила взгляд на Тесс. «Я хочу видеть Джоэла прямо сейчас». Получив тот же ответ, что и раньше, она отвернулась от предложенной ей еды, снова свернулась калачиком и прижалась к окну. Взгляд скользит по маленькому кусочку Бостона, который ждет за стеклом, словно золотая рыбка, пойманная в аквариум. «Элли, ты либо съешь еду, которую я тебе принесла, либо вообще его не увидишь. Как только он переедет, я смогу отвезти тебя туда, но я не собираюсь таскать тебя с пустым желудком после того, как ты вчера чуть не упала в обморок, и Джоэл надерёт нам обоим задницу, если узнает, что ты ничего не ела с тех пор, как он был на операции». Она ещё сильнее подтягивает колени к груди и впивается подбородком в них. Ни малейшего намека на то, что Тесс когда-либо с ней разговаривала или что она хоть что-то слышала. Иногда Сара так себя вела со своим папой, когда была совсем маленькой и еще неразлучной с ним. Вся такая замкнутая и презрительная из-за того, что не может быть рядом с человеком, которого выбирает сама. «С ним всё будет в порядке». Он не уверен, что заставило его это сказать, потому что сам сейчас в это не верит, но слова вырываются прежде, чем он успевает остановиться. Успокаивает этого парня, который, судя по всему, заботится о своём брате и, очевидно, получает в ответ заботу о брате и Тесс. «Джоэл — упрямый старый мерзавец, и ничто никогда не могло его сломить». Дрожащий подбородок и расширенные ноздри выдают её, выдавая в ней молодую девушку. Она извергает яд, чтобы не заплакать. Он это понимает, у них с Джоэлом это общее. «Если Тесс говорит, что он не обрадуется тому, что ты не будешь есть, то, думаю, тебе стоит порадоваться, потому что ты только его напугаешь. Поверь мне, я за эти годы заставляла его делать это немало раз». Вытащив из сумки черный пластиковый контейнер, Тесс помахала им и пригласила сесть рядом. «Французские тосты, я знаю , ты их любишь». Одна тонкая нога опускается вниз, затем другая, когда она, уговаривая брата разочаровать или обеспокоить его, скользит на диван. Как и Сара, он думает с жгучей болью. После часа наблюдения за тем, как она ковыряется в остывающей еде, и после нескольких метких уколов, которые он более чем заслужил, оскорбив одного из двух её людей, он и Тесс неохотно уходят. В этот момент подходит медсестра и начинает их отчитывать за то, что они тайком провели его внутрь, а Тесс обещает вернуться позже, чтобы проведать её. Строгая, но не злая медсестра так сильно напоминает ему Марию, которая всего на несколько десятилетий старше, что он вынужден вспомнить, что обещал совершить эту поездку быстро — не позволить Джоэлю втянуть его в свои неприятности. Ничего быстрого не произойдет, он знает, что завтра не сядет на обратный рейс и не может обещать, что вернется домой, пока не сможет увидеть своего брата бодрствующим. Он ни за что на свете не смог бы жить спокойно, если бы оставил Джоэла здесь в таком состоянии. Они не спеша спускаются на два этажа ниже, на этот раз избегая лифта, чтобы оттянуть неизбежное, и задерживаются у двери, когда расстояние уже невелико. За этой дверью скрывается реальность, которой он боится, брат, которого он едва узнает. Вместо того чтобы противостоять своим страхам, как взрослый мужик, он позволяет своим мыслям возвращаться к девчонке, которая выглядит почти так же больной, как Джоэл, и говорит о нем так, будто знает его всю свою чертову жизнь. «Почему у меня такое чувство, будто я только что встретил чертового папу римского?» Или, может быть, кого-то, кто является для Джоэла чем-то настолько же святым, — человека, к которому относятся с таким же почтением. Они оба смотрят на медовый оттенок древесины двери, слишком боясь пока что вернуться внутрь. Избегать неизбежного. «Поздравляю». Она произнесла это безэмоционально, словно говоря, что на улице холодно посреди зимы. Смущенный, он засунул руки в карманы джинсовой куртки и, нервно переступая с ноги на ногу, посмотрел на нее. Когда она поднимает глаза, чтобы встретиться с его взглядом, она бросает ему ироничную улыбку и тихонько фыркает, и он думает, что это, пожалуй, самое близкое к смеху, что она может выдать, находясь так близко к его больному брату. «Это девочка. У тебя племянница». Она, не вставая с места, ворвалась в комнату, оставив его одного в коридоре наедине со своими мыслями. Это должно его удивить, повергнуть в шок и заставить задуматься о тысяче разных вещей, например, как, черт возьми, этому мальчишке удалось сломить своего брата настолько, чтобы он вообще признал ее, не говоря уже о том, чтобы заявить о ней как о своей. И, возможно, когда всё это наконец-то его настигнет, так оно и случится. Но сейчас? Нет, потому что именно так она и вела себя: торопливо задавала вопросы и постоянно беспокоилась о том, кто явно является её взрослым. Не говоря уже о том тревожном страхе в её глазах каждый раз, когда речь заходила о Джоэле. Это был ребёнок, который искал своего отца, но получил отказ от единственного человека, который мог бы всё исправить. Он уже достаточно насмотрелся на это на Сару, когда дядя Томми не справлялся, и теперь он видит это еще чаще на Бенни, когда тот начинает выбирать, кому из них больше нравится — ему или Марии. Племянница больна раком . Джоэл точно умеет выбирать. — Наблюдая за происходящим, дрожащими руками он с силой прочесывал волосы, вырывая несколько прядей, и, подпрыгивая на стуле и на соседнем, отказывался выходить из комнаты — боялся струсить, когда брату нужна была его помощь. Тесс тоже остается, кружит, как муха, и заставляет медицинский персонал действовать с предельной осторожностью, задавая вопросы по поводу каждой мелочи, которую они делают с его братом. Ему начали постепенно отменять седативные препараты некоторое время назад, и, как ему сказали, это удалось сделать при первых двух попытках полностью удалить дыхательную трубку, но Джоэл запаниковал, и его легкие его не послушали. Оба раза полный бардак, но по разным причинам. За последний час каждое движение его пальцев заставляло его подпрыгивать и дергаться, словно брат мог попытаться вырвать эту штуку из его чертовой глотки, если он посмеет моргнуть или отвести взгляд. Этого не произошло, и, пока команда работает над ним, он вяло и бессвязно качает головой, понимая, что Джоэл слишком невменяем для такой агрессии или координации. Слишком слаб и находится под воздействием наркотиков. Когда его глаза приоткрываются в узкие щели, позволяющие едва разглядеть радужку, и начинают возникать вопросы, он наклоняется ближе, сильнее, чем прежде, упирается локтями в бедра, чтобы сосредоточиться на испытываемом дискомфорте. Они разговаривают с Джоэлом очень медленно и осторожно, но он понимает, что ничего не усваивает. Шагая взад-вперед, Тесс замедляет шаг, заглядывая им через плечо, скрестив руки на груди, ее пальцы вцепились в свободную ткань, свисающую с ее фигуры; фланелевая рубашка Джоэла оказалась ей слишком велика. У неё широко раскрыты глаза, и она странно неуверена в себе. Он никогда раньше не видел Тесс такой, никогда не видел ее иначе, чем уверенной и требовательной, женщиной, которая знает, что происходит и что делать дальше. Когда Джоэл приходит в себя, его пальцы сжимаются и напрягаются на тончайшем трикотаже больничного одеяла — нервный тик, который он узнает, тик, который преследует Джоэла всю его чертову жизнь. Когда медицинская бригада собралась у изголовья его кровати, он рискует подвинуть стул достаточно близко, чтобы протянуть руку и взять руку, которая теперь быстро напрягается от нарастающего беспокойства, пока Джоэл моргает, а его рот двигается вокруг трубки в пищеводе. Томми несколько раз проводил интубацию в полевых условиях, но никогда раньше не был свидетелем извлечения катетера, несмотря на то, что сам имел соответствующую подготовку. Теперь, когда прошло более двадцати лет, эти знания устарели. Одной рукой он сжимает предплечье Джоэла, а другой крепко обхватывает прохладную ладонь, которая уже не такая мозолистая, какой должна быть, и начинает говорить. Открывает рот и решает прямо сейчас сказать брату, что ему нужно взять себя в руки, потому что он чертовски зол на того, кто пытался держать все это в себе. То, что он оставил его в стороне от чего-то настолько чертовски важного, когда он сам чертовски важен. «Дыши, старый хрен». Несколько человек, пытавшихся им помочь, удивлённо посмотрели на него, но ему было наплевать. Это их язык любви, и так было всегда. «Мне нужно кое-что тебе сказать, и для этого ты должен быть бодр и дышать, так что никаких драк и никакого удушья». Пальцы Джоэла немного шевелятся в его крепкой хватке, а затем обвиваются вокруг его пальцев в слабой хватке, сжимая их одним дрожащим движением. Этого достаточно, чтобы на глаза навернулись первые слезы, которые он сдерживал с тех пор, как зашел в тот грязный вафельный ресторанчик, куда он больше никогда не хочет заходить. Кадык Джоэла подрагивает, а грудь дергается, он понимает, что Джоэл немного сопротивляется интубации, испытывает дискомфорт. « Спокойно , старший брат. Они вытащат его, если ты сможешь собраться с духом». Сжатие становится ритмичным, словно он черпает утешение в руке Томми, и когда Тесс садится рядом с ним, касаясь пальцами согнутого колена Джоэла, она тоже его успокаивает. «Всё в порядке, Техас. Просто сосредоточься на поступающем воздухе». Пока подсчитывают и отслеживают дыхание его брата, изучают его , кажется, все остальные в комнате замолкают. Ни одного вдоха или выдоха не слышно, все взгляды устремлены на аппарат, который дышит за Джоэла с тех пор, как он потерял сознание более двух дней назад. Он чего-то ждал и наблюдал, сам не зная чего, но вдруг послышался шум и какое-то шевеление, тихое шипение, что-то изменилось, и начался очередной раунд пристального взгляда. «Сейчас его постепенно отключают от кислорода, ждут, пока аппарат зафиксирует изменение в его дыхании, которое будет означать, что он пытается вдохнуть воздух самостоятельно». Дрожащей улыбкой он посмотрел на медсестру, которая любезно объяснила ему ситуацию, явно заметив его замешательство, и снова стал наблюдать за медленным подъемом и опусканием грудной клетки Джоэла, словно это было самое важное на свете. Он и не знал, что там можно читать такую ​​чушь; посреди пустыни у них не было ничего настолько навороченного, и хотя у него было медицинское образование, оно было до ужаса примитивным по сравнению с работой врача или медсестры. Грудь Джоэла несколько раз замирает, дыхание прерывается с тревогой, от которой у него переворачивается желудок, и слеза скатывается с его ресниц. Соленый привкус медленно и прохладно оседает, застревая в волосах бороды, когда он отказывается отпустить брата, чтобы вытереть слезу. Он много плакал во взрослом возрасте, и ему этого не стыдно. Он рыдал как ребенок, когда его сын, шумя и буйствуя, появился на свет, рыдал и умолял, когда его племянница покинула этот мир, и оплакивал друзей, которых забрала вспышка и взрыв в пустыне, которую они так и не покинули, оставив после себя кровь, от которой, как ему кажется, он никогда не сможет избавиться. Слезы — не чуждые нам вещи; они — старые друзья. « С тобой всё в порядке ». Эти слова Джоэл говорил ему миллион раз, по миллиону разных причин и миллион раз разными способами, с самого детства. С разбитыми коленями и сломанными локтями, он был в порядке. Синяки под глазами и окровавленный нос – с ним все было в порядке. Боевые раны, которые можно было только почувствовать, но не увидеть, — Джоэл заботился о том, чтобы с ним все было в порядке,  даже когда сам не мог в это поверить. Он отплатил Саре тем же, чем мог, когда она их покинула, и сделает это снова сейчас. Ему подключают назальный CPAP-аппарат для дополнительной подачи кислорода, отсоединяют мундштук от аппарата и вводят какой-то катетер в дыхательные пути, из-за чего у него сильно сводит грудь, пока он борется с изменением потока воздуха, его лицо искажается в ужасную гримасу, у него течет из носа и слезятся глаза. «Я ворвался в ваш дом. Тесс направила на меня пистолет. Я встретил Элли». Он быстро перечисляет основные события сегодняшнего дня, надеясь, что что-нибудь из этого шокирует его настолько, чтобы отвлечь от того, что, должно быть, было ужасным опытом. Это бесполезно, он ничего не слышит из-за паники, вызванной нехваткой воздуха, и по мере того, как одеяла сползают всё ниже, Томми вынужден с трудом переводить взгляд с их сцепленных рук. Тесс была права. Он слишком худой, слишком бледный, совсем не похож на Джоэла, и всё это демонстрируется сквозь провода и мониторы, которые только ухудшают качество изображения. Его глаза не отрываются, когда трубку официально удаляют во второй раз, и комнату наполняют звуки отсасывания и спокойные указания, гул аппарата CPAP наполняет его уши, словно белый шум, а мониторы пищат и воют, отражая меняющиеся показатели Джоэла. Хор паники, надежды и боли. Тесс сказала, что в прошлый раз им удалось вытащить трубку, но пришлось провести повторную интубацию, потому что Джоэл не мог достаточно хорошо выйти из состояния седации, чтобы сосредоточиться на дыхании, и его легкие начали уставать, уровень кислорода падал, поскольку они не справлялись с нагрузкой. Тогда он продержался десять минут, а теперь они ждут, чтобы посмотреть, продержится ли он дольше. «Что будет, если эта попытка провалится, если он не сможет дышать без этого?» Медсестра, которая любезно рассказала ему о том, что они делают, — молодой человек, который, судя по мешкам под глазами, выглядит так, будто провел в больнице третий день в стационаре, и на этот раз он настороженно оглядывается на Томми. Ничего такого, что ему бы понравилось. Он чувствует, как рука Тесс ложится ему на плечо, а ногти впиваются в кожу, но ему нужно знать, с чем он здесь столкнулся. К чему ему следует готовиться. «Это зависит от того, что будет прописано в его завещании, и от того, кто будет иметь доверенность». Он не думает, что у Джоэла есть две вещи. Он ближайший родственник, но он понятия не имеет, что делать, если его не смогут отключить от аппарата искусственной вентиляции легких. Можно ли так жить дальше? Должно быть, можно, ведь есть люди, которые живут с трахеостомой, он это видел. «Это разговор на потом, Томми». Негатив, успокойся. Именно это ему говорит Тесс. Сдерживая эмоции, пряча их где-то там, где кажется, что вот-вот лопнет, он прикусывает язык и крепче сжимает Джоэла. Как ребёнок, боящийся потерять родителей в толпе. Судороги грудной клетки Джоэла замедляются, его живот перестает втягиваться и наполняться паническими дрожями, когда он пытается сделать следующий вдох; страх постепенно утихает, он успокаивается, и часть проводов убирают от него. Он все еще тяжело дышит и хрипит, дышит поверхностно, но уже не так сильно задыхается. Это, безусловно, хорошо, что он больше не в отчаянии, как это было вначале. Половина собравшейся вокруг группы разошлась, и остались только двое, чтобы внимательно наблюдать. Он снова подвинулся, подвинул свой стул еще ближе, пока не оказался рядом с подпираемой головой Джоэла, кровать была поднята, чтобы приподнять его. Его руки до сих пор не отрываются от их хватки. Тесс отходит от него и садится на край кровати, на которой он не сидит, и находит свободной руку Джоэла. Люди, вот что у него есть. Люди, которые не хотят его отпускать. «Я на тебя в ярости, чертовски взбешен тем, что ты решил держать все это в себе. Как будто я тебе, блин, не родной». Джоэл, небрежно поправляя маску на носу, наклоняет голову к себе, но его стеклянные карие глаза, всегда полные того же тепла, что когда-то были в глазах его матери, приоткрыты и смотрят на него в ответ. Возможно, они немного рассеяны и излучают сильную боль, но это его брат смотрит на него, узнавая его. Он произносит его имя, не издавая ни звука, но слышит его громко и чертовски отчетливо. «Да, ты, тупоголовый ублюдок, я прилетел сюда, чтобы застать тебя за тем, как ты вовсю дремлешь». Он снова улыбается, но улыбка кажется искажённой — треснутой, как дорогой фарфор. По крайней мере, мне так кажется. Черт возьми, его брат проснулся и дышит.  Взгляд, полный привычного неодобрения, впервые за двенадцать часов вызвал у него расслабление в животе. Он никогда еще не был так рад, что каким-то образом разозлил брата. – Просыпаться тяжело. Всё расплывчато, ему кажется, что он спросил, где, чёрт возьми, он находится, и он долгое время ничего не может вспомнить, но точно знает, что видел своего брата и Тесс. Он дезориентирован и растерян, но всё начинает вставать на свои места. Томми здесь быть не должно, поэтому первые несколько раз, когда он его видит, он не уверен, что тот настоящий. Но когда он зовет его, опасаясь, что тот куда-то ушел и бросил его, его лицо всегда появляется в поле зрения, независимо от того, в какой части комнаты он смотрит. Ему требуется некоторое время, чтобы рассеялась часть тумана и к нему начало возвращаться сознание, но это происходит медленно, плотными мгновениями, словно он загустел от старого, застывшего масла. Когда его мысли перестают быть обременительными, а взгляд может сфокусироваться, он замечает, что одного очень важного человека нет рядом, и его крики о Томми превращаются в нервный шепот о Элли. Тесс сообщает ему об этом, так как его нужно перевезти первым, но он долгое время не понимает, что это значит, и поэтому продолжает искать ее, отчаянно похлопывая руками и издавая свистящий, молящий облегчении голос. Сырой и раздраженный. После того как Тесс успокаивает его, он снова засыпает в одном месте, но просыпается в другом, с ясной головой и тяжестью в теле, с грудью, набитой свинцовыми грузами, от которых легкие ощущаются как синяки. Пытаясь прочистить горло, он издает звук, больше похожий на полоскание, и это вызывает внезапную, мучительную боль в нижней части пищевода. Подняв руку, чтобы потереть раздражение изнутри, он неуклюже пытается что-то сделать, но рука застревает на пути, когда ей что-то мешает. Онемевшие пальцы касаются колючей шерсти и потрепанных краев. «С тех пор, как тебя положили на операцию, она была в ужасном состоянии, мы не могли её удержать, как только тебя выписали из реанимации». И действительно, когда он, хрипло кряхтя, опустил подбородок, он увидел Элли, прижавшуюся к его груди, её лоб и нос были вдавлены в рёбра, куда она умудрилась проползти под его рукой. Она была без сознания, из-за свистящего носа, вызванного нарушением проходимости дыхательных путей вследствие выбранного ею положения. Это объясняет, почему дополнительный вес вызывал у него ощущение неустойчивости. Облизывая губы и пытаясь сдержать боль, застрявшую между голосовыми связками, он пытается подобрать слова, но из него вырывается лишь хриплый шепот, который звучит искаженно даже для его собственных ушей. Тесс появляется прямо перед ним после неудачной попытки спросить, что, черт возьми, случилось, и прижимает соломинку к его рту с таким выражением лица, которое говорит ему либо проглотить свою гордость, либо проглотить несколько зубов, когда они упадут на ее кулак. Он благоразумно делает несколько глотков теплой воды, которая лишь немного успокаивает жгучую боль в горле. После этого ему потребовалось еще несколько попыток, чтобы наладить свой голос, но в конце концов он это сделал, и первый же заданный им вопрос вызвал у него крайне раздраженный взгляд. «Ты в порядке?» Он видит фиолетовые синяки, выделяющиеся на фоне зеленоватого цвета, вызванного недосыпанием, и линии беспокойства и стресса, расходящиеся, словно осколки молнии, рядом с ее глазами, которые обычно не так заметны. Обычно это смех и раздражение, два ее фирменных выражения лица, оставляющие свой след на ее коже. И он их любит. А вот эти? Не так сильно, особенно когда они заслужили, сидя в этой больнице и присматривая за ним. «Я, блин, в полном порядке, здоровяк. А ты, однако, до смерти напугал всех нас». Он почти ничего не помнит, только то, как находился в операционной, где ему велели считать овец или что-то в этом роде, затем мельком увидел обеспокоенные лица и почувствовал, будто его душат. Фантомная паника от невозможности дышать всё ещё преследует его, когда он вспоминает мимолетный ужас, который он испытал. Но она там уже была. И Томми тоже. Ебать. «Томми?» Она кивает, на ее лице читается: « Я же говорила!» , и, честно говоря, немного самодовольно. Она знала, что его брат рано или поздно выйдет из себя, однажды уже поднимала этот вопрос, но он не хотел этого слышать.  Наверное, все дело было в том, что я пропустил день рождения Бенни. «Кстати, он никуда не ушёл. Он уснул вскоре после того, как она устроилась у тебя в постели». Кивнув головой, она указывает ему на другую сторону комнаты, где Томми спит так же крепко, как и Элли. Скрестив руки, запрокинув голову и широко раскрыв рот, он тихонько похрапывает. Так что его чертовски злой вид не был плодом его бурной фантазии, вызванной наркозом или бредом, которые развились в его мозге во время кислородного голодания. «Разозлилась?» На этот раз она разразилась смехом, который звучал болезненно, резко и неприятно — безрадостно и невесело. «Это еще мягко сказано, и для меня, и для него». Он это видит, чувствует, как в ее взгляде кипит мысль, даже когда она возится с его носовой канюлей и проводит рукой по плечу Элли. Забота о Томми должна была быть его работой, а не ее. Но он сделал это её собственностью.  «Прости». Ее взгляд снова скользнул к нему, и она покачала головой. «Не извиняйся, просто будь здесь. Мы могли бы сегодня обсудить твои пожелания относительно медицинского вмешательства, Джоэл». И она знает, что его желание на это ограничено. Он бы оставил ее наедине с последствиями смерти Томми и, вполне возможно, со своей собственной. Из-за этого липкий, твердый тракт его трахеи кажется более вязким и плотным. Его рука, лежащая на голове Элли, мягко касается округлости ее черепа, а свободной рукой он берет Тесс за руку. « Прости». Он постарается выразить свои чувства как можно яснее и искреннее. Он говорил это искренне, он не хотел сваливать все это на нее, но он это сделал, и это его собственная вина. Она крепко сжимает его руку, но тут же отпускает её, и та падает ему на щеку. Пальцы раздвигаются, чтобы удержать его голову, а она прижимает свой лоб к его лбу так же, как он делал это до того, как всё пошло наперекосяк. «Я вернулась в Бостон ради тебя, поэтому мне нужна твоя помощь — одна чертова услуга , Джоэл, — и ты не умрешь». В ее глазах сверкают бриллианты страха, и они, словно переливающиеся жемчужины, падают по щеке, отражая призмы света, льющегося из окна. И когда она прижимает свои губы к его, он чувствует вкус печали, которая пронизывает их губы. Она думала, что он практически мертв, что он не вернется после операции. Может, и не все время, но такая мысль приходила ей в голову. Переместив руку, он провел ею по ее бедру и прижался к ней. С ней. Скрепя сердце, он прерывает поцелуй, его легкие кричат, требуя дышать .  Она усмехается, когда он делает глубокий вдох и откидывается назад, приподнимаясь и отстраняясь, пытаясь удержать ее. «Я пойду возьму еды. Элли уже несколько дней ничего существенного не ела, а тебе тоже нужно поесть. Постарайся не сделать ничего глупого, пока меня нет?» Он, не задумываясь, жестом указал на ее грудь, наблюдая, как она крепко зажмуривает глаза и бледнеет. «Клянусь сердцем и надеюсь умереть» — это было его неизменное обещание, которое он всегда давал ей, а также обещание «клянусь своей жизнью». После этого ему, возможно, понадобится раздобыть новый материал. «Единственное, на что тебе лучше надеяться, это что Томми не задушит тебя, пока меня не будет». Проследив за её взглядом, он видит, что его младший брат молча наблюдает за ними, на его лице читается хрупкое спокойствие. «Никаких обещаний», — сухо отвечает Томми, и в ответ на это дерзкое замечание он показывает средний палец. Тесс выбежала за дверь, прежде чем он успел что-либо сказать или, скажем так, жестикулировать своим изуродованным горлом. Мягкое прикоснование заставляет Элли извиваться и бормотать что-то себе под нос, её тело невероятно прижимается к нему. «Сара была таким же прилипчивым ребёнком, меня не должно удивлять, что ты умудрился найти ещё одного». Отвернувшись от крепко спящей рядом с ним девочки, он встречается взглядом с Томми. Они долго и упорно молчат, не зная, что сказать. « Всё в порядке?» Голос хриплый и тонкий, скорее похож на порывистый вздох, чем на настоящий голос, но от него его братья ужасно съеживаются. Он быстро прячет его, проводя ладонями по лицу, пока его плечи неровно поднимаются и опускаются. Не в порядке. «Почему?» Когда Томми снова поднимает лицо, он не пытается скрыть мокрые следы, оставляющие яркие полосы на его лице, он просто выглядит чертовски растерянным, и это словно приливная волна стирает кожу внутри его ребер. Это постепенно разрушает ту часть его самого, которая должна была защитить брата от боли, которую он открыто носит. «Это несправедливо — ты скрываешь это дерьмо, Джоэл. Мама так сделала, и мы нашли её мёртвой, после того как несколько дней не получали от неё вестей дольше обычного». Он не хотел стать жертвой обстоятельств, которые мог бы обнаружить его брат. Кто-нибудь другой пришёл бы искать его тушу ещё до того, как Томми сюда добрался. У него было время подумать об этом, осмыслить травму, которую он пережил, узнав, что их мамы уже давно нет, после того как она молчала слишком много дней. В тот момент они почти не разговаривали, но она приходила, прося денег. Обычно это происходило, когда заканчивался алкоголь и деньги. Как выяснилось, она напилась до беспамятства, что привело к циррозу печени и стало причиной ее смерти. Они понятия не имели. «Я пришел сюда, чтобы спросить тебя, почему, черт возьми, ты не можешь быть в жизни моего сына так же, как я был в жизни Сары. Я думал, ты ненавидишь меня за то, что у меня есть семья». Он не мог бы — и не стал бы, даже если бы захотел, и он действительно думает, что так было бы проще. Он очень боялся увидеть этого мальчика и обнаружить Сару со знакомыми жесткими кудрями и глубоким смуглым цветом кожи, но никакой ненависти не было. Страх – да. Но он собирался подавиться этим, заставить его занять второе место, потому что он чертовски счастлив, что Томми нашел себе любимую жену и получил в подарок ребенка, которого он заслуживает. Томми — полный идиот, но он был чертовски хорошим дядей и всегда знал, что будет хорошим отцом. Он совсем не похож на их папу, и он даже лучше него. «Я знаю, когда я уехал на запад, мы были не в лучшем положении, но я не думал, что ты так поступишь. Нельзя просто тихо умереть и назвать это добротой». В словах Томми слышится дрожь, сдавленный всхлип, который он вполне может сдержать. «Не… умираю». Еще одна бесполезная попытка прокашляться вызывает дрожь в горле Элли, и он крепче сжимает руку, лежащую на ней, чтобы успокоить ее беспокойные движения. Он готов поспорить, что она спит примерно столько же, сколько Тесс. «Просто подбирает бездомных и долго спит, да?» Это гневный сарказм и настоящий вопрос, объединенные в одно очень эмоциональное высказывание. И хотя он много шутил с Элли о том, как дрессирует её, чтобы она вела себя как собака, он видит её совсем иначе. Она не какая-то грязная девчонка, которую он подобрал из канавы из жалости. Иногда, когда он готов всерьез задуматься, ему кажется, что, возможно, им было суждено оказаться здесь, в этом месте, вместе. Элли — Боже, она где-то внутри этого изуродованного, израненного существа, которое он называет сердцем, прямо рядом с Сарой. Он знает это до глубины души, просто не мог этого признать. Потому что реальность такова, что он может потерять еще одного ребенка, и после первой потери ему было очень тяжело. Он не переживёт и секунды. «Не бездомная». Крепко зажмурив глаза, он медленно и глубоко дышит, тщательно обдумывая слова, прежде чем вдохнуть в них жизнь. «Она…» Боже, она важнее, чем просто ребенок, о котором он заботится. Его рука дрожит, когда он прижимает большой и указательный палец к переносице. И он чувствует, как слеза стекает по его виску к уху. «Она твоя». И, чёрт возьми, услышав это вслух, он просто теряет контроль над собой. Истина этих двух слов — как ледяная ванна. «Я не думал, что она может быть чьей-то другой, учитывая, как она тебя защищает». Повернув голову, он глазами умоляет Томми понять, насколько серьезны его намерения. Это не шутка. Ему кажется, что всё его существо, и в физическом, и в переносном смысле, пропустили через мясорубку. С него содрали кожу насквозь, и если он не будет осторожен, стервятники обглодают его кости дочиста. Подпитываясь чувством утраты и тревоги. «Знаю, брат. Я примерно так и предполагал после знакомства с ней, но потом она ворвалась сюда и свернулась, как оригами, чтобы подобраться к тебе как можно ближе, и я понял». У нее действительно заболит шея от того, что она будет спать в таком скрученном положении. У него просто нет ни духа, ни желания расставаться с ней. «Я всё ещё злюсь». И он этого заслуживает, он с этим смирился. «Мне всё ещё чертовски больно». С этим он не совсем смирился. «И я в ужасе». Потому что долгое время они были единственной семьёй друг для друга. В некотором смысле, они всё ещё существуют. Нет никакого расширенного родословного древа, нет ни двоюродных братьев и сестер, ни тетей, ни дядей. Все они ушли из жизни, за исключением семьи, которую они выбрали или создали, остались только они. «Но я хотел бы познакомиться с ней, и я хотел бы, чтобы ты познакомился с Бенни». Глубокий вздох вырывается из груди брата, когда он снова откидывается на подушки. «Мария приедет сюда завтра, и мы ненадолго задержимся». Он пытается возразить, выдавливает несколько сбивчивых слов, прежде чем его заставляют замолчать. «Обсуждать нечего. За ранчо присматривают, они летят самолетом, и тебе придется, блядь, разбираться со всем этим». Все то дерьмо, которого он пытался избежать, а оно все равно происходит. Томми нужно вернуться домой, а не наблюдать, как он медленно угасает. «Иди домой». Глаза Томми потускнели, брови опустились, всё его тело напряглось. «Пошёл ты нахуй, я здесь, нравится тебе это или нет, придурок. Ты не имеешь права говорить мне, чтобы я уходил». Это не то, чего он хочет. Томми хорошо себя показал в Вайоминге. Но он кивает в знак согласия, потому что солгал бы, если бы сказал, что не скучает по лицу своего брата. Даже когда кажется, что он чертовски зол на него, приятно видеть сразу столько его людей. «Скажи мне…» — Взглянув на подвесной потолок и пыльную плитку, он, собрав последние остатки воли, начинает мучить себя, — «…о Бенни». Это, кажется, рассеивает часть напряжения, витавшего в воздухе. У Томми изогнулись губы, и он, крепко прижимая к себе собственного ребенка, слушал, как его брат с гордостью рассказывал о сыне. Глава 6 : В этих объятиях тебе место Краткое содержание: «Я хочу официально переехать к вам». Это… совсем не то, чего он ожидал. Ошеломлённый, он с трудом сглатывает и ждёт, что она продолжит, но после этого она не произносит ни слова. Она ждёт, когда он скажет ей «да» или «нет»; он вздрагивает. Тесс хочет, чтобы он позволил ей переехать к нему. «Ты же и так спишь здесь шесть ночей в неделю, так что можешь сэкономить на аренде и жить со мной в согласии». Он старается говорить непринужденно и шутливо, боясь отпугнуть ее, если слишком уж категорично скажет «да». Если она сейчас бежит обратно в Мичиган, это может его окончательно погубить. Он велел ей уйти, пытался держаться от нее подальше, и у него ужасно плохо получалось защищать ее от своей чуши — он устал бороться с этим, когда ему больше хочется смириться. Было бы здорово, если бы она осталась здесь навсегда, особенно теперь, когда он знает, что она вернется за ними. Примечания: Привет, здравствуйте. Клянусь, я не забросила этот фанфик. Подготовка заключительной части этой истории сбивает меня с толку, и хотя план был составлен с самого начала, я вношу изменения, потому что не знаю, как ему следовать. Основные сюжетные линии остались прежними, но порядок событий — не совсем. В общем, эта глава немного легче, потому что им нужен небольшой перерыв, но это я, так что — возможно, к этому стоит отнестись с долей скептицизма. Пожалуйста, всегда обращайте внимание на теги, указанные в этом произведении. Наслаждаться! ( Дополнительные примечания см. в конце главы .) Текст главы Сейчас здесь тихо, потому что на одной этаже с ней находится меньше пациентов. Джоэла больше нет, а старик Андерсон умер, находясь на стадии восстановления после операции, от сердечного приступа, который не удалось вылечить никакими реанимационными мероприятиями. Она и представить себе не могла, насколько жестоким может быть непрямой массаж сердца, пока не выглянула из-за угла и не увидела, как вся его грудная клетка, казалось, провалилась внутрь, а живот выпятился наружу. Звук ломающихся у него рёбер был настолько громким, что его было слышно в коридоре, глухой хруст, от которого её вырвало на пол, прежде чем она успела вернуться в свою комнату, и Шерил разозлилась, узнав, что та шпионила за ней, когда застала её плачущей над лужей рвоты. Это был не лучший её момент, жгучее чувство стыда всё ещё заставляло её опасаться выходить из комнаты. Вскоре после смерти Андерсона Флоренс вернулась домой, чтобы побыть со своими детьми. Ее перевели в хоспис, но Марлон клянется , что это не значит, что она умирает, а просто чтобы облегчить бремя ухода за ней и позволить ей чувствовать себя комфортно дома. Она хочет ему верить, но люди всегда умели ей лгать, либо чтобы задеть её чувства, либо чтобы пощадить их, но всё же они лгут. Сейчас в палате находятся только она и еще два человека, и у всех них есть компания , которая не дает им скучать. Не она. Она была одинока с незапамятных времен; Райли был единственным человеком, который у нее когда-либо был, и в итоге она стала такой же, как ее мать. Погиб из-за неё. Когда ей очень одиноко или особенно жалко, она задается вопросом, случится ли это и с Джоэлом. Не настигнет ли его проклятие, которое преследует ее, похищая любого, кто осмеливается заботиться о ней, словно мрачный жнец, потому что она уверена, что ему, по крайней мере, не все равно. Он ведет себя соответственно, и говорит это вслух, так что если она будет цепляться за это как за истину, то кто знает.  Приятно хотя бы ненадолго представить, что кому-то может быть не всё равно, жива она или мертва. Она очень надеется, что это не очередная ложь. «Подвинься, сестрёнка». Подняв голову от удивления и напрягая мышцы, она видит, как Тесс машет рукой, делая то, что Джоэл назвал бы «подвинчивающимся» движением, стоя над ней. Сдвинув ягодицы в сторону, подальше от центра дивана, чтобы Тесс могла сесть рядом, она вопросительно наблюдает за ней. Сегодня здесь никого не должно было быть; она рассчитывала, что день будет тихим и одиноким . Но Тесс незаметно подкралась к ней, пока та была заперта в собственных мыслях, составляя себе компанию в тишине, которая казалась ей клаустрофобной с тех пор, как Джоэл впервые вернулся домой, и отвлекаясь на подсчет потолочных плиток. Ее жалостливые размышления в одиночестве были настолько громкими, что она не услышала, как вошла Тесс, а ее каблуки отчетливо цокали по натертому линолеуму.  Она с самого утра поняла, что день будет ужасным, когда проснулась и обнаружила, что по боку, словно муравьи, уже ползет новая сыпь. А поскольку сегодня у нее назначена встреча, было очевидно, что все будет просто кошмарно. Погружение в уныние было самым простым способом скоротать время, но теперь, когда Тесс здесь, она подавляет в себе все мрачное и запутанное. В том числе и страх, засевший у нее в животе, и напряженное ожидание появления на пороге кабинета онколога, которое заставляло ее нервничать. Решив, что ей стоит воспользоваться тем, что у нее появился кто-то, кого можно побеспокоить, она использует Тесс в качестве отвлекающего фактора и присматривается к тому, что та делает. Ей хотелось бы знать, почему она здесь и где все остальные, включая Джоэла. Они начали встречаться с ней попарно, даже однажды взяли с собой жену Томми для короткой беседы , которая прошла великолепно — эта чертовски любопытная юристка обменялась слишком многозначительными взглядами с Джоэлом, после того как разглядела в ней потенциальную зацепку. Мария ничего о ней не знает и ненавидит то, что у неё было много верных предположений. Ей не нравится, когда её легко понять, это заставляет её чувствовать себя уязвимой — беззащитной. «Где Джоэл?» — Тесс сухо, но с улыбкой смотрит на нее, доставая несколько папок из потертой сумки и кладя их на подушку между ними. Затем на подлокотнике дивана лежит блокнот, а Тесс по привычке дважды щелкает ручкой, прежде чем положить его. «Томми держит меня в плену дома. Завтра он приедет, чтобы начать химиотерапию, а потом, как и обещал, проведет с тобой большую часть дня , ты же знаешь, что так и будет». Да, она знает, просто иногда ей нужно об этом напоминать, чтобы ее глупый мозг не убедил ее, что о ней забыли, как это было меньше пяти минут назад. Ей становится легче на душе от одной только мысли, что он вернется; она чувствует себя менее защищенной , словно ее выгнали из очередного приемного дома и оставили заново приспосабливаться к новой обстановке с новыми правилами и новыми родителями. Бесполезно кивая, она использует уголок пластыря с Губкой Бобом, которым заклеен кончик пальца, чтобы поправить торчащую нитку на спортивных штанах, при этом уголок цепляется и тянет светло-серую ткань. «Почему ты здесь? Тебе тоже угрожали пленением?» Осторожно она смотрит на Тесс, украдкой поглядывая на ее лицо, чтобы понять, в каком она настроении — старая привычка, оставшаяся от слишком многих ситуаций, когда она оказывалась в стрессовом состоянии. Она вроде бы понимает, почему Джоэл рядом и почему он постоянно возвращается, рак может к этому привести, и у нее есть надежда, что, возможно, он рядом не только из жалости, но Тесс не понимает. Джоэл больше не восстанавливается после операции, его выписали из больницы более двух недель назад, и ей больше не нужно за ним присматривать. Он сам проверяет, как у нее дела, удобно устроившись на диване, благодаря потрепанному планшету, которым ей разрешила пользоваться Тесс. Она уже взрослая, она справится и без него, когда ему будет слишком плохо, чтобы приехать в гости, Тесс не нужно тратить здесь время. Больница совсем не такая страшная, как то время, когда она и Райли жили на складе у причала. Это было ужасно. «Одна птичка нам намёкнула, что у тебя сегодня приём у онколога». Она вздрогнула, её взгляд снова упал на спортивные штаны, в горле перехватило дыхание. Она видится с ним и в другие дни, иногда он обновляет ее план ухода или «заходит», чтобы проведать ее, но в дни визитов к врачу ей приходится оставаться с ним взаперти в своей комнате. То, чего она бы точно не стала делать. «Какого хрена это имеет значение?» Скрестив руки, она выпятила подбородок и сердито посмотрела на него. Тесс не поддается на провокацию и начинает писать дату вверху пустой страницы, которую она открыла в блокноте. Вверху указываются полное имя и дата рождения Элли, а ниже — ее диагноз и текущий план лечения в виде списка. Хм. Что за хрень? «Ваш социальный работник не был на приеме с момента вашего поступления». Она все еще пишет, когда наконец отвечает, ее ручка быстро царапает, записывая факты о ее состоянии здоровья, словно ее кратко излагают в виде мельчайших, легко усваиваемых сведений. Да уж, её социальный работник ещё не приходил, она почти не видит эту женщину. Джина её терпеть не может, и, учитывая, что она буквально всё время сидит взаперти в этих четырёх стенах, она не представляет угрозы побега. Больница бы сообщила о ней, если бы она сбежала, а она сейчас этого почти не делает. Ходить пешком и так непросто, а бегать — это несбыточная мечта. Находясь здесь, ее легче игнорировать, поэтому ее социальный работник заходила к ней всего дважды на несколько минут, а она находится здесь уже четыре месяца. Щелкнув ручкой, Тесс кладет ее на заполненный лист бумаги, после чего поворачивается к ней. «У вас должен быть представитель и наблюдение со стороны врача, кто-то, кто будет отстаивать ваши интересы». Взгляд, полный пронзительности, и многозначительное движение бровей заставляют её съежиться на диване, кожа снова заливается румянцем от смущения, а воспоминание о том, как она обрызгала коридор рвотой, заставляет её сморщить нос. Да уж. Раньше никому не было дела до всего этого, почему же им должно быть не все равно сейчас, и почему именно Тесс?  «Я не ваш подопечный, я прекрасно справляюсь и сам». Ложь, наглая, чертова ложь. Если бы она была в порядке сама, то не скучала бы по Джоэлу так сильно, словно потеряла конечность, и кошмары, которые прекратились, когда он жил в трех домах от нее, не не давали бы ей спать всю ночь, а вялое лицо Райли преследовало бы ее до самого рассвета, пока дрожь не утихнет. Она не знает, кто такой Джоэл, он просто Джоэл, и он помогает ей не залезать в тот затхлый подвал у Квонгов. Ему не всё равно, — слабо напоминает она себе. «Как бы то ни было, я здесь, чтобы принять эту эстафету, и не из милосердия». Ее голос тверд, но лицо Тесс смягчается, когда она достает из сумки очередной выпуск Savage Starlight с насмешливой улыбкой, размахивая им туда-сюда. Спустив ноги с края подушки, она бросилась к глянцевым страницам, но их выдернули из ее рук. Она раздраженно зарычала, не желая связываться с доктором Даниэлой Стар. «Что за хрень, чувак. Дай мне». Щелкнув пальцами, словно клешнями краба, она бросает на нее испепеляющий взгляд, когда Тесс отрицательно мурлычет, и тщательно оценивает ее, прежде чем отдать комикс. Она терпеть не может, когда взрослые так делают, строят ей такие рожи . Как будто они её жалеют , будто она сирота, типа Энни, и она бы предпочла, чтобы они этого не делали. Взбешенная взглядом Тесс, она склонилась над комиксом, защищая его. Быстро пролистывая печатный экземпляр, она заинтригована, но не настолько, чтобы испортить себе впечатление, закрывает глаза и глубоко вдыхает свежий аромат чернил и новой бумаги, гладкие страницы касаются кончика носа. «Черт возьми, да!» — благоговейно шепчет она, вызывая недоуменный взгляд и фырканье. «Ты странный ребенок, знаешь это?» Закатив глаза, она издает пустой смешок. Как будто Джоэл не говорил ей этого миллион раз, и ее реакция тоже не изменилась. « Ты странный ребёнок», — горячо отвечает она, проводя руками по обложке комикса. Эта дрянь как наркотик, запах божественный, и на мгновение ей приходит в голову, что показать его Сэму будет чертовски круто. Но затем реальность берет свое, и ее восторг угасает. Сэм не может ничем наслаждаться, и момент пропадает так же бесследно, как и он сам. «Так ты собираешься быть здесь каждый раз?» Катая в руках гибкую книжку, она слегка сжимает плечи, словно пытаясь сдержать насмешку или раздражение, обычно возникающее, когда она просит слишком многого или кажется навязчивой. Ей не положено нуждаться в чем-либо или чего-то хотеть, она слишком стара для этого. «Я не могу обещать вам новый комикс на каждой встрече, но да, я буду здесь». Тесс снова оглядывается на нее и улыбается, и на этот раз улыбка не кажется натянутой или фальшивой. В отличие от своего социального работника или Марлен , Тесс, похоже, вполне довольна тем, что сидит здесь с ней, занимая место, как и во время выздоровления Джоэла. «Не обязательно». Она повторяет одно и то же, как заезженная пластинка, и слова звучат так же по-детски, как и в ее голове, тише, чем ей хотелось бы. Ей через несколько месяцев исполнится пятнадцать; это практически взрослый человек в системе опеки — ей нужно собраться с духом и разобраться со всем самой. Веди себя как взрослый. «Знаю, я вызвалась заменить вашего социального работника, и сделала это, потому что хотела». Теперь это её удивляет. Никто никогда не вызывается сделать для неё что-либо добровольно или не желает проводить с ней больше времени, чем необходимо. Остались только Джоэл и Райли, одного из которых уже давно нет в живых. «Почему?» Ее взгляд одновременно отрывается от Тесс, и ее проницательный взгляд устремляется в другую сторону, прерываемый тяжестью внезапно ставшего слишком серьезным вопроса, несмотря на его простоту. Подушка рядом с ней скрипит, когда Тесс встает, ее руки отчетливо разглаживают складки брюк, прежде чем она делает несколько шагов и останавливается, чтобы медленно и глубоко вдохнуть. Она ожидает, что та уйдет, потому что снова перегибает палку, но вместо этого Тесс приседает перед ней, с открытым, но серьезным выражением лица. Вздрогнув от того, что лицо Тесс внезапно оказалось в нескольких сантиметрах от ее собственного, она почувствовала, как ее глаза расширились, а дыхание перехватило. «Я открою тебе секрет, хорошо?» Кивнув, она скрестила руки на талии и начала мучить тонкую кожу подмышек, пока болезненный укус почти не онемел, а зеленые глаза Тесс впились в ее карие. Боль помогает уравновесить ощущение тяжести в голове, которое усиливается по мере того, как они дольше поддерживают зрительный контакт, и направляет ее внимание вперед. «Джоэл никуда не денется, куда бы ты ни пошла». Открыв рот, чтобы возразить, Тесс покачала головой и прервала ее, тоже покачав головой. Ее рука ложится на предплечье, мягко сжимает его, прежде чем она продолжает, ее глаза, словно лазеры, прожигают стену, которую она пытается сдерживать дурацкими каламбурами и грубыми шутками. «Возможно, вас разделяет нынешняя жизненная ситуация, но я думаю, вам нужно знать, что он с вами на всю жизнь». Еще одна ободряющая улыбка появляется на ее лице, когда Тесс опускает голову, чтобы не отводить взгляд, не желая позволить ей уклониться от правды. С трудом сглотнув, она смотрит в ответ, как олень, застигнутый светом фар. «Это значит, нравится вам это или нет, но у вас есть ещё Томми и его жена Мария. Но я хочу, чтобы вы знали, что даже если бы это было не так, у вас есть я». У неё жжёт в носу и глаза, по щеке скатывается слеза. Тесс терпит ее ради Джоэла, так было с декабря, но, возможно, она неправильно это понимает. Потому что Тесс не смотрит на нее так, будто она находится там, где ей не хочется, или делает что-то против ее воли. У неё есть люди , — осознаёт она, и сердце её замирает.  Есть те, кто хочет быть здесь, в отличие от длинного списка приемных родителей, которые сбежали бы, как только рак стал причиной ее смерти. Никто не заставляет их возвращаться, чтобы навестить ее, нет закона, который бы привлекал их к ответственности или обязывал заботиться о ней. Они делают это просто так. Это одновременно и пугающе, и захватывающе. «Сестра, ты больше никогда ничего не будешь делать одна». Она чувствует, как дрожит ее подбородок, как влага на щеках усиливается, стекая с подбородка, как исчезает затянувшаяся боль от жалости к себе. «Хорошо?» — снова кивая, она прикусывает губу и пытается подавить все «а что если», которые зарождаются у нее на языке. А что, если она переживет это и снова окажется в системе, как раньше? Что, если она пробудет здесь до восемнадцати, а потом станет взрослой и просто обузой, потому что из-за этого пропустит кучу занятий в школе? «А что, если Джоэл…» Слово « умирает » именно это и делает, срываясь с её губ и превращаясь в пепел с горьким и густым вкусом. Тесс заметно вздрагивает от ее намека, ее вопрос о том, что она будет делать, если Джоэл не победит рак, а рак победит его, вылетает из ее уст, словно авиаудар. «Тогда ничего не изменится», — быстро и уверенно заявляет Тесс, не оставляя места для споров.  Чушь собачья. Всё изменится, это точно произойдёт. Джоэл стал слишком важным и значимым, слишком необходимым для того, чтобы она могла справляться с повседневными делами. « Если это случится, а я не верю, что это произойдет, то все изменится, но не между нами и не с братом Джоэла. Боюсь, уже слишком поздно, эта семья уже забрала тебя себе». От этого у нее пересохло во рту, как вата, которая скрипит, когда ее скомкали и растерли между двумя пальцами. Семья. Она всегда задавалась вопросом, каково это — иметь такое. Тесс, в последний раз сжав пальцы, снова встает и отворачивается, чтобы понюхать и вытереть лицо, делая вид, что перекладывает вещи на маленьком комоде, который подарили Элли. «Спасибо». Эти слова едва вырываются из ее губ, неловко застенчивый голос, который никак не мог принадлежать ей, разносится по комнате. Когда она робко бросает взгляд туда, где Тесс обернулась, то видит, как та улыбается. « В любое время, малышка », — глубоко и грубовато произносит Тесс с южным акцентом. Она тихонько хихикает, пытаясь имитировать речь, её протяжный голос звучит совершенно неправильно, хотя опущенные брови выглядят идеально. Джоэл бы сейчас ужасно обиделся. Улыбаясь в ответ своей широко раскрытой и раскрепощенной, хотя и немного мокрой, девушке, она упирает руки в бедра и щиплет свои нахмуренные брови. « Это очень мило с вашей стороны». Оба разразились смехом , едва сдерживаемым слезами, от нелепого поворота событий в напряженный момент у них закружилась голова и закружилась голова. Даже когда им удаётся взять себя в руки, одного взгляда достаточно, чтобы снова рассмеяться, когда Тесс собирает папки, в которых, как она знает, хранится вся её жизнь, и лёгкий шлепок по ноге подсказывает ей, что пора взять себя в руки. « Возьми себя в руки», — язвительно ответила она, всё ещё хихикая себе под нос. Стук в дверной косяк заглушил последние остатки их смеха; ее врач смотрел на них из дверного проема с неискренней улыбкой на лице и напряженным взглядом. «Не хотелось бы портить вам настроение, но я надеялся, что мы сможем записаться на прием немного раньше, Элли». Ее мышцы напрягаются в тот же миг, как его взгляд останавливается на ней, а желтые корни его зубов сверкают в знак приветствия. Она соглашается одним движением головы — это выработанная реакция после нескольких месяцев общения с ним. Нет смысла откладывать неизбежное. «Если твой друг хочет остаться здесь, мы можем пройти в мой кабинет?» Она предпочла бы этого не делать, и прежде чем она успела согласиться по привычке, Тесс встал между ними, загородив ему обзор. «Вообще-то, её подруга останется». Тесс машет рукой в ​​знак приветствия, предлагая пожать руку. Он смотрит на нее слегка прищуренными глазами, от которых у нее по коже пробегает мурашки, и уже нарастает привычное для нее раздражение. «Меня зовут Тесс, я заменю её социального работника, поэтому буду присутствовать на всех встречах ». С трудом сдерживая комок тревоги, который подступает к горлу, когда его взгляд скользит через плечо Тесс, она молчит. Кажется, будто ее голос срывается, как у испуганной маленькой сучки. Схватив руку, которую Тесс оставила висеть в воздухе, он улыбнулся так, что у нее перехватило дыхание. «Приятно познакомиться». Нет, дело не в этом, он зол. Это покрывает всю его морщинистую кожу и усугубляет мешки под глазами. «Аналогично, доктор…» — он перебивает Тесс, его улыбка становится кривой, как ей кажется, она должна быть очаровательной, но в итоге всегда делает его лицо страдающим. «О, пожалуйста, никаких формальностей». Кивнув через плечо Тесс, он расширил лицо, обнажив еще больше зубов, словно был готов укусить чем-нибудь, что могло бы вызвать инфекцию. «Зови меня просто Дэвид, милая Элли так и делает». Он прищурился и уставился на нее, обращаясь к ней со словами. Она старается не обзывать его всякими словами, если это в её силах. — Целая бригада шахтеров откалывает ему мозги, пульсация в голове у него острая, как их кирки. Возвращение к химиотерапии на этой неделе стало чертовски тяжелым напоминанием о том, что такое настоящая болезнь : усталость сдавливает кости, а постоянная боль в суставах не дает покоя, как бы он ни оставался неподвижным. Пока всё то же самое: тошнота, боли, он чуть не обделался — трижды, если быть совсем честным. Однако на этот раз то, что его брат и Тесс трахают его, — это совсем другое дело. Он никогда не бывает один — всегда под присмотром няни. В каком-то смысле, как Бенни, который настолько чертовски очарователен, что на него больно смотреть слишком долго, но, боже мой, как же он уже обожает своего племянника, и этот мальчик стал лучом надежды в те дни, когда он не может видеться со своим собственным ребенком, потому что прикован к постели. Как он мог не влюбиться в него, когда у него такие пухлые складочки, непослушные кудри и сверкающие ямочки на щеках? Бенни поразительно похож на Томми, но в его чертах лица есть мягкость, присущая Марии, а его смех звучит точь-в-точь как смех Сары. Он не может сдержать слез, которые наворачиваются и грозят пролиться каждый раз, когда этот мальчик хихикает, словно частичка его собственного ребенка, оживающая на мгновение. Это приятная боль, самая лучшая. Все это — приятное отвлечение от его чувств, даже если постоянные вопросы и переживания действуют ему на нервы. Он уже поел? Он поел достаточно? Его ничего не проглотило? Ему нужно поспать? Он вообще выспался? Он может сам дойти до туалета и вытереть себе задницу, или его нужно вытирать, подгонять и надевать подгузник, как его племянника? Томми однажды предложил именно это, сукин сын, и если он до сих пор жалуется на синяк на руке от удара Джоэла костяными кулаками, то это его собственная вина. За последние несколько дней он ввел новое правило, согласно которому только Тесс может задавать ему вопросы, если она рядом, а все остальные могут заткнуться, если ее нет дома. Тогда они смогут его беспокоить. Вздохнув, когда теплая рука нежно легла ему на плечо, он приготовился к некоторым вопросам, когда Тесс вошла в его личное пространство. Вместо этого воцарилась тишина, и он с благодарностью позволил ей окутать их, не желая сегодня больше беспокоиться. Он совсем вымотался, у него больше нет желания терпеть переживания окружающих по поводу него. Но Тесс неожиданно задает ему вопрос, заряженный пистолет , и тут же привлекает все его внимание. «Как бы ты отнеслась к тому, если бы я взял Элли на воспитание в приемную семью?» Открыв глаза и подняв голову со спинки дивана, пока Тесс нервно устраивалась у него на коленях, он нахмурился и с опаской, ошеломленный этим вопросом, оценил ее. Она не выглядит пьяной, не говорит невнятно и не шатается, а взгляд у нее такой же острый, как всегда. Как разговор, начавшийся тридцать минут назад с вопроса «Как думаешь, ты сможешь сегодня поесть?», перерос в то, что она сейчас занимается воспитанием Элли, — остаётся только гадать, потому что у него его точно нет. Откуда, блять, это взялось? «Не смотри на меня так, я серьезно. Ты не против, если я приму Элли к себе?» Ее руки ложатся ему на бицепсы, несколько раз сжимают их, а затем медленно скользят вверх по плечам и останавливаются на подбородке. Она проводит большими пальцами по гладкой коже, и те немногие волоски на лице, которые пытались отрасти во время перерыва в лечении, быстро поддались первому курсу новой химиотерапии. Он начал отвечать, на его языке роился длинный список вопросов, когда она перебила его. «Прежде чем ответить, хочу, чтобы ты знал, что я хочу сделать это по-своему». Сейчас она выглядит нервной, ее пальцы сцепляются с его шеей, она осторожно двигается у него на коленях, опасаясь его раздраженных бедер. Она неуверенна в себе, и это вызывает тревогу. «Почему?» Ему плевать, как; Тесс всегда знает, как, эта женщина родилась, чтобы отдавать приказы и понимать, что движет людьми. Если она скажет, что у неё есть свой способ это сделать, он не будет спорить, но ей лучше не делать этого из-за него. Никогда не из-за него. «В каком-то смысле она похожа на нас. Наши родители, возможно, были рядом до определенной степени, но она воспитывает себя так же, как и мы». Каким бы разумным и правильным ни казалось это рассуждение, оно не соответствует действительности, он не верит ей. Этот товар — полная подделка. Это чертовски хорошая подача, не поймите его неправильно, но это ложь, если он вообще когда-либо видел что-то подобное, а от нее он видел достаточно мало, чтобы понять, когда она это делает. Она увиливает от истинной причины, и он не собирается это терпеть, ни в отношении Элли, ни в отношении неё. Они значат для него слишком много, чтобы он мог рисковать. «Ты ужасный лжец, попробуй ещё раз». Щека Тесс дёрнулась от раздражения, когда её уличили, уголок её рта слегка опустился в лёгкую хмурую гримасу. Кроме того, Элли воспитывает не себя, а его. Возможно, сейчас он не может взять её к себе, но он изучил этот вопрос, провёл исследование. Тесс не обязана делать это для него, но он был бы очень рад, если бы она сделала это для Элли. Она слегка ущипнула его за чувствительную кожу на затылке, заставив вздрогнуть, а затем бросила на него раздраженный взгляд, который сменился паникой, охватившей его изнутри. Искреннее беспокойство и лёгкое беспокойство, старая рана, грозящая вновь дать о себе знать — вот что он смог разглядеть в её выражении лица. «Тесс». Отстранившись, она отводит руки и откидывается назад, опираясь на его бедра, и смотрит на него так, словно он вот-вот взорвется. Ему точно не понравится то, что она скажет, и она пытается придумать, как нанести удар с наименьшим риском. Убрав руки, которыми он держал ее, обхватив спинку дивана, он использует их, чтобы зафиксировать ее на месте, и, когда она шевелится, словно собирается уйти, его руки вцепляются ей в бедра. Они много убегали и избегали, прятали всякую гадость, пока у неё не оставалось другого выбора, кроме как снова вырваться наружу. Он больше не хочет этого делать, рак заставляет чертовски ясно мыслить, и он понимает, что они уже не могут делать всё так, как раньше. Нет, если он хочет удержать её на этот раз, а он очень этого хочет. «Мне кажется, ей там небезопасно, и я думаю, она сама там тоже не чувствует себя в безопасности». Его пальцы изгибаются и сжимаются на её джинсах, мышцы его лица опускаются. Страх сжимает его грудь, навязчивое чувство мучает его, знакомый предупреждающий сигнал. «Что случилось? Клянусь Богом, если Андерсон еще раз ей наговорил всякой ерунды…» Он наклонил ее с колен на диван и надавил вперед, пока он не оказался зажат между ее бедер. Теперь он прижат к ней, она вталкивает его обратно в подушки. «Нет-нет, Техас. В вашем нынешнем состоянии вы ничего не можете сделать, а Андерсон умер несколько недель назад. Не думаю, что он преследует её из могилы». Тем не менее, он странно дышит и пытается сбросить её, но его триумфальное возвращение к состоянию, когда яд вводится ему в вены, отбросило его назад на несколько ступеней назад, вдобавок к тому, что его и так сильно тянет вниз тяжёлое восстановление после того, как ему повредили лёгкие. Даже Томми с удивлением наблюдал за ним, видя, как чертовски неуверенно он себя ведёт. «Ваш онколог, он вам нравится?» Стиснув зубы, он раздраженно фыркнул, заметив, как под тонкой кожей сжимается челюсть, когда она сменила тему разговора. «Это важно, Джоэл. Он тебе нравится, или он кажется тебе странным?» Он чертов придурок, который говорит с ним, а не разговаривает, и от него исходит такая высокомерная аура, что ему хочется выпрыгнуть из окна кабинета этого ублюдка, но он достаточно хорош в своей работе. Это всё, что от него требуется. «Необязательно любить его, чтобы позволить ему так со мной обращаться, но он ужасно неумело общается с людьми и чаще всего ведёт себя как высокомерный осёл». Она кивнула, её взгляд был прикован к его шее, а не к лицу. Сделав глубокий вдох, она задерживает дыхание на десять секунд, а затем выдыхает, тяжело дыша, быстро выпаливая слова. «Мне не нравится, как он ведёт себя с Элли». Рискнув взглянуть ему в лицо, она вздыхает. Это утомительно и тяжело, старая рана всё ближе выходит на поверхность. «Мне не нравится, как он с ней разговаривает, как она от него отшатывается, и когда он пришел к ней на прием рано утром во вторник, я думаю, он сделал это потому, что знал, что меня не будет рядом, чтобы его контролировать». Дыша ровно, он смотрит ей в глаза и обдумывает услышанное. Тесс не склонна делать поспешные выводы, она умеет применять логику и учитывать обстоятельства, но Тесс также знает, каково это — когда кто-то, обладающий властью, давит и запугивает таким образом, который, как ему кажется, он никогда по-настоящему не поймет. «Ты думаешь, он на нее поднимает руку?» Его тошнит, рвота разъедает пищевод, пока он изо всех сил пытается проглотить это, пытаясь переварить хриплый шепот. В тринадцать лет Сару уволили и арестовали учителя в её школе. Он совершал сексуальное насилие над чертовой четырнадцатилетней девочкой и считал это нормальным, потому что девочка была слишком напугана, чтобы сказать «нет» взрослому мужику, который был более чем в два раза больше её. Как бы неприятно это ни было, он обязательно провел с дочерью крайне важный разговор о том, почему поступок того учителя был неправильным и что бы он хотел, чтобы она сделала, если кто-нибудь когда-нибудь попытается сделать то же самое с ней. Никто никогда не проводил с Элли таких серьезных разговоров, и он задается вопросом, понимает ли она, что даже просто разговаривать с ней определенным образом, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ней, недопустимо. Черт возьми, его сейчас стошнит. «Думаю, по крайней мере, он бы хотел. У меня нет доказательств, только плохое предчувствие, но разве этого недостаточно?» Ее лицо выражает мольбу, но в этом нет необходимости. Для него этого вполне достаточно. Он безоговорочно доверяет интуиции Тесс: если она говорит, что Элли там небезопасно, значит, им предстоит разобраться в некоторых вещах. Во-первых, ему нужно сдержать желание похитить своего ребёнка. Иисус. «Какой у нас план?» Она расслабила ноги, осанка улучшилась, и она перенесла вес тела вперед, прижавшись к его груди. Обняв ее, он делает глубокий вдох, заставляя себя расслабиться вместе с ней, смотрит перед собой и старается не думать о том, что Элли находится в месте, где по коридорам бродит хищник. «Я хочу официально переехать к вам». Это… совсем не то, чего он ожидал. Ошеломлённый, он с трудом сглатывает и ждёт, что она продолжит, но после этого она не произносит ни слова. Она ждёт, когда он скажет ей «да» или «нет»; он вздрагивает. Тесс хочет, чтобы он позволил ей переехать к нему. «Ты же и так спишь здесь шесть ночей в неделю, так что можешь сэкономить на аренде и жить со мной в согласии». Он старается говорить непринужденно и шутливо, боясь отпугнуть ее, если слишком уж категорично заявит « да» . Если она сейчас бежит обратно в Мичиган, это может его окончательно погубить. Он велел ей уйти, пытался держаться от нее подальше, и у него ужасно плохо получалось защищать ее от своей чуши — он устал бороться с этим, когда ему больше хочется смириться. Было бы здорово, если бы она осталась здесь навсегда, особенно теперь, когда он знает, что она вернется за ними. «Может, лучше промолчи о грехе, если нас допросят представители государства. Они отнесутся снисходительно к тому, что мы не женаты, и к тому, что ты болеешь из-за моей работы, но лучше не рисковать». Воздух в его легких шипит и свистит при выдохе. Элли будет жить с ними , и не только с Тесс, она будет возвращаться домой. Это будет нелегко и не быстро, он знает, что им придётся преодолеть множество препятствий, возможно, ему придётся посещать какие-то занятия, но в какой-то момент Элли сможет выбраться из этой проклятой больницы и поселиться под его крышей, где ей и место. Черт. Он этого очень хочет. «Я люблю тебя». Он не думает, произнося эти слова, они проносятся в его голове и вылетают из уст быстрее, чем он успевает их осознать. Они ни капли не колебались, и даже после освобождения не испытывали ни малейшего раскаяния, а Тесс ничего не отвечала, лишь целовала его в плечо под странным выступом кости, когда поворачивала голову. Ей не нужно было ничего повторять в ответ, она бы вернулась в Бостон ради него, несмотря на все то дерьмо, через которое они прошли, и он знает, почему она это сделала. Любовь заставляет людей совершать невероятно глупые поступки, например, привязываться к такому старому ублюдку, как он сам. Он лишь надеется, что это не начало конца. — «Томас, сядь, чёрт возьми, пока я тебя не заставил». Угроза повисла в воздухе, наполняя комнату пустотой, а напряжение, исходящее от брата, сменяется тревогой. От его хождения взад-вперед его тошнит, и сегодня он чертовски устал, так устал, что глаза горят, веки как мешки с песком, и смотреть, как его задница протирает дыру в полу, просто невыносимо. Даже просто пройти от грузовика до лифта было для него тяжело, и после долгого пути по длинному коридору до процедурного кабинета ему пришлось прислониться к стене, пытаясь отдышаться, прежде чем Элли увидит его и запаникует. Томми настороженно смотрит на него, поджав руки под мышками, и продолжает нервно бегать взад и вперед по комнате. Он попросил разрешения пойти с ним на следующий сеанс химиотерапии, объяснил, почему хочет увидеть, как проходит процедура, и довольно быстро устал, согласившись взять его с собой, чтобы, как он надеялся, немного развеять страх, отражающийся в глазах Томми. Судя по тому, как сейчас выглядит его младший брат, он сожалеет о своем решении. «Они просто оставляют тебя сидеть здесь и ждать?» Они не заставляют его ждать, он пришел раньше назначенного времени, потому что у Томми с семи утра муравьи в штанах, а его вещи еще не готовы. Томми весь натянут, как покачивающаяся леска, и ведёт себя как всегда нетерпеливый ублюдок, но он пытается дать ему шанс, потому что в последнее время он доставил своему брату немало хлопот. Возможно, он чувствует себя немного виноватым за то, что заставил его заново пережить смерть их матери, застав его лежащим без сознания и подарив ему возможность увидеть человека, слишком слабого, чтобы что-либо сделать самостоятельно. Томми последние шесть недель вместе с Тесс занимался своим здоровьем, он заслуживает немного снисхождения. Вздохнув, он покачал головой в никуда, а затем посмотрел на девочку, которая стояла рядом с ним, ужасно молча, не отрывая взгляда от вязаной шапки . Или, по крайней мере, попытка вязать. Выглядит довольно плачевно, и это при том, что Тесс берёт его на починку, пока Элли спит. Этот акт доброты наполняет его сердце радостью, но одновременно и радостной, и опасной . Она пожимает плечами, когда замечает, что он смотрит на нее, и закатывает глаза, переводя взгляд с Томми на него, ее отношение к его брату за последние несколько недель стало менее злобным. Они по-прежнему ссорятся как кошки с собаками, но никто не расплакался. Еще. Он стал чаще становиться объектом их шуток, что ему совсем не нравится. «Думаю, твоему брату, возможно, нужны лекарства, чувак. От него исходит синдром дефицита внимания». За это замечание она получает средний палец и взгляд от Томми, в котором едва скрывается веселье, скрывающееся за безрадостным взглядом, которым он одаривает их обоих. Забавно, но несколько учителей действительно поднимали этот вопрос, когда он был ещё маленьким. Они рассказали маме, что ему трудно усидеть на месте и сосредоточиться, что мальчик никак не может перестать ерзать, как бы ни старался, и, боже мой, у него внимание как у крысы. Он по-прежнему разбрасывает всякую гадость повсюду, отвлекается, как муха, и, неизбежно, забывает, что делал. Вчера Бенни трижды напомнил ему, что он хочет перекусить, после того как они вошли на кухню, Томми налил сыну сок и починил льдогенератор, прежде чем бедняга наконец-то получил еду. Он с удовольствием наблюдал за происходящим, развлекая племянника, и гадал, сколько времени понадобится Томми, чтобы вспомнить свое первоначальное задание. Элли этого не осознаёт, но в этом плане она очень похожа на Томми. «Кто бы ни был, сам бы встретился с ним», — иронично подумал он. «Мы приехали рано, Томми. Скоро нас запустят, и мы застрянем на несколько часов. Тебе не обязательно оставаться». Он опустил руки и раздраженно запрокинул голову назад, после чего, к счастью, плюхнулся на землю. Кресло рядом с ним застонало под внезапным тяжестью, сползая назад на пару сантиметров от силы его падения. Взрослеющий ребенок. «Я сказал, что сяду с тобой, и я так и сделаю». И при этом он будет вести себя так, будто это пытка, будто это его накачивают токсичными химикатами, из-за которых он проведет  следующие несколько дней в позе эмбриона. Он бы что-нибудь сказал, это вертелось бы у него на языке, но потом он видит страх, который застыл на лице Томми, хотя его брат и пытается его скрыть, и он снова прикусывает свой чертов язык. Ситуацию усугубило то, что вчера, когда он дремал на диване, он застал его за тем, как тот тыкал ему пальцем под нос, убеждаясь, что тот еще дышит, потому что да , он прекрасно понимает, что в последнее время выглядит довольно потрепанным. Поэтому он позволяет ему устраивать свою маленькую истерику и даже не отталкивает этого придурка, когда тот кружит, как муха на коровьей лепешке, пока ему подключают порт к пакету со слегка пожелтевшей химиотерапией, и даже улыбается про себя, когда Томми повторяет процедуру с Элли. Томми и Мария оба понимают, что пытаются подготовить все необходимое, чтобы взять Элли на воспитание, если им представится такая возможность, и осознают причины такой срочности, но это не будет быстрым процессом, несмотря на карьеру Тесс в социальной работе. Они не могут доказать, что больница представляет собой небезопасное место, у них есть только предположения и интуиция, а единственная попытка завязать разговор с Элли обернулась катастрофой с самого начала. Она стала очень нервной и потной, отрицая всё и вся, хотя он и не был слишком конкретен в своих вопросах. Это его вина, что он позволил Марии поговорить с ней о своем лечении до того, как Тесс смогла встретиться с их онкологом, человеком, которого он теперь должен всячески удерживать от убийства. Всё, что они могут сделать, это быть рядом с ней, дать ей понять, что она может обратиться к ним, и следить за ней, как ястреб, потому что, несмотря на свою болтливость, эта дочь ужасно немногословна о своём прошлом и о том, что ей нужно. Пока что Элли не проходит и дня без того, чтобы не увидеть одного из них, и не более двух дней без того, чтобы не увидеть именно его лицо, учитывая растущие подозрения в отношении этого ублюдка, которого они называют врачом. Возможно, он пока не может вывезти её отсюда по разным причинам, но ему не нравится проводить с ней больше сорока восьми часов, не видясь лично; видеозвонков недостаточно, чтобы успокоить накопившееся у него беспокойство. Ей нужно, чтобы он был здесь как можно чаще, чтобы он служил ей буфером между ней и тесным миром этой больницы, которая не предназначена для детей. Возможно, им придётся доказывать свою состоятельность государству, а может быть, даже той подруге её матери, которая финансирует её лечение, но единственный человек, который имеет значение, — это сама Элли. Во всей этой ситуации нет никого, чье одобрение значило бы для него больше, и он не может все испортить с ней только потому, что болен. Во всем этом она должна быть на первом месте, и он будет это делать, даже если это его убьет. Именно он решил, что кто-то должен о ней позаботиться, и поначалу он неохотно согласился на эту работу, но сейчас он нигде не хотел бы быть больше, и Тесс с радостью берет на себя его обязанности, которые возникли из-за болезни. Даже Томми ходит с ней, чтобы его девушка не оставалась одна и беззащитная, а может, просто потому, что ему сейчас так же нравится препираться с подростками, как и двадцать лет назад. Ему нравится подшучивать над своими племянницами , это слово легко слетает с его губ с какой-то неловкой непринужденностью. Боже мой, как же Элли любит издеваться над своим дядей, бедняга стал объектом настоящей охоты, и сегодняшний день не исключение. «Итак, Томас». Элли моргает, глядя на его брата где-то во время второго часа их первого совместного сеанса химиотерапии с января, и ее глаза кокетливо смотрят на него, демонстрируя идеальную невинность. Он чувствует запах тревоги в ее дыхании, слышит его в ее слишком сладком тоне и видит на ее выразительном лице. «Знаете, говорят, что хозяева часто похожи на своих питомцев, но я в замешательстве». Положив спицы на небольшой столик рядом с собой, — странная шапочка, прикрепленная к ним, почему-то стала выглядеть более неряшливо, чем раньше, — она поворачивается в кресле и наклоняет голову, чтобы продолжить свою благопристойную игру. Прищурившись, она оглядела его брата с ног до головы, в то время как Томми прищурился, уже подозревая, к чему клонит его сын, переживший слишком много ожогов. «У вас же есть лошади, правда? То есть, вы не похожи на лошадь, по крайней мере, мне так кажется». Опустив подбородок на открытую ладонь и уперев локоть в подлокотник кресла, она весело улыбнулась Джоэлу, не отрывая взгляда от Томми, сосредоточив на нем все свое внимание. Он по-прежнему наблюдает за ней, как за венериной мухоловкой, провоцируя ее дядю ее, казалось бы, безобидным вопросом, хотя все они знают, что она вот-вот обернется оскорблением, которое будет присуще только ей. Джоэлу искренне любопытно узнать, к чему она клонит, как этот мелкий засранец планирует на этот раз втянуть в это его брата. Ранее его насторожило его слово «там», но в ее глазах, как только это слово вырвалось из уст Томми, засиял настоящий озорной блеск. После этого они еще двадцать минут спорили о своих словах, а обмен акцентами был отвратительным и вызывал тошноту. «Просто кажется таким несправедливым сравнивать их с тобой, когда они такие величественные, а ты больше похож на задницу осла». Вот оно, оскорбление. Она говорит его брату, что он похож на чертового осла, причем не на самую добрую его часть.  Он без колебаний присоединяется. «Нет, ослы на самом деле довольно милые, он больше похож на одну из тех коз без ушей. Вы их раньше видели?» — Томми фыркает и смотрит на них с изумлением, недовольный неуважением, которое они оба равнодушно в его адрес проявили. Узнав о безухих козах, Элли оживляется, ее глаза загораются любопытством. «Да ну нафиг, ты что, издеваешься надо мной? Там есть козы без ушей ?» Достав телефон, он находит для Ламанчи несколько её фотографий, и она дико смеётся, когда находит чёрную козу с неряшливой бородкой, называя её Томми-младшим. Он должен согласиться, она действительно поразительно похожа на того придурка, который дуется рядом с ней, растительность на лице – как раз неравномерная. «Я же говорила, что он похож на какого-то козла, малыш». С правой стороны раздается раздраженный вздох и детский топот ноги, и Элли смотрит на него с приглушенной улыбкой, которая говорит о том, что она изо всех сил пытается не рассмеяться. Возвращая ей телефон, она пролистывает еще несколько фотографий, прежде чем он видит, как ее пальцы скользят по экрану, а в ее взгляде появляется озорной блеск. «Эй, Томми?» Его брат напрочь игнорирует её, игриво вытягивая подбородок в противоположную сторону от того места, где она сидит, скрестив руки. « Псс , Томас», — шепчет она нагло и громко, и он откидывается назад, чтобы она могла ещё больше приблизиться к этому придурку, который делает вид, что не слышит её. На лице Томми пытается появиться улыбка, это видно по ямочкам на подбородке, раздувающимся ноздрям и покрасневшим от напряжения кончикам ушей. « У меня для тебя сюрприз ». Этот напевный тон сводит его с ума, брат смотрит на нее со всей притворной надменностью, на которую только способен, глядя на девушку, которая бесцеремонно волочит его задницу по раскаленному бетону. Она откинула экран его телефона наружу, чтобы его брат мог увидеть, что она искала, и на ее лице расплылась широкая улыбка.  Теперь она тыкает большим пальцем в его сторону, а не в Томми, хихикает и многозначительно поднимает свои нахмуренные брови. «Смотрите, это Джоэл!» И действительно, она нашла фотографию серого козла, который выглядит очень недовольным, а его бакенбарды развеваются на ветру. Томми разражается таким громким смехом, что втягивает ее в свой смех, и два идиота хихикают над ужасно уродливой козой, а когда она добавляет звуковые эффекты, он не может удержаться от того, чтобы посмеяться вместе с ними. Два сапога пара, его брат и его сын, именно так, как и должно быть. «Всё так, как было раньше», — думает он с горько-сладкой ноткой. – В последнее время его многое поражает. Готовность Тесс терпеть его мерзкое поведение и отвратительный характер, когда ему не очень хорошо, ее стойкость в этом бардаке, который стал частью его жизни и каким-то образом ее собственной, и то, с каким изяществом она справляется со всем этим, помимо своей карьеры. Она просто непробиваемая скала. Его брат , как бы ему ни хотелось это признать, тоже оказался чертовски приятным человеком. Не только потому, что это означает, что он по-настоящему узнал свою невестку, которая, как он с гордостью говорит, смотрит на него уже не с таким недоверием, как в первую неделю своего пребывания здесь, или даже потому, что это дало ему возможность услышать от племянника напоминание о том, что такое настоящая семья. Он готов был умереть за этого ребенка, сделать почти все, чтобы защитить его, точно так же, как, по его словам, Томми сделал бы это для Сары, и как он теперь понимает, он сделал бы это для Элли. Благодаря присутствию Томми рядом, он снова узнал своего брата. Вместо того чтобы слышать разницу в голосе Томми, он видит её в реальном времени, и это заставляет его гордиться своим младшим братом. Томми — хороший партнёр для своей жены, хороший отец для своего сына, и, хотя он всё ещё ненавидит это, он чертовски хорошая опора, когда Тесс нужно отдохнуть и от него, и от Элли, ведь их совместные потребности — тяжёлое бремя для одной женщины. И если всё это не заставляло его смотреть на Томми и удивляться, как, чёрт возьми, этот долговязый мальчишка, который в пятнадцать лет съел столько пирожных с марихуаной, что ему казалось, будто небо вот-вот обрушится на него, вдруг оказался таким чертовски надёжным, то то, как он заступился за Элли так, как никто другой, уж точно заставляет его задуматься. Никто его об этом не просил, не обсуждалось прохождение теста, и все же его брат взял на себя инициативу в надежде, что он окажется подходящим кандидатом. И он им является. Томми собирается пожертвовать костный мозг для Элли, чтобы дать ей реальный шанс на ремиссию. Он никогда прежде не испытывал такого благоговения перед братом, как сейчас. Чувство шока и благодарности переполняет его, слезы наворачиваются на глаза. Он не моргает, наблюдая, как Томми нервно переминается с ноги на ногу, ожидая одобрения Джоэла. Как будто ему это нужно. «Ты уверен?» Его голос дрожал, несмотря на то, что он изо всех сил старался не показывать, насколько он ошеломлен произошедшим, руки дрожали и свободно болтались между ног.  Томми кивает и, уперев руки в бока, не отрывает взгляда от ковра, не желая смотреть на Джоэла. Его грудь быстро поднимается и опускается, чувствуется волнение, а пальцы подергиваются, скользя по тазовым костям. Его брат боится, что его молчание могло его разозлить, и он понимает это с потрясением. «Томас». Сгорбившись, еще больше наклонившись над коленями, он ищет взгляд Томми широко раскрытыми глазами и с опасной надеждой. Он находит его, когда брат украдкой бросает на него быстрый взгляд, и удерживает его на месте. Это не позволяет ему скрывать сильные эмоции, которые, как он знает, отчетливо видны на его лице. «Тебе не обязательно это делать, я ценю твою мысль, но если тебе это не нравится, то нам не нужно ей ничего рассказывать». Ему нужно, чтобы Томми был в этом абсолютно уверен, прежде чем Элли узнает правду. Ей начинает нравиться, что рядом есть дядя, с которым она может обсудить свои шутки, и если он не собирается жертвовать деньги, это нормально, ему просто нужно уберечь Элли от вреда в будущем. Сомнения, какими бы невинными они ни были, заставляют Томми расправить плечи и выпрямиться. «Мне сдали не один, не два, а целых три крови, я прошёл два медицинских осмотра, чтобы убедиться в общем состоянии здоровья, а затем подписал больше бумаг, чем когда-либо в своей жизни, включая период службы в армии. Да, Джоэл, я это делаю». Он выглядит точно так же, как в тот день, когда вернулся домой и сказал ему, что записался в армию. Упрямство и непокорность сейчас ничем не отличаются от того, что было тридцать лет назад. Уперевшись руками в колени, он поднимается с низким стоном, чувствуя, как заклинивает и блокирует его бедра, и, шаркая ногами, направляется к мужчине, который всегда будет для него младшим братом, независимо от возраста и роста. Он резко обнимает его, притягивая к себе так, что тот вздрагивает, и крепко прижимает к себе, пока Томми не отвечает взаимностью. Когда его руки обхватывают его с осторожностью, от которой у него сжимается душа, потому что он знает, что Томми ужасно боится причинить ему боль, он шепчет слова благодарности. «Я ценю тебя, братишка ». Это прозвище Томми ненавидел годами, когда они были моложе, постоянно ныл и жаловался, что хочет, чтобы его называли просто братом . Но в глазах Джоэла он навсегда останется первым ребенком, которого он вырастил, поэтому ему следует считать себя счастливчиком, что его называют младшим братом, а не сыном . Во многом Томми для него одновременно и сын , и брат, и он считает, что это никогда не изменится, эти две роли навсегда переплетены. «Она моя племянница, я бы сделал то же самое для Сары». От этих слов он крепче сжал руку, сердце сжалось, и на несколько секунд его переполнила любовь к брату. Когда они отпускают друг друга, Тесс стоит в дверях кухни и с любопытством наблюдает за ними, а Мария стоит позади нее с одобрительным выражением лица, ободряюще кивая ему и подтверждая, что она была в курсе плана Томми. Тесс, беззвучно выразив ей свою благодарность, бросает взгляд через плечо, а затем поворачивается к нему, когда Томми проходит мимо, нежно хватая ее за запястье. Войдя в гостиную, она подходит к нему и вопросительно смотрит ему в носок, заметив слезу, скатившуюся по его щеке. «Что происходит, Джоэл? Почему все так загадочно смотрят друг на друга?» Он фыркает от смеха, потому что знает, что она ненавидит не знать всей информации и, несомненно, придумывает разные способы, как выбить её из каждого из них. Ей не нужно сильно напрягаться или долго искать, в этом нет ничего плохого. Притянув её к себе и обняв за спину, он дарит ей дрожащую, хрупкую улыбку, в которой всё ещё таится неуверенная надежда, пугающая его до смерти. «Томми подходит Элли в качестве донора; он собирается пожертвовать ей свой костный мозг». Она затаила дыхание, разглядывая его лицо в поисках остроумной шутки, которой, к сожалению, не найдёт. Тесс сдала анализы перед тем, как Элли начала новый курс химиотерапии. Этот следующий этап лечения готовит её к тому, чтобы найти подходящего донора в национальном реестре, который ей теперь не нужен, так как у неё есть Томми. Ей ещё предстоит закончить этот цикл, прежде чем это произойдёт, а затем её ждёт лучевая терапия и ещё больше химиотерапии, прежде чем она сможет получить донорскую кровь, но, чёрт возьми, можно начинать. Элли больше не ждет, пока появится этот важнейший элемент ее плана лечения, наличие донора — это гарантированный результат. «По десятибалльной шкале, если я войду туда и поцелую твоего брата в губы, насколько сильно ты разозлишься?» Прямо сейчас? Вероятно, не так сильно, как следовало бы, ведь его брат заслужил чертовски большую индульгенцию. «Ну, я бы не обрадовалась, но раз уж ты не можешь меня поцеловать из-за химиотерапии, которую я не должна променять ни на один другой день, думаю, если уж тебе нужно кого-то поцеловать, то Томми — не самый худший выбор», — небрежно говорит он ей, а выражение её лица темнеет, в её взгляде появляется озорной блеск. Слегка ударив его в живот, она недоверчиво фыркнула, и он предвидел ответ еще до того, как тот окончательно сформировался у нее на языке. «Напоминаю, что Мария тоже вариант, и я поцелую их обеих, если тебя это не смущает, или ты забыл, что мои губы не делают различий?» Ее ресницы трепещут так, что это напоминает ему Элли, и ложная угроза не имеет реального значения. Бросив на нее гневный взгляд, он игриво щипает ее за бедро, когда она не прекращает свои ласки. «У Томми действительно хороший вкус, и знаешь что, если подумать, у неё идеальные губы, чтобы быть великолепной в…» Он заглушил её смех рукой, прервал её и не сдвинулся с места, даже когда она лизнула его ладонь, прищурив глаза. « Ладно, ты, чертов зануда, доставляешь мне муку . Мне бы очень хотелось, чтобы ты держал губы при себе, пока ты не сможешь поцеловать меня, хорошо?» Подняв руки, она притворяется, что ведет себя хорошо, ровно столько, чтобы он почувствовал себя в безопасности, отдернув руку.  Развернувшись на одной ноге, она отходит от него примерно на метр, после чего у нее отвисает челюсть, и она начинает кричать. «Эй, Томми! Твоя жена — красотка, и если ты когда-нибудь её испортишь, я её себе украду!» Он застонал, потирая глаза ладонями и вслух задался вопросом, что же он такого сделал, чтобы в его жизни было столько людей, полных высокомерия. Особенно когда его брат кричит ей в ответ не прошло и пяти чертовых секунд, как ни в чем не бывало. «Знаю, я заполучил сногсшибательную красотку, и я намерен её оставить!» Ни один из них не умеет вести себя прилично , и, к счастью, после комментария брата раздаётся громкий шлепок и эхо ой, Мария ставит этого придурка на место. Тесс посылает ему воздушный поцелуй через плечо, подмигивая, когда он показывает ей средний палец и бросает на нее раздраженный взгляд. Нарушитель спокойствия. Он с облегчением идёт вслед за ней, зная, что у Элли есть реальный выход из этой ситуации, и это немного облегчает ему дыхание, и ему действительно повезло, что рядом с ним столько людей. Впервые за почти шесть месяцев у него появилось ощущение, что, возможно, всё будет хорошо. Глава 7 : Когда ты кладешь голову между моим воротником и челюстью Краткое содержание: Этот последний курс химиотерапии ничем не отличался от предыдущих четырех: к нему подключили тот же самый ужасный коктейль с той же жестокой интенсивностью. Но ситуация иная, потому что кажется, будто его организм достиг предела своих возможностей. Ничего не задерживается в желудке, озноб не проходит, его душит смутный металлический запах монет, а еда, когда он пытается есть, имеет странный привкус пепла. Из-за усталости он чаще лежит в постели, чем ходит, и на этой неделе он пропустил два дня с Элли, потому что Тесс не смогла привести его в сознание достаточно долго, чтобы вывести из дома. Он чувствует себя как чертова оболочка, как труп с пульсом, и внешне он тоже начинает это подтверждать. Слово «худой» было мягким способом сказать, что в начале года он начал выглядеть истощенным, но сейчас он выглядит откровенно голодным. За все свои более чем пятьдесят лет жизни он никогда не мог так отчетливо сосчитать свои ребра или увидеть, как кожа обвисает на конечностях там, где должны быть мышцы, словно мокрая бумага. Это ужасно, кошмарно и страшно. Примечания: Две недели на обновление — это лучше, чем три, верно? Верно???? По крайней мере, эта глава длиннее предыдущей, и, уф, она довольно тяжёлая, друзья. Пожалуйста, обратите внимание на теги, если вы забыли, о чём идёт речь в этом фанфике, и прекратите чтение, если темы и события покажутся вам слишком тяжёлыми. В этой главе нет ничего, что не упоминалось бы или не обсуждалось в предыдущих главах, но рак и сексуальное насилие — очень деликатные темы для некоторых, и я бы предпочла, чтобы вы не причиняли себе вреда. Личное спокойствие и все такое. Наслаждаться, ( Дополнительные примечания см. в конце главы .) Текст главы Кожа на его костяшках пальцев разорвана и сочится, несколько зубов валяются на земле, и он слышит, как Элли хрипло и отчаянно зовет его по имени. Его взгляд сузился, сосредоточившись на окровавленной куче, ухмыляющейся из угла, в который он загнал этого ублюдка, а его грудь поднимается и опускается так быстро, что его ослабленное легкое начинает болеть, пытаясь справиться с внезапным напряжением, на которое его организм явно не готов. Из его носа доносятся сердитые, яростные стоны, а дыхание наполняется обжигающей яростью.  Кто-то сжал кулак у него за спиной рубашку, ткань натянута так сильно, что воротник врезается в шею, из-за чего его прерывистые выдохи звучат сдавленно. Это не Элли, она слишком маленькая, и ее голос кажется слишком далеким, ее мольба прерывается тихими всхлипами, которые разрывают его на части. Прерывистый зов ребенка, умоляющего о утешении, возвращает его к реальности и отвлекает от слепой ярости. Позади него в коридоре раздаются крики, дверь в небольшой кабинет, где он стоит, распахнута, а ручка вбита в штукатурку стены. Он до сих пор слышит это, даже сквозь ее слабые всхлипы, он слышит ее отчаянные стоны, вопли о том, чтобы взрослый мужчина, который в четыре раза старше ее, отпустил ее.  Слишком тихие удары ее костлявых кулаков по верхней части тела их чертового онколога пульсируют, как ритм в такт ее крикам. «Джоэл, охрана уже в пути, ты должен впустить их». Тесс обхватывает его за плечо, пытаясь заставить его повернуться к ней лицом. Он по-прежнему стоит неподвижно, образуя сплошную стену между педофилом на полу и своим ребенком, ожидающим его за дверью. Каким бы хрупким он ни стал в последнее время, он все еще держится на своем посту, словно преграда, какой бы уязвимой она ни была. Это самый минимум, который он может сделать после того, как оставил её здесь на произвол судьбы. Этот поступок не компенсирует того, насколько она была беззащитна. У нее сегодня не должно было быть назначено никаких встреч, хотя это и не имело значения. Когда они приехали сюда чертовски рано, чтобы освободить ее от работы на утро с разрешения ее социального работника, их план сводить ее на завтрак и дать ей день без этого места провалился, когда они обнаружили, что ее нет в комнате. Ни один сотрудник онкологического отделения не смог сказать им, куда, черт возьми, она ушла, кроме как « к своему врачу», и он запаниковал, когда его пронзил холодный приступ страха. Воспоминание о том, как она свернулась калачиком и ужасно испугалась в том шкафу, пронеслось в его голове, словно насмешка, а сомнения Тесс по поводу Дэвида остались свежими. Это необходимое напоминание о том, что, какой бы толстокожей или резкой она ни была, Элли — всего лишь травмированный ребенок, пытающийся выжить. Они с Тесс быстро нашли её, расспрашивая каждого прохожего о тощей маленькой белокурой девочке в фиолетовой шапочке, которая, возможно, бродила без дела и совала нос не в своё дело, часто беря верх над любопытством. Боже, как бы ему хотелось застать её за изменой, хотя он и знал, с кем её застанет. Молодая пара указала ему на короткий ряд дверей смотровых кабинетов за пределами их обычного крыла, уединенного места, тихого и приватного, и именно там она оказалась, когда он ворвался в это небольшое пространство, услышав ее испуганный голос. Вместе с Дэвидом. Съёжившись. Плач. Он знает, что во время поисков она обезумела и, возможно, немного сошла с ума, распахивая двери и устраивая такой скандал, что Шерил пригрозила его унизить, но Тесс не терпит дерзости, и большую часть времени она находилась от него всего в нескольких шагах. Ее зов по имени Элли был таким же тревожным и беспокойным, как и его, ее собственные переживания вновь всплыли на поверхность. Она мобилизовала всех, кого только могла, на пятом этаже, включая пациентов, чтобы они её нашли, но только он обнаружил её загнанной в угол, словно дикое животное, с глазами, похожими на блюдца, и расширенными зрачками, которые поглощали её знакомый медово-коричневый цвет лица. Она быстро перебежала через экзаменационный стол, пока бумага под ней рвалась и мялась, и тут же ее острая когтистая рука вцепилась ей в шею, чтобы удержать на месте, а открытый рот устремился к ее рту, тонкое платье сползло еще ниже по плечам, обнажая большую часть ее тела. Его сейчас стошнит, эта сцена будет снова и снова прокручиваться у него в голове, замедленная съемка слез Элли на ее розовых от усилий щеках мучает его. И его тошнит . Резко дёргаясь, он бросается над маленькой раковиной, утопленной в столешницу, украшенную ватными палочками и шпателями, а на дешёвой мебели витает вяжущий запах спирта. Желчь со свистом ударяется о нержавеющую сталь и стекает из носа, тошнота возвращается внезапно и резко. Он несколько раз пытается подавить это, сопротивляться, чтобы собраться с силами и снова сосредоточиться на Элли, но его тело — предатель. «Спокойно, Техас. Притормози дыхание, а то испортишь себе легкие, попав в дыхательные пути». Тесс проводит теплой рукой между его лопатками; дрожь ее пальцев легко ощущается сквозь тонкую ткань его футболки. Он стонет и сплевывает, прочищая больное горло, прежде чем подняться, опираясь на руки, дрожащие от усталости и гнева. Когда Дэвид собирается уйти, он резко дергается ногами, желая снова сосредоточиться на девушке, которая для него важнее воздуха, от которого кричат ​​его легкие, и отвлечься от монстра, который ничего для него не значит. Рак может сделать его худым, слабым и медлительным, но он продолжает бороться с кряхтением, кончик его ботинка мягко ударяет по податливой мышце живота. Это заставляет их, хищных онкологов, сгорбиться и застонать, слышен треск одного-двух ребер. Собрав во рту последний комок густой, пропитанной желудочной кислотой слюны, он направляет его на мусор, замаскированный под человека, и бросает с целенаправленной силой. Обращается с ним не лучше, чем с той грязью, которую он еще вчера вытер с подошвы своего ботинка о грязный бордюр. Подонок. Движением тыльной стороны ладони он позволяет Тесс отвести его в сторону, поскольку прилив адреналина начинает утихать, и его взгляд устремляется на Шерил, которая едва сдерживает Элли. Когда он поднимает руки к ней, нет ни одного человека на свете, который смог бы её удержать. Она резко вырывается из объятий медсестры, которую он ненавидит любить и одновременно любит ненавидеть, сила ее рывка чуть не сбивает Шерил с ног, в то время как его хрупкий ребенок врезается в него. Притянув её к себе, он загоняет её в защитную оболочку, созданную им обоим с Тесс, не позволяя любопытным взглядам вторгаться в её личное пространство, пока она ломается. Она плачет — безудержно и неконтролируемо. Его голос резкий и оглушительный, сотрясающий грудь настолько, что от него начинает щекотать горло, а зубы звенят, когда ее голова еще сильнее ударяется о прочную опору его грудной клетки. Едва уловимое поглаживание его грудины остается без внимания, когда она пытается прижаться к его ребрам, а он пытается ее успокоить; громкость ее рыданий возрастает, когда двое вооруженных мужчин в дешевых серых мундирах начинают громко отдавать приказы и требовать объяснений. Это его бесит, его терпение на исходе, и оно лопается. «Моя дочь в истерике, потому что этот ублюдок поднял на неё свои чёртовы руки, так что я советую вам держаться от неё подальше и говорить потише, пока я вас не заставил». Он сплёвывает, губы кривятся, ноздри выгибаются, а рычание пронзает впадины на его измождённом лице. Наверное, неразумно ходить и угрожать людям, похожим на сотрудников правоохранительных органов, но он думает, что Мария может вытащить его из любой передряги, в которую он умудрится попасть. Тем более что он, по сути, только что напал на одного из их сотрудников — пусть даже только после того, как этот ублюдок сам напал на него. « Джоэл». Раздается тихий, надломленный стон, произносящий его имя, такой чертовски испуганный, что от него физически больно. Его хриплый голос смягчается и успокаивается специально для нее, когда кончики ее пальцев находят изгибы между его ребрами на спине, его нос касается верхушки ее шляпы, и он целует небольшой участок лба, который она обнажила. Крепко обнимая её, он что-то бормочет в мягкую ткань. «Знаю, муха . Я тебя поняла». Тесс на прощание обнимает его, а затем отстраняется, чтобы взять ситуацию под контроль, при этом на ее лице появляется какая-то странная гримаса, но у него нет ни времени, ни сил, чтобы это анализировать. Он повернул Элли так, чтобы убедиться, что находится между ней и шумом позади себя, и постоянно что-то успокаивающе шепчет ей в эту чертову вязаную шапочку. Она мяукает и шмыгает носом, на его рубашке появляется мокрое пятно из слез и соплей, но ему на это наплевать. Укачивая ее так, словно он успокаивал Сару, когда она в младенчестве почти синела от колик, он рассеянно слушает, как Тесс разрывает собранные вокруг посохи на такие мелкие кусочки, что он будет искренне удивлен, если они когда-нибудь снова придут в себя. Она в ярости; вспыльчива, настолько, что голос у нее дрожит, а слова становятся злобно личными. Ядовитая гадюка с добычей, запертой в её норе. Он уложил Элли на пол, она вся свернулась калачиком у него на коленях, а он, игнорируя мучительную боль, пронзившую его бедра и поясницу, услышал, как к ним присоединился еще один адски раздраженный голос, женский, нежный тон которого показался ему достаточно знакомым, чтобы он узнал Марию по ее голосу адвоката. Сейчас там присутствуют настоящие полицейские в темно-синей форме, которые намеренно натянуты и требуют поговорить с ним, требуя, чтобы все участники инцидента дали показания. Он отказывается, Тесс и Мария начинают кричать еще громче. Вскоре после того, как Элли заснула, прижав нос к его плечу и положив голову ему на бицепс, на его плечо легла тяжелая, сильная рука, и он чуть было не ударил ее кулаком, прежде чем Томми уговорил его выдержать удар, словно пугливая лошадь. «Я не собираюсь причинять ей боль, брат ». Томми, глубоко присев на корточки и откинувшись назад на пятки, смотрит на него в ожидании объяснений, его кудри растрепались от руки, которую он постоянно поглаживает. У них есть общая черта – удивительно, что они оба еще не лысые. Это не приказ, он не выпытывает у него все подробности, как это делал молодой офицер, осмелившийся подойти к нему, это просто просьба, которая отражается в его карих глазах — беспокойство за племянницу очевидно. «Нас было недостаточно», — хрипло произносит он, в этих трёх словах чувствуется чувство неудачи.  Их оказалось недостаточно, чтобы защитить её или отпугнуть мужчину на десять лет старше, и их оказалось недостаточно, чтобы предотвратить эту дрянь с девчонкой, которая и так уже пережила слишком много для четырнадцатилетней девочки. Он до черта жалеет, что не поднял тревогу в тот же миг, как Тесс сказала, что ей не нравится этот мужчина. Задним умом все умны. Кивнув, Томми печальными глазами смотрит на свернувшегося калачиком ребенка, сидящего у него в колыбели, затем встает и возобновляет бессвязный разговор, который, вероятно, должен был бы звучать более связно. Единственное, что для него имело значение, это то, что когда окровавленного и избитого ублюдка, осмелившегося поднять руку на его ребенка, наконец-то выводят из тесной смотровой комнаты, в которой он загнал Элли в угол, его выводят в наручниках в сопровождении двух полицейских. Арестован за нападение, в отличие от Джоэла. Ему, несомненно, придётся поблагодарить за это Марию. — Бенни крепко держит ее за пальцы, прыгая между ее вытянутых ног, с ухмылкой на лице и слюнявым смешком на губах, когда она снова косит глаза. Джоэл постоянно твердит ей, что они так и останутся в таком положении, если она не уволится, но ей так весело, что ей всё равно.  Она не в этой чёртовой больнице, на неё наконец-то перестали смотреть так, будто она вот-вот развалится на части, и это так прекрасно, она даже не злится, что через несколько часов ей придётся вернуться в свою крошечную белую палату. Время вдали от флуоресцентных ламп и дезинфицирующих средств лучше, чем ничего , а в качестве бонуса она сможет поиграть с ребёнком Томми. Он чертовски милый, точно не осёл, как Томми. Бенни больше похож на медвежонка: у него разноцветные золотисто-коричневые волосы, мягкая, пушистая шерсть, и он невероятно ласковый. Кроме того, Джоэл — полная чушь, и она это знает; если бы глаза могли застывать, её глаза уже давно были бы в ужасном состоянии. Косоглазая и снова высунув язык, она пытается облизать нос и громко смеется, когда Бенни пытается повторить ее, но один его глаз поворачивается внутрь, а другой смотрит на нее без изменений, в то время как язык высовывается в воздухе. Он выглядит безумным. «Черт возьми, малыш. Ты сейчас выглядишь таким крутым!» Бенни широко улыбается ей, на щеке появляется ямочка, а два передних зуба сверкают, когда он касается нижней губы, издавая звук «ффф» , пытаясь подобрать новое слово. Кто-то легонько стучит ее по голове, и когда она поднимает взгляд, Мария смотрит на нее сверху вниз, подняв бровь.  Морщась, она тихо извиняется и отводит взгляд, не желая видеть, не испортила ли она настроение, ругаясь в присутствии ребенка. Разозлить Марию было бы, по словам Джоэла, контрпродуктивно. Она очень рада, что сегодня выбралась на свободу, и чертовски довольна тем, что с ней не обращались как с хрупким стеклом, но ей бы хотелось не испортить все, если они позволят ей делать это часто. Дэвид не сломил её — нет, — и хотя она всё ещё больна, она не так хрупка, как была во время первого курса химиотерапии . Кажется, сегодняшний день стал для неё способом доказать это им и самой себе.  И она считает, что отлично справилась со своей работой, спасибо большое. Ей удалось уговорить социального работника разрешить ей один выход в свет, а затем ужин у Джоэла, и с сегодняшнего утра она ни разу не вздрогнула и не запыхалась , чем она очень гордится. Она сдерживает свою болезнь и подавляет затянувшееся ожидание встречи с Дэвидом, прячущимся в тени, настолько, что это скорее прозрачное беспокойство, чем настоящий страх. В любом случае, это её вина, что всё зашло так далеко, она может научиться с этим справляться. Ей было слишком комфортно, когда Джоэл был рядом день за днем; он обеспечивал ей безопасность, а когда он ушел, она забыла вернуться к привычному ритму жизни. Подавив сожаление и нежелательный страх, забивающий ей дыхательные пути, она позволяет своим глазам блуждать по гостиной, пока Бенни хихикает, а Мария крутится рядом. Как оказалось, квартира Джоэла совсем не такая, какой она её себе представляла, и в то же время, именно такой , какой она её себе и ожидала. Это небольшой, одноэтажный дом, полностью кирпичный. На окнах висят полупрозрачные занавески, украшенные маленькими ромашками, которые, как ей кажется, больше похожи на пристройку Тесс, чем Джоэла; к единственной без окон стене в гостиной, где она сидит, придвинут потертый тканевый диван выцветшего пыльно-голубого цвета, деформированный, но мягкий на ощупь; и пахнет они оба. Мед и мята — запах моющего средства, которым пользуется Джоэл, смешиваются со слабым ароматом чего-то бодрящего, что всегда следует за Тесс. Находиться в их окружении таким образом довольно тепло , но это совсем не неприятно. «Кстати, спасибо», — тихо и нервно бормочет она, когда напротив нее появляются ноги Марии. Бенни падает на попу после последнего большого прыжка, зевает, разминая щеки, и отпускает ее руки, чтобы вместо этого потянуть за ее носки с Риком и Морти липкими пальцами, сморщивая губы и указывая на «икль-ик», требуя, чтобы она посмотрела. Огурчик Рик растягивается и деформируется, когда ткань отходит от ее ноги, а его одержимость мультяшными персонажами заставляет ее фыркать. Этот парень умеет распознавать хорошие вещи. Он помогает сгладить неловкость, связанную с выражением благодарности человеку, которого она едва знает и с которым у нее и так не самые лучшие отношения; их первый разговор до инцидента был крайне напряженным, но она понимает, что Мария помогла Тесс использовать свои связи, чтобы позволить ей сделать это сегодня. Будучи влиятельным юристом, Мария имеет больше влияния на важных для нее людей, что очень кстати после всей этой неразберихи, которую она устроила с их врачом. Быстро подняв глаза, она замечает улыбку Марии, которая садится рядом с ней; несколько ее блестящих черных локонов падают вперед, когда она скрещивает ноги и тянется к Бенни. Он уходит с недовольным визгом и хрустом ее носка, ткань которого резко выскальзывает из его рук и со свистом возвращается на ее кожу. «Не за что, мы все рады, что ты сегодня с нами. Я просто надеюсь, что тебе было весело, несмотря на то, что тебе пришлось ютиться со всеми нами, взрослыми». Кивнув, она нервно теребит лицо Морти, как это только что делал ребенок Марии с Риком, тревожно покусывая губу и ковыряя ткань. Она в этом не сильна, никогда не была сильна. Взрослым она не очень нравится. Она всегда была слишком громкой, слишком грубой, слишком навязчивой, слишком нуждающейся в внимании; всю её жизнь можно описать одним словом « слишком». Ее почти приемные родители вернули ее, потому что она стала слишком хлопотной, многие приемные семьи не подошли ей, потому что она требовала слишком много внимания, а в последние несколько лет люди отдавали ее кому-то на перепродажу, потому что она занимала слишком много места. Своими словами, своим смехом, своим присутствием, своими проблемами. Всё это. Пожав плечами, она улыбнулась в ответ Бенни. «Он был моей опорой, он довольно спокойный малыш». И это правда, Бенни заплакал всего один раз за последние шесть часов, но, за исключением этого небольшого промаха, он был счастливым ребенком. Замечательный маленький человечек, с которым она хотела бы проводить больше времени, если ей позволят. Она всегда любила малышей, у них не было возможности стать злыми или холодными. На неё это не похоже.  «Это он перенял от Томми; мне говорили, что я склонна быть довольно напряженной». Резко фыркнув, она покраснела, а затем, не дрогнув, резко отпрянула назад, приподняв плечи и отстранившись – но вовремя остановилась. В её защиту можно сказать, что все её взаимодействия с Марией до сих пор были… очень интенсивными. Она никогда не хочет обсуждать ничего хорошего; она всегда затрагивает вещи, которые слишком свежи, чтобы к ним возвращаться, и наблюдает за людьми так, словно учится разбирать их на мельчайшие кусочки. Это вызывает тревогу . « Знаю,  знаю. Я пытаюсь перенять их непринужденность,  но она не так заразительна, как я надеялась». Она слышит тихий смех Марии, но с трудом пытается снова встретиться с ней взглядом. Подтянув ноги и положив подбородок на колени, она вынуждена заставить себя преодолеть риск увидеть на своем лице разочарование или неприязнь, когда, несмотря на смех, встречается взглядом со строгой женщиной. Ничто из этого её не ждёт; Мария наблюдает за ней с добрым любопытством, но без раздражения. «Ты хорошая девочка, Элли, умная . Ты заслуживаешь отдыха от всего этого, и я надеюсь, что мы сможем делать это раз в неделю, пока лечение не покажет обратное. Тебе будет полезно заниматься чем-то большим, чем просто медицинской терминологией и несколькими комиксами». Темные глаза Марии и ее прямолинейное выражение лица внушают страх, но это не отвлекает ее взгляда. Не тогда, когда они мягко поддерживают её, вместо того чтобы жёстко критиковать, пока она молча смотрит, надеясь, что её молчание не будет воспринято как оскорбление. Мария, кажется, не из тех, кто обидится на такие мелочи, но её били и за меньшее. «Думаю, тебе следует знать, что это нормально — чувствовать себя подавленной, что это тяжело для любого, и что всё это несправедливо, особенно для такого молодого человека». Сделав глубокий и быстрый вдох, она подавила нахлынувшие эмоции, и от этих слов у неё зазвенело в ушах. Мария сказала что-то подобное, когда расспрашивала ее о Дэвиде вскоре после того, как Джоэл вернулся домой после операции; ее оценивающий взгляд заставил ее занять оборонительную позицию, а чувство стыда охватило ее затылок. Волна тревоги накатывает и достигает пика, обрывая тонкую нить, по которой она шла с тех пор, как ее заперли в комнате и заточили в клетку. След его руки под платьем все еще скользит по ее груди, и ей кажется, что она чувствует физический треск этой нити. Она не понимает, почему эти слова на этот раз так сильно её расстраивают, почему из её рта начинает вываливаться всякая чушь, словно она потеряла контроль, но каждое дрожащее слово, вырвавшееся из неё, словно несёт на себе небольшой груз. Как будто она перекладывает часть обязанностей на Марию, облегчая ей ношу. Избавление от бремени. «Мне кажется, я жду, жду уже несколько месяцев, и если я остановлюсь, то вот тогда это и произойдет». Руками она притянула ноги ближе к себе, пальцы впились в твердую кость предплечья. Она собирается оставить на нем синяк, и уже слышит, как Джоэл из-за этого суетится. В детстве ей приходилось постоянно заглядывать за следующий угол, и чаще всего там её поджидал какой-нибудь мерзкий тип. С Дэвидом было то же самое, но на этот раз ей некуда было бежать , некуда было скрыться. Она оказалась в ловушке, какой никогда прежде не испытывала, и до сих пор чувствует себя в ней так же – ее приют похож на исправительное учреждение для несовершеннолетних, только с другим названием и без решеток на окнах. Джоэл был единственным, кто напоминал ей, что она здесь не потому, что её наказывают, а потому, что о ней, по сути, заботятся, но когда его выписали, ей показалось, что вся эта безопасность и понимание исчезли вместе с ним. Теперь все по-другому: его визиты и звонки, расстояние между ними во время и после них. Она не может пройти и пятнадцати футов до его комнаты, когда ей кажется, что за ней наблюдают стены, его нет рядом, чтобы спрятаться, когда другие подходят слишком близко, и теперь для нее все так тихо . Не осталось никого, кто позволял бы ей говорить и смеяться так, как позволял он — теперь никого нет . Генри занят своим другом, который на самом деле не друг , Сэма нет уже несколько месяцев, Флоренс уехала домой к семье, а Андерсон погиб. Этот чёртов ублюдок. «Что произойдет?» — Мария проводит пальцами по упругим кудрям, собирающимся на затылке Бенни, и жесткая мимика ее лица сменяется более мягкой по мере того, как она рассматривает ее. Открытое и понимающее сочувствие. От этого ей становится плохо. «Когда стены наконец рухнут и похоронят меня заживо». Она шепчет это Морти, глядя на его изуродованное лицо, а не на лицо Марии, которая всё ещё теребит носок и опускает взгляд. С тех пор как в октябре она осталась одна в коридоре, размышляя о своей чертовой смертности, ее что-то грозило сломить. Сначала это был диагноз, потом лечение, затем Дэвид, а теперь... ну, теперь она задается вопросом, когда же Джоэл наконец-то устанет от нее. Когда у нее возникают слишком большие проблемы, от нее все избавляются , а ее неспособность справиться с Дэвидом в одиночку причинила им всем столько стресса, который она не может исправить. Они спорят и кричат ​​так тихо, как это обычно делают взрослые, когда думают, что ничего не замечают, но она их слышит, она знает. «Я хотела бы задать тебе вопрос, и если он покажется тебе слишком сложным, ты имеешь право сказать „нет“ и не отвечать, хорошо?» Мария наклоняется вперед, сдвигая сына к себе на колени так, чтобы его короткие ножки подтянулись, а голова прижалась к ее груди. Она обнимает его так же, как Джоэл обнимает её. Кивнув, она подавляет тревогу, которая заставляла ее хотеть сбежать, ведь незапертая дверь наружу находится так близко. Старые привычки трудно искоренить. «Не принимая во внимание ваше текущее состояние здоровья и то, что говорят власти о вариантах проживания, если бы вы могли выбирать, куда бы вы поехали?» Ее мгновенный ответ — просто уехать. Из Бостона, с восточного побережья, может быть, даже из всей чертовой страны — ей это совершенно безразлично. Ни в коем случае не в приемную семью или больничную палату. «Космос? Луна? Не знаю». Она пытается улыбнуться, безвольно пожимая плечами, но выражение её лица кажется неправильным, а глаза неестественно прищурены. У неё ведь на самом деле нет выбора. «Это действительно ваш вопрос?» Он оказался не таким уж и навязчивым, как она думала. Она готовилась к настоящей охоте на ведьм. Это не игра в " а что если". «Нет, это не так». На лице Марии появляется оценивающая улыбка; ее маленькое золотое кольцо в носу поблескивает в приглушенном свете, когда она склоняет голову. Сильнее, чем прежде, впиваясь острым кончиком подбородка в верхнюю часть колена, она ждет и сосредотачивается на небольшой боли, которую это вызывает. «На самом деле я хочу спросить тебя вот о чём. Тебе комфортно с нами? Не спеши с ответом, я хочу, чтобы ты подумала о каждом человеке в этом доме прямо сейчас. Мы — то, чего ты хочешь?» « Да», — чуть не вырвалось у неё, прежде чем она успела остановиться и заставить себя сделать то, о чём просит Мария. Ей комфортно со всеми ними? «Даже вонючая задница Томми?» Мария смотрит на нее с легким насмешливым видом и кивает головой, не позволяя ей уклониться от ответа. Большой. Странно разбирать их по отдельности после того, как они уже несколько недель вместе, единственный, кого она когда-либо выделяла, это Джоэл. Ей не нужно думать о нем, ответ — да, ей комфортно с Джоэлом, и она не может представить, чтобы ей было некомфортно с ним. Но ... если подумать, Тесс отличается от него: она более заботливая, но ненавязчивая, дает больше пространства и позволяет ей подумать, прежде чем давить на нее. А Томми очень похож на Джоэла, но у него немного другое чувство юмора, даже если они иногда отпускают одни и те же дурацкие шутки, сами того не осознавая. Он никогда не вторгается в её личное пространство, если она не знает о его приближении, и часто спрашивает у неё разрешения, прежде чем что-либо сделать. Мария проявляет к ней такую ​​же любезность, несмотря на то, что может разобрать её на части, словно пазл, одним лишь взглядом, и хотя иногда это заставляет её чувствовать себя уязвимой, нет, это не вызывает у неё дискомфорта . Ни одно из них не вызывает у нее того неприятного покалывания под кожей, словно муравьи, марширующие внутри ее мышц. Они в безопасности, и она это знает. Она хочет их, и по какой-то причине они хотят её. «Да. Думаю, мои границы для каждого из вас разные, но мне комфортно ». Темные, теплые и спокойные глаза вспыхивают удивлением. Приподнятая бровь отражает мягкий свет кухонного освещения, как и украшения на ее лице; жесткие, темно-черные волоски блестят, когда она приподнимается. «Хороший ответ, зрелый ответ». Она невольно немного загордилась такой оценкой. Ей нравится, когда её воспринимают не просто как ребёнка с диагнозом и печальной историей. Выпрямившись, она вздрагивает, когда Мария протягивает ей руку ладонью вверх, нежно пошевелив пальцами. Колеблясь, она смотрит, но Мария сохраняет терпение, ожидая, пока Элли решит, хочет ли она взять ее за руку. Именно поэтому она и выбирает этот путь. Просунув свои тонкие, холодные пальцы в гораздо более крепкую, теплую хватку Марии, она обнаруживает, что ее притягивает общий взгляд, который не отпускает ее. «Хочу, чтобы вы знали, что хотя я и не ваш адвокат, и несмотря на то, что я работаю с Джоэлом над текущей ситуацией с вашим предыдущим врачом, я ни на чьей стороне, кроме вашей, понятно?» Ее лицо вспыхивает, глаза горят, тяжесть этих слов давит на нее. Таким образом, уже три человека дали ей какие-либо обещания или обязательства. Сначала Джоэл, потом Тесс, а теперь Мария. Она собирает людей, находит их в своем личном кругу общения, как и предсказывала Тесс. «Поняла». Мария нежно сжала руку Марии и снова села, ее взгляд скользнул по кому-то, входящему из кухни. Улыбка расплылась по ее губам при виде того, кто это был, смягчая все жесткие черты, которые выдавали в ней человека, с которым лучше не связываться. «Ну что, дамы, вы готовы поесть?» — Томми, почти точно так же, как только что делал с Марией, шевелит пальцами перед её лицом, слегка улыбаясь. Его брови подпрыгивают от предвкушения еды, и он протягивает руку, чтобы помочь ей подняться.  Она наблюдает за этим с громким шлепком, а муж, преувеличенно застонав, одновременно поднимает ее и Бенни, после чего Мария игриво шлепает его по груди, закатывая глаза. «Осторожно, Миллер, я знаю, как избежать наказания за убийство». Томми лишь фыркнул в ответ на её пустую угрозу, прищурив глаза, прежде чем поцеловать её в губы, отчего Элли стошнило. Томми поворачивается, чтобы улыбнуться ей, на его лице все еще играет юмор, но его брови хмурятся от беспокойства, когда она пытается ответить ему взаимностью, ее лицо выражает нежелание подчиняться. «Вы в порядке, мисс?» Она, бросив на него гневный взгляд, показывает ему средний палец. Это проще, чем пытаться притворяться нормальной, когда у неё мозг так переполнен, что после этого разговора кажется, будто он вот-вот лопнет. «Томас, оставь моего ребенка в покое и займись своим, вместо того чтобы заставлять Марию делать всю тяжелую работу, ладно?» Запрокинув голову, Джоэл заговорщически ухмыляется ей и подходит к ним, хромая. Это лучше, чем хриплый голос, который он не слышал три недели, пока не очистился от боли в груди, но она видит, насколько он болен, так же легко, как и он видит, как плохо она себя чувствует. «Да пошли вы к черту». Томми протягивает ей руку, ворча, и она берет ее после того, как Мария кивает ей, молча напоминая, что каждое прикосновение и взаимодействие с ними зависит только от нее. Они не похожи ни на Давида, ни на кого из тех, кто был до него. Поднявшись на ноги, она позволяет Джоэлу притянуть ее к себе и поцеловать в голову, тая под его рукой, пока они неспешно выходят из гостиной. Запах сытной еды, витающий в маленькой кухне, вызывает у нее неприятное слюноотделение и тошноту, но, когда они собираются вокруг слишком маленького стола, обмениваясь язвительными замечаниями и дружескими подколками, ей это нравится. Несмотря на то, как мало она ест, ей кажется, что это лучшая еда в ее жизни. И когда Томми во второй раз протягивает ей руку после того, как убрали посуду, его рука, протянутая через стол, нервно подпрыгивает к горлу, и она плачет, когда его длинные пальцы переплетаются с ее, а шершавая подушечка большого пальца скользит по ее костяшкам. Потому что до того, как Джоэл и Тесс подарили ей настоящее Рождество, ей никто ничего не давал, потому что никому не было дела до того, чтобы убедиться, что с ней все в порядке после того, как мужчина заставил ее кожу стянуться так сильно, как это сделала Мария, и потому что она никогда не знала, каково это — иметь людей, которые чертовски любят ее настолько, чтобы отдать ей частичку себя, пока не появился Томми . Кто готов к тому, чтобы ему воткнули огромную иглу в бедра только ради нее ? Джоэл говорит ей, что так поступают в семье, поглаживает ее по спине и называет « малышка» , отчего она плачет еще сильнее, пряча лицо в объятия, а прикосновение его руки успокаивает ее усиливающиеся рыдания. Это всё, чего она когда-либо хотела. И она этого не заслуживает. — «Я ненавижу это». Он знает, что она ненавидит это, и сам тоже не в восторге, но что есть, то есть, потому что это ее лучший шанс на выживание, и будь он проклят, если она им не воспользуется. Итак, устроившись в своем шезлонге, словно он пришел посмотреть на ее футбольную тренировку, а не следить за каждым входящим и выходящим из ее комнаты через коридор, как чрезмерно опекающий родитель, он поднимает рацию и нажимает на кнопку на маленьком, неказистом приемнике, прежде чем заговорить с ней со спокойной решимостью отца. «Это всего лишь временно, и по крайней мере у моего брата была одна хорошая идея, да?» Она саркастически помахала рацией, а затем, фыркнув, с такой силой рухнула обратно на кровать, что он поморщился. Истерика, как у маленького ребенка. Он прекрасно знает, что подростки не так уж сильно отличаются, и Элли иногда не является исключением. «Можешь просто надеть эту чертову маску, чувак. Клянусь , я не подхвачу твою отцовскую болезнь или что-то в этом роде». Она раздраженно фыркнула, отчего ее щеки надулись. Бросив на нее досадный взгляд, он покачал головой. Это всего лишь на несколько недель, вот и все. Ей сделают пересадку костного мозга, и тогда она сможет вторгаться в его личное пространство сколько угодно. Он позволит ей это сделать, чёрт возьми, он даже попросит её это сделать. «Это небезопасно, и ты это знаешь. Мы не будем рисковать, малышка». К тому же, химиотерапия, к которой её сейчас подключили, вот-вот сильно её повредит. В ближайшие четырнадцать дней Элли будет практически не вставать, пока её организм будут готовить к пересадке костного мозга Томми; её иммунная система будет полностью утрачена. Даже с насморком бороться больше не с чем . Нет, как бы ему ни было больно смотреть на нее через окно размером три на два и болтать с парой дешевых раций, наспех собранных его братом, он все равно останется по эту сторону дверного проема. Черт возьми, даже врачам вход запрещен без серьезного снаряжения. «Эй, Джоэл?» В ее голосе слышится хриплый щелчок, заглушенный помехами, но он слишком хорошо ее знает, чтобы не услышать в нем скрытый страх. Возможно, сейчас она разыгрывает из себя капризного ребенка, недовольного сложившимися обстоятельствами, но дело не в этом. «Да, детка?» — нежно отвечает он, надеясь успокоить ее нервное напряжение. Прикусив нижнюю губу, она отводит взгляд от потолка, чтобы встретиться с его глазами сквозь искаженное стекло окна, на котором пересекались черные линии, испещряющие ее лицо. В глазах, слишком уж юных для всего этого, читается ужасающая решимость. «Кажется, я передумал». С замиранием сердца он наклоняется вперед, словно несколько шагов ближе к ее окну что-то изменят. Но это не поможет, он все равно слишком далеко. Он не сможет заставить её пройти через это, если она решит, что слишком боится, никто из них не сможет, или, вернее, не захочет. Поскольку Дэвид всё ещё ожидает предъявления обвинения, а Тесс теперь выступает в качестве её представителя, они предоставляют ей максимально возможную автономию в лечении. Но вот оно, вот что может вернуть ей остаток детства. Что от него осталось, во всяком случае. «Передумала насчет чего?» Затаив дыхание, он наблюдал, как она, свернувшись калачиком на боку, согнула руку под головой и начала теребить ткань его фланелевой рубашки. Самой мягкой из всех, что он ей предлагал, выстиранной с его же моющим средством и надетой ненадолго по ее просьбе. Её непреодолимое желание пахнуть им чуть не сразило его наповал, но он уже привыкает к тому, что этот парень ставит его на колени. «Я больше не хочу умирать». Глаза резко закрылись, грудь замерла, воздух в легких прерывистый; ее признание одновременно стало и облегчением, и чертовым кошмаром. Больше. Иисус Христос, он не знает, что с этим делать. Он знал, что она так чувствовала себя во всей этой ситуации, видел это на её лице после того, как нашёл её в той кладовке. Поражение, явно не свойственное её возрасту, отпечаталось на её лице. Ему потребовалось несколько глубоких глотков, чтобы снова заставить язык двигаться, чтобы высвободить слова из мягкого нёба и сказать ей то, что, как он надеется, не будет очередной ложью. Ему нужно, чтобы это не было ложью. «Хорошо, потому что ты этого не сделаешь», — хрипло пробормотал он, грубо откашливаясь, когда слеза скатилась к ее виску, прежде чем она успела ее вытереть. Он, с дрожащими пальцами, хотел сделать это за нее, но, не отрывая от нее взгляда, тревожно ерзал на стуле. «Ты мне нужен, чтобы держать меня на месте, и кто же еще свяжет мне эти... э-э, офигенные шапки?» Громкий стон вырывается из нее, когда она снова откатывается от окна, подняв в воздух тонкий средний палец, пока он повторяет ее слова. Однако на уголке ее губ играет легкая улыбка, проблеск счастья затмевает ужас. «Да пошёл ты нахуй , чувак. Будь благодарен, что оно подходит твоей огромной голове». На самом деле оно слишком велико для его головы совершенно нормального размера, но он носит это уродливое чудовище с гордостью, потому что она его сделала. Он носил практически всё, что она для него создавала, с чертовской улыбкой. Это ничем не отличается от того, как он специально надевал каждую ужасно некрасивую пару носков, которые Сара когда-либо покупала ему на День отца, или как он каждое утро специально использовал кружку, которую она сделала ему в третьем классе, для кофе, несмотря на то, что край был плохо покрыт глазурью и немного шершавый. Его дети заслуживают похвалы за свои старания и потраченное время. «Ладно, мелкий засранец, может, ты достанешь тот планшет, который тебе дала Тесс? У меня для тебя сюрприз». Подозрительно посмотрев на него, она достает маленький iPad из-под подушки и нажимает на экран, пока не добирается до нужного места. С ухмылкой он отправляет ей запрос на добавление в друзья, чтобы поиграть с ним в Uno . Приложение уже установлено и готово к использованию благодаря ловким пальцам его брата и его умению угадывать пароли. Ее лицо резко меняется, она поднимается на колени и поворачивается так, чтобы он мог увидеть яркое цветное приложение на экране. « Джоэл!» — она прижимает его к груди, приглушенно выкрикивая его имя, вздрагивая, когда случайно задевает свой порт, но тем не менее, испытывая восторг. Всё так, как он и надеялся. «Ну, да ладно. Я ведь не молодею, так что лучше поторопиться. Сегодня мой счастливый день; я это чувствую». Он делает вид, что хрустит пальцами, а когда отводит телефон от лица, чтобы, приподняв брови, разглядеть крошечный текст на экране, притворяется, что не слышит ее смешка. Даже когда она делает это в чертову рацию, просто чтобы убедиться, что его плохой слух всё понял. «Держи свои чертовы очки, дедушка. Хочу, чтобы ты ясно увидел, как я тебе задницу надеру». Отбросив мрачные разговоры в сторону, он три часа терпит полное поражение от своего ребенка в карточной игре, которая не должна быть такой чертовски сложной. Она играет до изнеможения, с улыбкой на лице, засыпая посреди игры, а планшет опасно близко к краю кровати. Если он посчитает этот раунд своей победой исключительно потому, что у него меньше карт, чем у неё, то кто знает. — Ранним утром он оказывается на прохладной кафельной плитке пола в душевой, прижавшись ягодицами к траве. Его так сильно накрыло головокружение, что ему пришлось цепляться за скользкий фарфор, которым выложены стены, чтобы облегчить падение и не потерять сознание. Он не хочет, чтобы этот образ запечатлелся в чьей-либо памяти, а после долгой ночи, проведенной за разбором их проблем, Томми, уснувший на его диване, меньше всего ему нужно, чтобы брат сошел с ума из-за того, что он не принял душ без присмотра. Однако ему всё равно, хочет ли он сохранить своё достоинство, потому что, как бы он ни старался, он никак не может подняться. Его руки дрожат, а ноги словно перестали слушаться. Он почти уверен, что смог бы выбраться, но в нём есть доля гордости, от которой он пока не готов избавиться, а попытка опереться на стеклянную дверь чуть не привела к тому, что он врезался в неё . Если он не позовет Тесс или Томми, то будет сидеть здесь и мерзнуть, пока кто-нибудь из них не придет его искать после того, как проснется и обнаружит, что его нет. Он сам не знает, как сюда попал. Дело не в полу душевой , а в том, что он такой слабый, что не может даже ноги подставить . Этот последний курс химиотерапии ничем не отличался от предыдущих четырех: к нему подключили тот же самый ужасный коктейль с той же жестокой интенсивностью. Но ситуация иная , потому что кажется, будто его организм достиг предела своих возможностей. Ничего не задерживается в желудке, озноб не проходит, его душит смутный металлический запах монет, а еда, когда он пытается есть, имеет странный привкус пепла. Из-за усталости он чаще лежит в постели, чем ходит, и на этой неделе он пропустил два дня с Элли, потому что Тесс не смогла привести его в сознание достаточно долго, чтобы вывести из дома. Он чувствует себя как чертова оболочка, как труп с пульсом, и внешне он тоже начинает это подтверждать. Слово «худой» было мягким способом сказать, что в начале года он начал выглядеть истощенным, но сейчас он выглядит откровенно голодным. За все свои более чем пятьдесят лет жизни он никогда не мог так отчетливо сосчитать свои ребра или увидеть, как кожа обвисает на конечностях там, где должны быть мышцы, словно мокрая бумага. Это ужасно, кошмарно и страшно. Его лицо стало очень округлым, как у Элли, из-за задержки жидкости глаза кажутся маленькими, хотя глазницы увеличиваются в размере, но смесь стероидов, мочегонных и противорвотных средств только противодействует друг другу, а не помогает. Одна процедура вызывает у него отек, другая пытается сдержать скопление жидкости, чтобы ему не пришлось снова делать укол в сердце, а третья не может предотвратить рвоту всем, что попадает ему в желудок, вызывая при этом сильные мышечные спазмы, от которых сжимаются пальцы. Вдобавок к этому он принимает опиоиды, которые должны помочь ему избавиться от ощущения, будто его бедра превратились в два заржавевших шарикоподшипника, и бета-блокаторы, которые должны предотвратить инсульт. Все эти лекарства вызывают широкий спектр побочных эффектов, из-за которых он чувствует себя не человеком, но все они накладывают на него один и тот же сильный слой вялости, головокружения и потери аппетита. Сложилось стечение обстоятельств, из-за которого он стал чертовски слаб и не может самостоятельно подняться с пола в душевой. Ему это ужасно не нравится. Ситуация, её реальность и ощущения от пребывания в ней. Иногда, в свои поверхностные моменты, он задается вопросом, какого черта он так старается жить, что, черт возьми, может стоить всей этой боли. Но потом он увидит своего брата с Бенни и Марией, увидит там будущее, частью которого ему хотелось бы стать, или услышит, как Тесс смеется с Элли, и захочет насладиться этим моментом, и больше всего, когда он увидит свою дочь, такую ​​же уставшую и измученную, как и он сам, он захочет помочь ей пережить это вместе с ним, чтобы наконец увидеть, как она вырастет. Он хочет, чтобы Элли поступила в старшую школу и пережила все подростковые неприятности, которые с этим связаны. Настрой, угрюмость и бунтарство. Он хотел бы увидеть, как она закончит школу, поступит в колледж и станет взрослой, которая, как и положено, оставит его старую задницу позади, и как она построит свою собственную жизнь с теми, кого выберет любить. Поэтому он постоянно скрежещет зубами и скрежещет ими. Ради Томми, ради Бенни, ради Тесс и, прежде всего, ради Элли. Прижавшись затылком к стене душевой кабины, он делает несколько прерывистых вдохов, пока вода остывает, и пытается подавить чувство стыда, которое, словно профессиональный скалолаз, терзает его выступающие ребра. Нет ничего постыдного в том, чтобы просить о помощи. Это сказал ему психотерапевт с запахом виски изо рта и стеклянными глазами, когда его удерживали в плену в течение семидесяти двух часов после попытки самоубийства. Тогда он думал, что, возможно, ей следовало бы последовать собственному совету, вместо того чтобы сваливать на него всю эту гадость, но теперь он считает, что в этом есть смысл. « Черт, Джоэл, ты упал?» Ручка душа скрипит при повороте, непрерывный поток воды исчезает, стеклянные двери дребезжат и скользят, а глаза все еще закрыты. Тесс повторяет то же самое, прежде чем присесть перед ним, от ее тела исходит тепло волнами, а руки начинают нежно осматривать его. «Эй, Техас , мне нужно, чтобы ты мне ответила». Опустив одну ногу на пол, он приоткрывает глаза и смотрит на нее с усталостью, которая, кажется, высасывается из его чертовой души. Ее лицо бледнеет от всего, что она видит в его взгляде, ее ягодицы в пижаме касаются той же скользкой от воды плитки, что и его обнаженная. «Что случилось?» — голос её дрожал, она схватила его за колено и посмотрела ему в глаза. Он её пугает. «Пообещай мне кое-что?» В горле у него сжимается комок, пытающийся заставить его замолчать, прежде чем он сможет разрушить что-то важное между ними. Это бесполезно, потому что ему нужно попросить её об этом, как бы несправедливо это ни было. Ее лицо искажается, губы втягиваются, брови приподнимаются, преднамеренное негодование находит отражение в твердом выражении лица. «Не смей… не смей, блядь, сметь! » Не отрывая от них взгляда, он поднимает дрожащую руку достаточно высоко, чтобы вяло ухватиться за затылок, его пальцы сжимаются и скручиваются, пытаясь не выскользнуть. Ее свободная рука обхватывает хрупкое предплечье, дыхание учащается, а ноздри расширяются. «Если это конец моей жизни…» — раздался глубокий, не похожий ни на один из её криков, эхом отражаясь от стен, но он не сдавался. « Если я умру так, то мне нужно, чтобы ты проследил, чтобы Элли не затерялась в системе». Острые ногти впились в его тонкую кожу, губы сжались добела, скрывая дрожь, которую она не могла сдержать, но подбородок всё равно дрожал и на нём появились ямочки. «Дайте ей то, чего у нас никогда не было, чего у неё никогда не было — стабильный дом и семью». Оба они выросли в неблагополучных семьях, где больше потрясений, чем покоя, и это всё, чего они хотели для своих детей, прежде чем потеряли их. Детство, которого их лишили. «Дай ей кузена Бенни и дядю Томми, пусть Мария станет той тетей, которой, я знаю, она хочет быть, и, пожалуйста, дорогая, пусть они тоже станут твоей семьей». Услышав ласковое прозвище, которое он нечасто использует, она всхлипывает. Она одновременно ненавидит это и любит — она может выносить эту уязвимость лишь в небольших дозах. Сейчас это необходимо, потому что это гораздо важнее, чем его медицинские пожелания, которые она и так уже решает. Это его пожелания для семьи, то, чего он хочет для них, если его самого не будет рядом, чтобы воплотить их в жизнь. Его влечение к ней . « Ты моя семья, ты отдашь ей эти вещи, и тебе не позволено, блядь, говорить так, будто завтра я проснусь и найду тебя мертвым в постели рядом со мной». Ее грудь с трудом поднимается, дыхание прерывается из-за отказа, слезы наворачиваются на ресницы, а лицо расплывается в муках, но дело в том, что она могла бы перевернуться посреди ночи и обнаружить, что его нет. Он устал не просто морально и физически; он истощен на клеточном уровне, в буквальном смысле, и кажется, что он живет на заимствованное время. Его организму это уже порядком надоело. «Пообещай мне, Тесс. Мне нужно знать, что с вами всеми будет в порядке, когда меня не станет». Отвернув лицо и с гневом отдернув его руку от затылка, она уткнулась лицом в его ладонь, и горячее чувство вины от ее слез пропитало его кожу. Её голова соглашается раньше, чем рот, прерывистые кивки в знак согласия натирают щеку о его сухую, потрескавшуюся кожу. «Хорошо». Она произносит эти слова в углубление его ладони, прежде чем снова посмотреть на него, и когда её зелёные глаза встречаются с его, в них появляется такая печаль, что ему хочется закричать. Он не готов, когда-то был готов, но теперь уже нет. Есть ребенок, который в нем нуждается, брат, который все еще хочет его, и женщина, с которой он хотел бы состариться. Она выглядит такой же измотанной, как и он, утро началось тяжело, а он все еще сидит совершенно голый, таща ее с собой в окопы. Это несправедливо по отношению к ней, но он ничего не может с этим поделать. «Помоги мне подняться с пола, пока моя задница не слилась с плиткой?» Слегка улыбнувшись, чтобы разрядить обстановку, она резко меняет выражение лица, становясь всё жёстче при виде этого. Ей не нравится его юмор, но она всё же поднимает его на ноги, чтобы посадить на унитаз. Им с Томми приходится вместе переносить его в спальню; всё его тело содрогается, когда он цепляется за них обоих и шаркает ногами. Томми помогает ему надеть футболку и поддерживает, когда Тесс натягивает ему спортивные штаны. Он чувствует себя как какой-то маленький ребенок, но сдерживает себя и давится гордостью. Он старается не замечать, как блестят и покраснели глаза его младшего брата, словно он снова плакал, и сдерживает боль от того, что Тесс избегает его взгляда, принимая каждую слезинку, которая, словно стрела, летит ей в грудь. В последнее время его люди постоянно плачут, часто из-за него, и ему это надоело, или, может быть, он просто устал.  Да, он так думает. Они все чертовски устали, и в какой-то момент что-то должно измениться. Возможно, это они и сломаются, но если быть совсем честным, то, скорее всего, это будет этот проклятый телесный костюм, который он пока называет своим домом, и все его неисправные части рано или поздно выйдут из строя. Когда Томми снова оставляет их одних в спальне, бросив на них последний мокрый взгляд, он даже не пытается позвать Тесс или дотянуться до нее. Он мог бы, она не отошла далеко и не отойдет из-за беспокойства, но он знает, что она все еще пытается осмыслить то, что он ей вверг в душевую кабину. «Я люблю тебя», — шепчет он, прикрывая ладони руками, и смотрит на израненные морщинки, пересекающие истерзанную кожу, а по переносице стекает влажная струйка. Она заметно отшатывается от его признания, когда он бросает на нее короткий взгляд, — уже не испуганная, — но это производит на нее сильное, почти физическое впечатление, ее ноги цепляются за край ковра, и она замирает. Не обращая на него внимания, она выпрямляется, собирает его утренние лекарства и бросает их ему в одну руку, а в другую перекладывает стакан воды с тумбочки, не говоря ни слова, когда он заканчивает. После этого из нее вырывается вздох, шипящий, словно лопнувший воздушный шарик, когда она подходит к нему и скользит руками по голой коже головы, запрокидывая его голову назад. Ее рука наклоняется вниз, прижимаясь к его лбу от бровей до кончиков носов, отчего он чуть не сходит с ума от такой близости. «Я знаю, и именно поэтому я не даю тебе разрешения, которого ты хочешь. Я слишком сильно тебя люблю, и, наверное, я слишком чертовски эгоистична, чтобы сказать тебе, что ты можешь отпустить меня». Еще одна слеза скатывается по щеке, и она не пытается ее вытереть. Он делает это за неё, ловя её прямо перед уголком рта. «Я не похороню тебя рядом со своим сыном, и я не сделаю этого, если рядом со мной будет твоя дочь». Прежде чем он успел что-либо ответить, она, быстро переступив порог ванной, поспешно вытерла лицо и тихо закрыла дверь. Скрип снова включившегося душа был почти неслышен, но ее рыдания были отчетливо слышны. У неё может не быть иного выбора, кроме как сделать это, а у него может не быть иного выбора, кроме как заставить её. Они оба в растерянности. — Сегодня Элли едва может держать глаза открытыми. Это горькая правда с неприятным послевкусием. Он пытался зачитывать каламбуры из ее любимой книжки с анекдотами, чтобы вызвать у нее улыбку-другую, смех, если бы это было возможно, но ее глаза едва приоткрываются, а дыхание становится более прерывистым, чем обычно. Это первое, что он заметил, когда Томми усадил его в мягкое садовое кресло, которое Шерил разрешила ему хранить за постом медсестры. Эту доброту она проявила к ним после пережитой травмы, связанной с Дэвидом. Он, морщась от боли в бедре после очередной биопсии, тихо застонал. Он думал, она заметит, как Томми чуть ли не нес его по коридору этим утром, и устроит ему допрос с пристрастием, но она была настолько вялой, что смогла лишь прошептать « старый ублюдок» без присущей ей остроты и едкости. Это его беспокоит. В последнее время у него бывают моменты, когда всё кажется таким тяжёлым, а усталость превращает его разум в мрачное место, но сейчас он чувствует себя хуже, чем несколько дней назад, когда оказался беспомощным на полу в душевой. Она выглядит не столько так, будто проигрывает бой, сколько так, будто уже проиграла. Его ужасает видеть, как такой жизнерадостный ребенок, как она, превращается в нечто настолько тусклое. Практически безжизненный. Одна только эта мысль заставляет его снова поднести рацию к разбитым губам с такой фальшивой улыбкой, что натягивать её на лицо было больно. «Я уговорила Томми кое-что сделать для тебя сегодня утром». Он наблюдает, как её щёка заинтересованно подёргивается, а глаза лишь на мгновение расширяются от любопытства. Она неуклюже пытается нажать на кнопку рации, и когда ей требуется три попытки, чтобы надавить на её резиновую часть, его улыбка исчезает. У нее снова болят ногти, кровоточат после того, как он застал ее за тем, как она их ковыряла, а он тем временем читал ей лекцию о риске инфекции, но дело не только в этом. Ей очень больно, и он ничего не может с этим поделать. «Мм-что?» Ответ невнятный и небрежный, хриплый от усталости и боли. Желание подойти к ней и укрыть её одеялом – это невыносимая боль, которая усиливает его собственные страдания, а потребность утешить её вызывает у него тошноту и слюнотечение, потому что он знает, что не может этого сделать. Быть с ней означает причинить больше вреда, чем пользы, и он не станет этого делать, особенно сейчас, когда она так близка к тому, чтобы положить конец всему этому, особенно когда у него и Тесс на следующей неделе запланирован визит домой, чтобы получить разрешение на использование их дома в качестве безопасного места для нее. Когда она оправится, он надеется забрать её домой . Даже Мария делает все возможное, чтобы это произошло, пытаясь справиться с этой надоедливой семейной подругой Элли, которая, кажется, считает, что все знает и должна все контролировать. Она даже не знает Элли. «У нас есть друзья недалеко от Бостона — Билл и Фрэнк, они живут на небольшом участке земли и держат пару лошадей». Ее голова приподнимается над подушкой менее чем на дюйм, но это самое сильное ощущение, которое она испытывала за весь день. Его улыбка становится немного искренней, когда он видит блеск в её карих глазах. «Он клянется, что когда ты полностью выздоровеешь и будешь весить больше, чем мешок фасоли, он поможет тебе научиться ухаживать за ними и, возможно, даже ездить верхом, если ты будешь хорошо себя вести». Одна тощая рука дрожащей рукой поднимается, чтобы приветственно стукнуть кулаком по воздуху, а затем резко опускается со стоном. Отправить её в Вайоминг в ближайшее время не получится, но таким образом он сможет подарить ей тех лошадей, о которых она просила. «Черт возьми, да, чувак». Ее округлые щеки приподнимаются, глаза закрываются, от этого небольшого усилия у нее перехватывает дыхание. Это тот самый парень, который месяцами валялся в своей комнате, несмотря на то, что ему вводили в вены самые опасные химиотерапевтические препараты, какие только можно было найти. «Поговори со мной, малышка. Насколько сильно тебе больно?» Тот факт, что она не смотрит ему в глаза и вместо этого ковыряет одеяло, говорит сам за себя. Ужасно плохо. «Элли … » — тихо упрекает он, его сердце разрывается от жалости к ней, когда она прячет лицо в подушку, но по дрожащим плечам он понимает, что она плачет. Ей не нужно терпеть, ей дадут что-нибудь от боли, если она просто попросит, но, Боже, как же тяжело его ребёнку с этим смириться. Она постоянно считает себя обузой, потому что ей нужны самые элементарные вещи, хотя это совершенно не так. Он повернулся в кресле, чтобы оглянуться на пост медсестер позади себя, и тут его встретила нежная рука и понимающие глаза, уже опередившие его просьбу. Шерил тихонько входит в систему медицинской тележки, пока он наблюдает, и, успокаивая его, надевает халат и маску, прежде чем войти в комнату Элли. «Мы стараемся как можно меньше давать ей обезболивающих, но они ей все равно понадобятся для трансплантации менее чем через сорок восемь часов. Немного снизить дозу на раннем этапе не повредит». Зайдя в пустую комнату, которая кажется слишком маленькой для ребенка, Шерил быстро вводит лекарства в капельницу Элли, затем с материнской нежностью поправляет одеяло и приглушает свет на случай, если Элли захочет поспать. Всё, что произошло после этого, словно в тумане, так что поначалу он не может осмыслить этот хаос. Дрожащая рука ложится на грудь Элли, ее рот приоткрывается, чтобы сделать глоток воздуха, который, однако, не доходит до нее после того, как слова затихают; его ноги, едва удерживая его на стуле, подталкивают его, и два ногтя рвутся, когда Шерил оттаскивает его от дверного косяка — это он точно знает. Каким-то образом он за считанные секунды превращается из человека, снова бросающегося к ее двери, в ловушку в объятиях Томми; возвращение брата становится неожиданностью и подарком, поскольку он не позволяет ему поддаться искушению и оказаться в комнате Элли. Он не знает, что хуже, яростно извиваясь и крича, бросается на Томми. Рев мониторов, ужасно расслабленное повисание руки Элли над краем кровати, где радиоприемник, который она крепко держала, выскользнул из ее рук, твердый пластик, разлетевшийся на куски на полу при ударе, или руки его брата, так крепко обнимающие его, что у него скрипят ребра, а грудина грозит прогнуться под жесткой клеткой, в которой его держат в плену, и он хрипит. Возможно, дело в том, что как бы сильно ему ни хотелось войти в эту комнату, обнять её и прижать к себе, он знает, что всё равно не может — что ничего не изменилось только потому, что у неё случился приступ. Ему наплевать на себя, но если она — когда она переживет все это чертово испытание, — то риска заражения быть не может. Ее иммунная система настолько ослаблена, что существует риск развития сепсиса, и, черт возьми, отсюда видно, что она уже не дышит. Войдя в эту комнату, он обрекал её на погибель, и всё же, в самом разгаре отчаянного желания быть с ней, он всё ещё впивается тупыми, окровавленными пальцами в жилистые предплечья брата. Чтобы обнять свою девушку и помочь ей почувствовать себя лучше. « Томми ». Эта прерывистая мольба вырывается из его разорванного рта, мольба, которой он не стыдится, извиваясь в неумолимых объятиях брата, свежие язвы на его щеках и натирающие зубы от химиотерапии, разъедающей его изнутри, словно пылают огнем. Он просит отпустить его, чтобы он мог пойти к своему ребёнку, потому что она нуждается в нём. Потому что он пообещал ей возле кладбища, где похоронен маленький мальчик, который когда-то был ее другом, что не оставит ее одну. Люди, находившиеся в той комнате, не в счёт.  Они не знают, что её любимый цвет — лесной зелёный, хотя она никогда не была в лесу, и что у неё болит плечо, если она засыпает на правом боку, потому что её приёмный отец сломал его, когда ей было восемь лет, и оно неправильно срослось. Они не знают, что это её самый большой страх — то, что происходит внутри этой стерильной комнаты со светло-серыми стенами, белым постельным бельём и нехваткой тепла. Она видела, как погибли двое ее друзей, и ее ужасно пугает мысль, что она может уйти из жизни не в окружении любимых людей, как Сэм, а в полной темноте и одиночестве, как Райли. Позволить ей умереть в одиночестве было бы его ошибкой, нарушенным обещанием, и он беспомощно наблюдает за этим, прижатый к земле и слишком слабый, чтобы пробиться к ней — ее сердце больше не бьется, а грудь не поднимается. Это не он . Ни один из них не является таковым. Он знаком с ней пять месяцев, две недели и шесть дней — этого было более чем достаточно, чтобы понять, что она его . Она принадлежит ему с тех пор, как он нашел ее в том чертовом шкафу, до смерти напуганную и в панике, когда снова всплыли на поверхность те же самые опасения, которые он испытывал за Сару. Он имеет право как её родитель проводить её, если она уходит, обнять её, когда ей станет холодно, точно так же, как он делал это с её сестрой. «Не можешь, Джоэл. Мне очень жаль, брат , но ты не можешь ». И он знает, что Томми прав — он действительно знает — так же, как знает, что устраивает сцену, что вокруг них кричат ​​медсестры, пока он барахтается на скрипучем линолеуме, пытаясь ухватиться ногами, чтобы хоть как-то одержать верх над Томми, пока его бедра болезненно трутся, а тело содрогается. Тесс, должно быть, вернулась с Томми, потому что он слышит, как она кричит в ответ персоналу, яростные вопли, от которых он уверен, что плюет, пока Томми держит его в клетке, прижимая к земле и физически подавляя. Содержится. Год назад у Томми не было бы ни единого шанса сдержать его вот так, ведь он всегда был чуть выше, шире и сильнее своего младшего брата. Его раздражает неспособность победить Джоэла в бою, когда тот здоров. Глубокие, гортанные стоны, словно он оказался в первом ряду у дверей, наблюдая за тем, что может стать смертью его второго ребенка, он продолжает умолять сквозь прерывистые рыдания, которые царапают его пересохшее горло и заставляют его чувствовать вкус крови, желая вернуть себе утраченные силы, чтобы, возможно, сказать ей, что любит ее, прежде чем она уйдет. Она этого заслуживает, он должен был ей это уже давно дать, но он был слишком чертовски напуган. Он чувствует, как из него вылетает металлический блеск слюны, и воет от горя так громко, что в коридор вбегают другие пациенты с испуганными лицами и печальными глазами. Томми прижал его к себе сзади, руки зажаты между ног, его попытки вырваться становятся слабыми, а мольбы — невнятными, его хриплый голос пытается убедить любого, кто готов его выслушать, например, кого-нибудь из тех, кто знает его и Элли по именам после двух недель, проведенных им в коридоре, и кто, возможно, согласится ему помочь. Умоляет их помочь отцу , который не может смириться с потерей еще одной дочери . Его губы дрожат и сбивчиво шевелятся, он изо всех сил пытается отдышаться, его крики прерываются, слова становятся бессвязными и искаженными — неразборчивыми, он стонет в слишком крепких объятиях брата, больше как раненый ребенок, чем как взрослый мужчина лет пятидесяти. Он слишком слаб, слишком стар, слишком болен, слишком поздно. Всегда слишком поздно. Для этого ребенка и для его последнего. Секунды — именно столько времени потребовалось машине, чтобы увезти его первенца, визг шин оглушительно раздался, когда она врезалась в его дочь — его колено частично пострадало, когда он попытался оттащить ее от опасности. Он не успел, ущерб уже был нанесен, и он остался с девушкой на руках, в то время как она бросила его с пробитой в груди раной. Когда он в отчаянной попытке сбежать, чтобы наконец-то успеть к одному из своих детей, ударяется головой о горло брата, Томми останавливает его, прижимаясь лицом к гладкой коже на его голове и одновременно кашляя, чтобы снять боль от удара. Он удерживает его между ключицей и челюстью в удивительно прочном зажиме. Его борода натирает чувствительную кожу головы; шапка, которую Тесс помогла связать Элли, где-то затерялась на полу во время потасовки. Его девушка так гордилась этим зелено-синим чудовищем с потрепанными краями и разматывающейся пряжей, и ухмылялась во весь рот, когда обещала связать ему такие же перчатки без пальцев. Но он надел его только для того, чтобы увидеть, как загорятся ее глаза, — редкое и приятное событие. Это то, чего они делали недостаточно часто с тех пор, как он её встретил. «Клянусь, Томми, она не может пойти одна. Я поклялся ей ». Его подбородок дрожит, а боль в костях невыносима, он борется, борется, борется . Всё начинает всплывать в его памяти в поразительных подробностях, когда он вынужден лишь наблюдать за тем, как поднимается и опускается её маленькое тельце, пока её сердце запускается с помощью электрического тока, — каждая деталь последних пяти минут, которые показались ему вечностью. Он бросился бежать, когда она затихла, ее губы не могли подобрать слова, которые она так отчаянно хотела произнести, он прижался к смотровому окну, через которое им приходилось смотреть почти две недели, пока ее онколог готовил ее к пересадке костного мозга, и его тело болезненно ударялось о стекло, когда он отчаянно звал ее по имени. В тот момент, когда она отпустила кнопку разговора на рации, он понял, что она засыпает не просто из-за лекарств, а поддалась настойчивому желанию поспать, которое преследует их обоих день от дня. Что-то было не так , и рука, которая начала чесать ей грудь, это подтверждала. Его ребёнок, блять, не мог дышать. Это было очень похоже на то, как если бы Сара задыхалась от дыхания, наполненного кровью. «Они помогают её старшему брату, я обещаю, они делают всё, что в их силах. Слышишь меня, Джоэл? Они её не отпустят». Но он всё ещё слабо ёрзает, тело болит, а в груди что-то кричит, он не может понять, что именно, потому что внутри него бурлит страх. У него изо рта покрыто железом и медью, из носа течет, и он так тяжело дышит, что перед глазами у него мутнеет. Всё кажется оторванным от реальности и нереальным. Невозможный . «Не могу, не могу, не могу». Он знает, что Тесс и Томми поймут его лучше всех, как бы невнятно он ни бормотал, пытаясь удержаться на плаву в водовороте своих эмоций. Он не может потерять её, он не сможет пережить потерю ещё одного ребёнка, и он не может дышать. Как он ни старается, воздух не попадает ему в легкие, и он барахтается, как рыба. Задыхаясь, совсем как Элли.  «Черт». Руки брата в одно мгновение исчезают, он откидывается назад, сопротивление внезапно пропадает, а его ослабевшие мышцы становятся похожи на желе. Он, задыхаясь, все еще не может вдохнуть, пока его голова откидывается назад, прижавшись к бедру Томми в джинсах. « Нет, Джоэл. Ты должен быть здесь, когда она поправится. Я не могу смотреть на эту девчонку и говорить ей, что позволил тебе уйти, пока она пыталась выжить». Глаза Томми широко распахнулись, страх и паника в них сжали его грудь, а губы младшего брата задрожали. Капля теплой влаги падает ему на щеку, соль от слез брата впитывается в его бледную, впалую и пепельную кожу. Умирающий . Он видит свое имя на губах Томми, а не слышит его; звук теряется из-за нарастающего онемения, а жжение в легких распространяется, словно лесной пожар, вверх по горлу, и он начинает задыхаться. Всё в порядке, думает он. Если он сейчас поедет со своей девушкой, то они смогут вместе поприветствовать её сестру. Даже если ему не удастся обнять её, когда она покинет этот мир, он сможет компенсировать это, составив ей компанию в любой следующей жизни. Возможно, ему придётся позволить ей умереть без него рядом, но он не обязан позволять ей умереть без него. Не такая, как Сара, не такая, как его первая. Томми придётся его простить, и Тесс не будет его винить, несмотря на то, как сильно она будет зла. У них была жизнь, которую они хотели построить. Когда его внимание рассеивается, а изображение кричащего сверху брата расплывается, он добровольно уходит в темноту с намерением встретиться с обоими своими детьми на той стороне. Будет здорово наконец-то подержать их обоих на руках. Глава 8 : Я мало что знаю, но никакого веса нет совсем. Краткое содержание: Он был там, он осознавал каждое его движение, но не задумывался над этим — всё было продиктовано чистым инстинктом и с трудом приобретенным мастерством. Голова откинута назад, дыхательные пути очищены, окружение обезопасено, и обеспечено надлежащее укрытие — знания боевого медика, которые были применимы как к сложившейся ситуации, так и к чему-то другому. Не было необходимости что-либо закреплять, и укрыться было не от чего, но, черт возьми, он следовал этому контрольному списку в точности. К чести больницы, они быстро отреагировали, когда у Джоэла началась остановка сердца: толпа медицинских работников, снующая туда-сюда по палате Элли, разделяла и властвовала. Просто они не были готовы сделать все возможное, чтобы вернуть ему дыхание, и хотя у них могут быть законы и протоколы, учитывающие желания пациентов, у него, черт возьми, их нет. Не тогда, когда это был его чертов брат, чьи губы приобрели ужасный синий оттенок, а глаза закатились в затылок — отвратительная картина, которую он никогда не сможет выбросить из головы. Примечания: Вы парни.... Количество глав увеличилось. Ну и ладно. ¯\_(ツ)_/¯ Это всего лишь предложение. В этой главе по-прежнему действуют обычные предупреждения, и, пожалуйста, обращайте внимание на теги, потому что мы еще не выбрались из затруднительного положения. Возможно, в следующей главе. Наслаждаться, ( Дополнительные примечания см. в конце главы .) Текст главы Когда они с Джоэлом были моложе, Томми точно знал , что его брат всегда будет рядом. Это был не вопрос, не было никаких сомнений, только уверенность. Джоэл всегда был непоколебимой опорой в его жизни, независимо от того, насколько большое расстояние ему удавалось между ними, но уже во второй раз за два месяца он видит, как защитная оболочка его брата начинает рушиться. Это фундаментальная ошибка, с которой, по его мнению, он не сможет справиться и которую не сможет исправить самостоятельно. До встречи с Марией Джоэл был для него единственной опорой в жизни, тем единственным человеком, на которого он мог рассчитывать, что тот не бросит его, когда станет тяжело или все покажется безнадежным. Разные школы? Это не имело значения, Джоэл перебирался через густую рощу, разделявшую их, и обедал с ним, несмотря на то, что это означало прогулы и отставание из-за несовпадающего времени обеда. Пойман за покупкой марихуаны задолго до того, как ему следовало начать курить? Джоэл взял вину на себя перед копами и надрал задницу своим сообщникам, когда те пришли искать его после того, как их задержали, обвиняя его в их столкновении с законом. Боже, когда дело касалось их дяди, который обладал мощным правым хуком, вспыльчивым характером и самопровозглашенной ролью авторитетной фигуры в их жизни, поскольку их отец не остался рядом, чтобы продолжать делать это сам… черт возьми. Он до сих пор слышит, как его кулаки, сжатые в широкие ладони, ударяли по коже Джоэла, видит вертикальную складку на лбу этого ублюдка, когда тот изо всех сил вкладывал силы в те избиения, которыми он славился, и Джоэл тоже терпел их чертовски молча, его кожа была покрыта синяками и отеками несколько дней, но на его губах никогда не было ни слова жалобы. Ему лишь заверяли, что с ним все в порядке, что ему не больно, хотя Томми уже тогда знал, что это ложь. В те моменты возникало детское желание побежать и рассказать кому-нибудь из взрослых о происходящем, потребность, чтобы кто-то другой узнал, как мамин брат любил их наказывать после того, как она слишком сильно увлеклась алкоголем и перестала обращать на это внимание. Но тогда никому не было дела до пары оборванных детей, которые жили за чертой бедности и заслуживали осуждения. Они были голодны , бедны и имели достаточно темный цвет кожи, чтобы стать легкой мишенью для фанатиков — для тех, кто утверждал, что молится за них в церкви каждое воскресенье, а потом, повернувшись, плевал им на тротуаре, оставляя на губах грязные оскорбления. Нет, были только он и Джоэл, которые заботились друг о друге, а когда родилась Сара, их стало трое, потому что даже её мама не могла остаться рядом. Проклятие, передающееся из поколения в поколение, преследовало Джоэла и во взрослой жизни. Конечно, физически от них не ушла мама, только папа, но, черт возьми, она совсем отключилась от реальности. Именно Джоэл готовил им еду, помогал с домашним заданием, собирал ему обеды, ходил на школьные мероприятия и отчитывал его со всех сторон, когда тот неизбежно что-нибудь натворил. И он действительно им был. Долгое время он был всего лишь неудачником. Он постоянно попадал в неприятности — всегда находил поводы для хулиганства — и когда ему едва исполнилось восемнадцать, и ему грозило очередное судебное заседание с реальным тюремным сроком, он был до смерти напуган и убежден, что брат наконец-то его подставит. Теперь, когда он формально стал совершеннолетним и, вдобавок ко всему, вот-вот станет преступником, пусть сам о себе позаботится, но именно Джоэл накануне слушания отговорил его от необдуманных поступков.  Он был пьян и в ужасе паниковал, уверенный, что его жизнь кончена, когда его брат резко остановился на обочине дороги. На его лице читалась дикая тревога, когда он, расхаживая вдоль тонкого края бетонного ограждения, возвышался над шоссе, залитым яркими огнями, — он был до смерти напуган перспективой попасть в тюрьму за соучастие во всем этом. По сей день он клянется, что не знал, что его друзья делали в том магазине, и уж точно не думал, что проведет ту ночь, управляя их чертовым автомобилем, чтобы скрыться. Он был молод и глуп, но далеко не настолько, чтобы быть таким чертовски глупым. Выражение лица Джоэла, такое же живое и вызывающее чувство уязвимости, как и тогда, когда он пытался его успокоить, навсегда запечатлелось в его памяти: яркий страх и глубокий ужас, которые тогда казались неуместными, внезапно нахлынули, когда Сара, трехлетняя девочка, истошно кричала на заднем сиденье старой машины Джоэла, сидя все еще лицом назад, потому что Джоэл с рождения страдал паранойей. Он благодарен, что она не смогла увидеть, что он делал, и благодарен, что его брат, отвлекшись на ее нарастающие крики, крепко обнял его, словно в тисках, но все же успокоил. Это был первый раз, когда он увидел, как Джоэл безутешно плачет, и, черт возьми, это был первый раз, когда он сам расплакался. В итоге он отделался безнаказанно на следующий день после того, как, по настоянию Джоэла, донес на своих так называемых друзей, как свинья в Миссисипи, и до сих пор не жалеет, что последовал этому совету. Иногда он сожалеет о том , что сразу после службы с головой окунулся в объятия армии; чернила на его дипломе еще не высохли, когда он подписал контракт, согласно которому посвящает свою жизнь армии как минимум четыре года. Черт, Джоэл был в ярости, когда рассказал ему об этом, и этот проклятый ужас таился под яростью, едва сдерживаемый, чтобы снова вызвать у него дискомфорт — что только разозлило его и сделало мелочным, потому что он не знал, что делать с интенсивностью эмоций, пылающих в глазах брата, и как их понять. Джоэл всегда любил его, он никогда в этом не сомневался, но тогда он еще не знал всей глубины этой привязанности, не понимал, почему Джоэл так чертовски сильно о нем заботится. Ему потребовались годы, чертовы десятилетия, чтобы хотя бы приблизиться к этому пониманию, но именно рождение собственного ребенка в прошлом году заставило его осознать все с такой ясностью, что он снова чувствует себя полным идиотом. Если и есть что-то неоспоримое в его старшем брате, так это то, что он — настоящий отец до мозга костей. Но на самом деле, не Сара сделала его отцом, и, впервые взяв Бенни на руки и с тоской желая, чтобы рядом был его собственный папа, он понял, что хотел разделить радость не с тем ублюдком, который бросил его в раннем детстве. Нет, он оглядывался через плечо в поисках одобрения Джоэла, единственного настоящего отца, который у него когда-либо был, и единственного, кто, казалось, хотел бы выполнять эту роль. В целом, он чертовски хороший отец, если учесть все обстоятельства. Конечно, они ссорились и обменивались ударами, бросали друг другу слова с намерением причинить боль, но в конечном итоге его брат желал ему только лучшего — счастья и удовлетворения в жизни, которые казались недостижимыми до Вайоминга, до Марии. Желания родителя. Может быть, поэтому он и сделал то, что сделал в больнице, может быть, поэтому его руки до сих пор испачканы багровой кровью брата, и может быть, это настоящая причина, по которой он сидит в этой чертовой тюремной камере, как будто ему снова восемнадцать. Потому что он не мог смириться с мыслью о том, что может потерять одновременно и родителя, и брата. Но на этот раз, несмотря на ощущение выхода из собственного тела, он точно знал, что делает. Он не был соучастником, как раньше, он был, черт возьми, преступником, и все же он нисколько не сожалеет об этом. Не сейчас, он слишком онемел, но позже это может стать возможным. Всё зависит от Джоэла. Если он еще жив, если он ненавидит его за то, что тот сделал, и если он не сойдет с ума из-за того, что его снова арестовали. Он не совсем уверен, как всё это работает. Вглядываясь в толстый слой засохшей крови, сворачивающейся в складках костяшек пальцев и отслаивающейся от тонких линий ладоней, он тщетно пытается остановить дрожь, сотрясающую его руки. Всё его существо словно вибрирует, его захлестывает адреналиновый прилив, которому, кажется, нет конца, хотя спустя несколько часов в нём уже нет необходимости — хаос, вызванный одновременной угрозой смерти племянницы и брата, прошёл мимо. Его захлестнула та поразительная энергия, которая напоминала ему о временах службы в армии, когда на этаже Элли открылся лифт и донеслись звуки паники . Эта энергия продолжала подпитывать его, когда он оказался в этой ситуации, особенно когда Джоэл в мгновение ока превратился из скорбящего отца в умирающего брата. В тот момент, когда он понял, что Джоэл не может дышать, пока они, сплетаясь в неуклюжих объятиях, лежали на плохо натертом больничном полу, его разум и тело словно разделились на две отдельные сущности. По его мнению, автопилот — пожалуй, хорошее объяснение этому явлению. Он был там, он осознавал каждое его движение, но не задумывался над этим — всё было продиктовано чистым инстинктом и с трудом приобретенным мастерством. Голова откинута назад, дыхательные пути очищены, окружение обезопасено, и обеспечено надлежащее укрытие — знания боевого медика, которые были применимы как к сложившейся ситуации, так и к чему-то другому. Не было необходимости что-либо закреплять, и укрыться было не от чего, но, черт возьми, он следовал этому контрольному списку в точности. К чести больницы, они быстро отреагировали, когда у Джоэла началась остановка сердца: толпа медицинских работников, снующая туда-сюда по палате Элли, разделяла и властвовала. Просто они не были готовы сделать все возможное, чтобы вернуть ему дыхание, и хотя у них могут быть законы и протоколы, учитывающие желания пациентов , у него, черт возьми, их нет. Не тогда, когда это был его чертов брат, чьи губы приобрели ужасный синий оттенок, а глаза закатились в затылок — отвратительная картина, которую он никогда не сможет стереть из своей памяти. Они пытались прочистить ему дыхательные пути и подать кислород, а также пытались интубировать, но Джоэл так сильно кричал, требуя Элли, что работать с отеком было невозможно. Его горло было ужасно изранено после особенно тяжелой предыдущей интубации, недель рвоты день за днем ​​и криков вслед ребенку с таким отчаянием, какого Томми не видел со времен Сары — с тех пор, как Джоэл в последний раз укачивал ребенка. А отслеживание этого ублюдка, по-видимому, было исключено; этот вариант сам Джоэл исключил в своем завещании. Полная чушь, абсолютная чушь, и он не собирался это терпеть. Итак, он чуть ли не вышвырнул трех медсестер из комнаты, куда они перевели его брата, силой вытолкнул за ними кричащую Тесс, которая, впиваясь ногтями в его предплечье, оставляла обжигающие следы, сдирающие кожу и волосы, а затем без малейшего угрызения совести захлопнул дверь перед их лицами. Он умело подпер ручку стулом, не дав ей повернуться, и использовал то, что было под рукой в ​​комнате.  Он может по пальцам одной руки пересчитать, сколько трахеотомий он сделал, включая операцию Джоэлу, и он солгал бы, если бы сказал, что не обделался от страха всё это время. Схватив скальпель, антисептик и небольшой отрезок угловатой трубки, который пришлось использовать в качестве временной меры, он подавил ужас и помолился безликой высшей силе, чтобы он не слишком отвык от подобных процедур, облив руки вяжущей жидкостью и для верности брызнув немного на тонкую кожу шеи Джоэла. Он ведь не принимал бетадин для подготовки места пункции. К счастью, его навыки не слишком заржавели за несколько десятилетий бездействия — он, может, и мало что знает, может, и не помнит всех тонкостей того, как он, забрав обед с Тесс, оказался в наручниках, истекая быстро остывающей кровью, но он точно знает, что Джоэла упаковали в соответствующий мешок, прежде чем его увезли. Он лишь надеялся, что не украл ничего лишнего, летя вслепую. Крови было много , больше, чем он ожидал, но сейчас уже поздно волноваться. Для многих его тревог, которые его мучают независимо от времени, уже слишком поздно. Возвращение на аппарат искусственной вентиляции легких никому не пойдет на пользу Джоэлу, и он прекрасно понимает, что мог бы расстроить своего брата, лишь бы потом наблюдать, как Тесс отключает его от аппарата — если ему вообще разрешат вернуться для чего-то подобного, — но в конечном итоге он сделал то, что подсказывали ему инстинкты. Что бы сделал Джоэл, если бы на его месте медленно задыхался, а у него были бы медицинские знания, чтобы спасти его — какими бы скудными или устаревшими они ни были. У него не было выбора. Он был вынужден это сделать. Дребезжание двери камеры отвлекает его от рук, он сильно надавливает большим пальцем на середину ладони, поднимая взгляд, чтобы увидеть, кто присоединился к нему в бетонном помещении размером восемь на десять футов, но вместо этого видит две пары недовольных глаз. Похоже, ему предстоит немало унижений. «Вы внесли залог, как только заберете свои вещи и получите документы на освобождение, можете идти». Полный, перегруженный работой и, скорее всего, недоплачиваемый офицер жестом машет ему рукой, но его внимание привлекает женщина позади него. Он не шевелится ни единым мускулом, слишком занят тем взглядом, который знает лучше всего на свете. «Вообще-то, можем мы поговорить минутку?» Мария вежливо улыбается и формулирует свои слова как вопрос, но, как и в тот первый день, когда он ее встретил, на ней лицо юриста, а не его жены. Офицеру наплевать, он единственный в камере на нескольких человек, и по закатыванию глаз и легкомысленному жесту он понимает, что не любит свою работу. Вероятно, он просто сидит без дела, пока не сможет уйти на пенсию. «Делай, что хочешь, только убедись, что тебя выпишут должным образом, чтобы у меня не было лишних бумаг». Поправив пояс с инструментами, дородный мужчина, покачав головой, вышел за дверь. Нервно он не отрывает взгляда от глаз жены, их глубокие карие глаза притягивают его, пока он не начинает различать едва заметные янтарные искорки, которые почти невозможно разглядеть, если она не на солнце. После того, как она отводит взгляд, она проводит по нему своим пристальным взглядом, вздыхая, прежде чем ее маска спадает, словно вуаль, а плечи расслабляются. Ее шаги легкие и размеренные, когда она входит в камеру вместе с ним, и не колеблясь, она подходит прямо к его склонившейся фигуре. Чем ближе она подходит, тем дальше он приближается, опустив глаза. Он всё испортил — он всё испортил, и он не знает, сможет ли когда-нибудь раскаяться в этом. «Я не могу потерять своего чертового брата, Марию». Его щеки дрожат, подбородок трясется, как у Бенни, когда он сильно взволнован, внезапный поток слез заливает глаза, обжигая их, они скользят по нижним ресницам и щиплют плоские участки лица. Его большой палец впивается чуть глубже в мякоть ладони, засохшая кровь скатывается и скатывается по мере того, как он её стирает, пока слеза не капает с подбородка и не попадает на него, снова делая его скользким, и когда палец соскальзывает сквозь него, он, блядь, ломается . Эта небольшая красная полоска стала последней каплей, усугубившей его и без того шаткое психическое состояние. Это просто невыносимо — то, как Джоэл на мгновение стал похож на Сару, то, как он хрипло дышал, и то, как ярко-алый цвет, раскрашенный его бледные губы, резко контрастировал с его обесцвеченной кожей. То, как боль в его глазах перед тем, как он сник, словно кричала о помощи. Это было всё равно что снова наблюдать, как его племянница умирает на руках у отца, отец и дочь никогда ещё не были так похожи. Подняв голову, он видит, что она смотрит на него с такой любовью и сочувствием, что он даже не пытается скрыть боль, которая, как он знает, запечатлена в каждой черте его лица. «Пожалуйста, скажи мне, что он не умер». Его слова запинаются и сбиваются с толку, когда он умоляет ее сказать ему, что все будет хорошо, и он с трудом сдерживает слезы, потому что если Мария это скажет, значит, это правда. Она в этом плане хороша; чертовски хороша для него. Ее темные брови впиваются, а губы сжимаются, когда она видит его неподдельные эмоции; слезы заставляют ее глаза сиять, а короткие, завитые ресницы блестят. «Нет, дорогая. Твой брат не умер. Ты спас его, Томми , ты это сделал». Облегчение, которого он, возможно, и не заслуживал, обрушивается на него с тяжелым чувством, адреналин наконец достигает своего пика, прежде чем резко упасть. Ему кажется, что он падает в свободном падении, словно его вытолкнули из чертового вертолета без парашюта и оставили падать вниз. Мария, хрипло всхлипывая, обнимает его за голову и прижимает к себе, прижимая его к груди, а нижней частью груди обхватывая его лицо, пока он плачет, вспоминая единственную оставшуюся у него родную семью, помимо сына. Спас ли он Джоэла, или же просто обрек его на другую смерть, потому что тот — эгоистичный мерзавец, не готовый попрощаться с человеком, который пожертвовал большей частью своего детства, чтобы обеспечить себе хоть какое-то подобие детства? Это вопрос, который постепенно разрушается, проникая в истерзанные осколки его самого, от которых он чувствует, как они отслаиваются. « Элли? » В этом односложном вопросе больше ужаса, чем в первом, потому что совершенно неважно, выживет ли Джоэл, если нет, то выживет ли Элли. Если она ушла, то он практически мертв. Томми, пожалуй, пора уже купить лопату, ведь ему все равно скоро придется копать могилу для своего брата. «Аллергическая реакция обострилась из-за всех лекарств, которые она принимает, и износа организма. Ей понадобится несколько дней, но она выздоровеет». О, слава богу. Он не лгал, когда говорил Джоэлу, что не может посмотреть той девушке в глаза и сказать ей, что он, блядь, умер у нее на глазах. У него нет никакого желания сообщать ребенку о смерти его отца, независимо от того, понимает она, кем Джоэл для нее является, это не изменило бы ситуацию. Но, ради бога, он бы не смог сказать Джоэлу, что оставил его на земле — вопреки его же желанию, — только для того, чтобы заставить его пережить боль потери еще одного ребенка. Возможно, он и эгоистичен, но он точно не садист, за это все бы сильно пожалели. Чувство вины — даже за то, что заставил брата дважды пережить горе. — Чтобы отмыть с рук Томми засохшие следы крови зятя, понадобились две дешевые щеточки для ногтей и целая бутылка жидкого мыла. Они набились в туалет на заправке, который, по ее мнению, не обслуживался с девяностых годов, и в затхлом воздухе витает резкий запах мочи. Свернувшись калачиком над покосившейся раковиной, которая прилипла к стене потрескавшимися нитями строительного клея, отслаивающимися каждый раз, когда она случайно задевает ее, она намыливает ему руки. Даже несмотря на резкий запах лимонной пены, которая скопилась горкой и приобрела розовый оттенок на соскобленном фарфоре, пока слив изо всех сил пытается убрать следы, этот запах вызывает у нее слезы, когда она нежно ковыряет костяшки пальцев Томми. По крайней мере, это помогает ей сосредоточиться, пока он отвлекается. Он прислонился к стене напротив нее, упершись плечом в небольшое пространство между искаженным зеркалом и диспенсером для бумажных полотенец, и протянул ей руки. Кожа на его теле местами огрубела от того, что он настаивал на том, что они недостаточно чистые после первых нескольких раз намыливания. Возможно, они и не были женаты, но его реакция заставила её сильно расстроиться. Она позволила ему на мгновение взять дело в свои руки, чтобы убедиться, что ему просто нужно немного постирать, но он умудрился отмыть целые участки кожи менее чем за двадцать секунд. После этого он лишился своих привилегий. Это мучительно интимно — наблюдать, как её энергичный муж, в этом образе, позволяет ей направлять его в мелочах, связанных с умыванием, его руки расслабленно лежат в её объятиях, а руки полностью в её власти, пока она вертит и переворачивает его ладони, чтобы убедиться, что всё сделано как надо. Это та часть его личности, которую она видела лишь мельком. Она видела, как Томми переживал несколько приступов посттравматического стрессового расстройства, и влюбилась в него, когда он еще активно скорбел о своей племяннице, но это ничто по сравнению с тем, через что он проходит уже несколько месяцев, и даже близко не сравнится с тем, что он пережил сегодня. Для него это оказалось гораздо более тяжелым бременем, чем она предполагала, когда он пригласил ее сюда; ее понимание их с Джоэлом отношений искажено болезненной информацией, которую ей внушали на протяжении нескольких лет. Дело не в том, что она не знала, что Томми все еще залечивает эмоциональные раны, нанесенные ему братом, но она не могла в полной мере представить себе их любовь друг к другу и их преданность, несмотря на боль. У нее никогда не было братьев и сестер, и оба родителя присутствовали в ее детстве. Они заботились о ней, предоставляя ей привилегированное положение, которое она осознала лишь в более зрелом возрасте, когда сама столкнулась с материнством. Беременность заставила ее почувствовать себя уязвимой и беззащитной, эмоциональной она стала по-новому, что было странно, а материнство закалило ее иначе, чем работа в системе правосудия когда-либо могла это сделать. Некоторые преступления и бесчеловечные поступки внезапно показались не просто неприемлемыми, а не чем-то невообразимым. После смерти первого мужа и сына ничего не изменилось, и, если честно, она думает, что, возможно, скатилась в эту праведную жажду справедливости, цепляясь за нее, как за спасательный круг. Сосредоточение на предотвращении и мести за чужие обиды означало избегание собственных, и долгое время ее это вполне устраивало. Слишком долго. Томми помог ей выбраться из этого состояния, и в ответ она сделала то же самое, но она не знает, сможет ли она сделать это снова. Не потому, что она не хочет, а потому, что в первый раз он не был так глубоко влюблён. Потеря родителя, как она знает по собственному опыту, ощущается как внезапная потеря возможности вернуться домой. Неважно, что она была молодой девушкой, когда умерла ее мать, или что ей было уже за двадцать, когда ее отец тоже покинул этот мир. Дом ушел вместе с ними, и ей потребовались месяцы, чтобы найти себе новый дом, который был бы полностью посвящен Томми. Положив изношенную щетку для ногтей щетиной вниз, она проводит его покрасневшие руки под теплой струей воды и в последний раз намыливает их, нежно поглаживая кончиками пальцев раздраженную кожу мылом. Он смотрит на нее рассеянным взглядом и румяными щеками, его темно-коричневые веснушки выделяются на осунувшемся лице, бледном от шока. Поглаживая сухие руки, покрытые мозолями от тяжелой работы и скотоводства, она переплетает пальцы с его и надавливает достаточно сильно, чтобы привлечь его внимание. Он выглядит изможденным, опустошенным. «Я понимаю». Нравится ли ей это? Нет. Она предпочла бы не выкупать его из окружной тюрьмы под залог и не беспокоиться о том, что его обвинят в нападении или избиении, но она понимает, почему он это сделал, и любит его за это еще больше. Томми любит всем своим существом, и именно это начинает объяснять ей, как складываются его отношения с Джоэлом.  Несмотря на то, что они совершенно разные люди, они любят одно и то же. «Мне бы хотелось накричать на тебя и объяснить, почему это была ужасная идея, но я знаю, что это ничего не изменит. Я знаю, что ты бы сделал это снова, наплевав на последствия, и я знаю, что не хочу ничего в тебе менять. Я просто говорю, что вижу тебя , Томми Миллер, и люблю тебя». Именно поэтому она влюбилась в него: его неиссякаемая доброта и обаяние, безусловно, были плюсом, но есть и другая, не столь секретная, но очень большая часть её души, которая больше привязана к его стремлению защищать, оберегать и любить, даже если это означает ходить по черте, которую он боится переступить, и немного запачкать руки кровью. Это привело его на пути, которые оставили глубокий след, армия до сих пор преследует его во снах, но и то, и другое немного травмировано и идеально несовершенно. Ей нравится в нём абсолютно всё. «Знаешь, мне никогда раньше не удавалось никого из них спасти». Его губы искривляются в одну сторону, плечи сутулятся, невидимая ноша делает его визуально ниже обычного роста. «Легкие травмы, конечно, но двое солдат, которым мне приходилось делать полевые трахеостомические операции? Они умерли в пути». Подражая его позе, она прислоняется к стене с противоположной стороны раковины и позволяет ему выговориться. Это одно из тех занятий, в которых она, как оказалось, преуспевает. Она несёт на себе чужую боль, хотя ещё не хочет столкнуться со своей собственной. «Первый парень был молод, как и я в то время. Он совершенно не мог отрастить бороду и всё ещё имел детское лицо — мы называли его "кабанчиком". Его трахея вся была покрыта волдырями от жара взрыва, он не мог дышать, и я не мог его уложить в мешок. Второй был солдатом постарше, на несколько званий выше меня, и у него было столько осколков в шее, что я едва мог разглядеть, что осталось целым». Трудно представить его двадцатилетним на службе, освещённым жарким солнцем и на фоне экзотической пустыни. Томми напоминает ей о горах и лесах, среди которых она выросла в Джексоне, а не о войне и кровопролитии. Она часто забывает, что именно это сформировало его личность, что без этого опыта он не был бы её Томми. «Ты же видела их сегодня с Джоэлом, правда?» Он кивнул головой в знак подтверждения, и его рука выскользнула из ее руки, когда он это признал. Он снова надевает золотое обручальное кольцо, оставляя за собой лужицу воды, покрытую каплями крови Джоэла. «Я не просто видел их, я был там. Я стоял на коленях на песке, чувствовал жар солнца на шее и слышал крики умирающих вокруг, но на их трупах было лицо Джоэла». Дрожащими руками он уперся в бока; покачал головой, глядя в потолок, выпрямился и провел рукой по усам. Он жует нижнюю губу, обдумывая все это так, как всегда, из-за чего винит себя за то, что не может контролировать. « Томми ». Выпрямившись, она шагнула к нему, готовая заставить его оставить своих призраков прошлого. Она применит силу, если потребуется, это будет не первый раз, когда ей придётся вразумить его. «Нет, дорогая, мне нужно помнить о них. Они важны для меня, они помогают мне оставаться на своем месте — напоминают мне о том, кем я была». И это невероятно ее огорчает. Томми — больше, чем солдат, больше, чем медик, потерявший жизни, и больше, чем просто дядя, вынужденный оплакивать племянницу, которая была ему как младшая сестра. Он отец, муж, брат, дядя — и всё это в одном лице, а ещё он фермер, музыкант и, когда захочет, чертов комик. Он – любовь всей её жизни и одновременно заноза в заднице. «Только не позволяй им говорить тебе, кто ты теперь, хорошо?» Вглядываясь ему в глаза, она приближается к нему и хватается за расстегнутые края его рубашки, белая майка которой местами покрыта красными пятнами. Он колеблется, прежде чем согласиться, но бормочет « хорошо», а затем наклоняет голову, чтобы нежно поцеловать ее; знакомое нежное прикосновение его губ к ее губам успокаивает. Этого недостаточно, чтобы она перестала пристально смотреть на него, но достаточно, чтобы уменьшить беспокойство, от которого у нее болела голова. Она не хочет потерять его из-за этого, и ей бы не хотелось потерять и других членов семьи, к которым она привязалась. Слишком много людей, ставших для неё важными, находятся в некоем подвешенном состоянии, из которого она не может их вывести, как бы ей этого ни хотелось. У неё нет ни судьи, ни присяжных, к которым она могла бы обратиться с апелляцией. «Хорошо, пойдем проверим нашу племянницу и посмотрим, как обстоят дела с трансплантацией костного мозга. Я уверена, тебя не выгнали, потому что они не станут рисковать жизнью четырнадцатилетней девочки, если знают, что для них лучше, но сопротивление наверняка будет», — она готова принять все, что от них потребуется, если они захотят попробовать, и если они будут играть с шансами Элли на ремиссию, она не прочь это сделать. Вся её семья чувствует, что зависит от этой девочки; она и Бенни — опора этого сшитого вручную комплекта одежды Миллеров. Она понимает, что без них обоих всё рухнет. — " Нет." Слово недели, блять. « Да , Элли». Она говорит строго и, возможно, даже слишком категорично, но это действительно больше не вариант, они зашли слишком далеко, а Джоэла нет рядом, чтобы дать Элли возможность отказаться. Ей предоставили выбор: принять Томми в качестве донора, и она согласилась. Сейчас прошло шестнадцать дней с начала подготовки, она восстановилась настолько, насколько это возможно после сильной реакции на обезболивающее, и пришло время. «Нет, это чертовски неправильный ответ», когда он уже прошел свою часть процедуры и прикладывает лед к бедрам во время восстановления. «Пошёл ты нахуй». Ударив себя широким концом рации Джоэла по лбу, она делает глубокий, шумный вдох и задерживает дыхание на десять секунд, прежде чем выдохнуть. Элли устала, она больна и ей страшно. В последние несколько дней она пыталась проявить к ней снисхождение в отношении ее поведения и стервозности, потому что знает, что они слишком мало говорили с ней о Джоэле и о том, как у него на самом деле дела, но операционная свободна и ждет ее, чтобы она это сделала. «Да, черт возьми, но если ты откажешься это сделать, то это скорее будет "иди нахуй "» . Глаза Элли сузились и наполнились жаром, когда она ощетинилась от этих слов; остатки сопротивления, которые ей удалось собрать, набрались еще большей силы, когда ее слова были брошены в ее адрес с такой же резкостью. Это точно не войдет в число ее лучших поступков, Тесс это понимает, но если ей придется оскорблять четырнадцатилетнюю девочку, пока та не согласится на жизненно важную операцию, то она, черт возьми, это сделает. В противном случае, два врача, которые сейчас дышат ей в затылок, всё равно войдут туда, введут ей успокоительное и утащат её прочь. И Марлен, и её социальный работник дали своё согласие на эту процедуру, но проклятое государство силой затащит её в операционную, если она не прекратит устраивать истерики. «Ты — придурок, а я хочу Джоэла». И она ведёт себя как избалованная девчонка, и знаете что , ей бы тоже очень понравился Джоэл, но вот они здесь. Без него. Раздражённо, устало и с лёгкой долей совершенно обоснованного раздражения она, поджав челюсти, упирается рукой в ​​бедро и сжимает в кулаке скомканную фланелевую рубашку Джоэла, прежде чем снова ответить. Терпение — она старается его проявлять, потому что Элли — ребенок, который пережил настоящий ад. «Если ты не можешь сделать это для себя, сделай это для него». Возможно, это низкий поступок — вызывать у ребенка чувство вины, но она отчаянно хочет избавить ее от страха быть подвергнутой насильственному удушению и от травмы, связанной с потерей контроля над еще одной частью своей жизни. Она хочет, чтобы этот ребенок поправился, не только потому, что пообещала Джоэлу, что будет любить и заботиться о нем, но и потому, что ее уже любят и о ней заботятся. По её вине . Джоэл — не единственный, кто хочет выписать Элли из этой ужасной больницы. Она хотела бы увидеть, на что способна Элли, когда полностью восстановится, и узнать каждую черту этого ребенка, который так сильно напоминает ей саму себя. Часть гнева во взгляде Элли утихает, когда она обдумывает свои слова, но взгляд не смягчается ни на секунду, и именно по этому признаку Тесс понимает, что ей еще предстоит бороться, чтобы преодолеть все трудности. В долгосрочной перспективе это для неё хорошо, но в краткосрочной — это чертовски неудобно. «Ты же знаешь, что он бы этого для тебя хотел — Джоэл бы сейчас умолял тебя позволить им помочь, если бы мог, сестричка, но он не может, и мне жаль, что тебе приходится довольствоваться мной, но, каким бы отвратительным я ни был в роли временной замены, я хотел бы думать, что я лучше, чем ничего». По крайней мере, лучше, чем Томми.  Элли, возможно, всё ещё была истощена химиотерапией, лучевой терапией и приступом анафилактического шока, который она чудом пережила четыре дня назад, но она всё равно слышала, как они препирались по рации достаточно громко, чтобы привлечь внимание других посетителей. Джоэл любит их называть «двумя горошинами в стручке», и ей кажется, она начинает это понимать. «Пожалуйста, сделайте это для него, чтобы ему не пришлось так сильно волноваться, чтобы он тоже мог сосредоточиться на выздоровлении». Рация в ее руке щелкает и пищит, когда она отпускает кнопку приемника, которая начала изнашиваться. Глупо, что они до сих пор ими пользуются. Они могли бы говорить достаточно громко, чтобы слышать друг друга через однослойное стекло, но Элли отказывается общаться, если они не делают это так, как делал Джоэл, а её починённая рация теперь держится на космическом скотче, который Томми ей раздобыл. Если бы ей не было так больно наблюдать за этим, её привязанность к Джоэлу была бы трогательной. «Он всё ещё спит?» — её голос постепенно перешёл от хриплого крика к хриплому шёпоту, печаль вытеснила хрупкую ярость в её взгляде.  Резкая смена ролей ошеломляет, но одновременно и разрывает сердце, и заставляет Тесс чувствовать себя настолько некомпетентной и неполноценной, что это вызывает тревогу. Эта девочка — Джоэл целиком и полностью, и неважно, любит ли она её тоже, Джоэл — её единственный человек. Она с этим согласна. «Да, он всё ещё под наркозом. Если отёк будет спадать в течение ночи, то завтра его могут разбудить». Если же это произойдёт слишком рано, и он запаникует, как это было в первый раз, когда его пытались экстубировать после операции на лёгких, то последние четыре дня, потраченные на успокоение повреждённого горла, окажутся напрасными. Она уже в ужасе от мысли, что дело может случиться не только с его легкими, но и со всем остальным телом. Чем дольше его держат под медикаментозной седацией и с искусственным дыханием, тем выше вероятность того, что его организм начнет отказывать, — факт, о котором она не знала с первого раза. Химиотерапия слишком сильно подорвала его здоровье, и у него очень легко может развиться полиорганная недостаточность. «Если ты это сделаешь, Элли, то, возможно, сможешь навестить его, когда вы оба окажетесь вне опасности. Вам обоим придется носить маски — всем нам придется — но никаких раций». Ее путь не закончится только потому, что Томми стал донором: следующие сто дней она проведет в условиях ограниченного контакта и в маске N95 на лице, но им не придется держаться друг от друга подальше после того, как ее организм начнет реагировать на трансплантацию. Она сможет спрятаться у него под мышкой, если они оба наконец-то вытащат головы из задниц. « Хорошо ». Перевернувшись на спину, Элли отворачивается от нее, но это единственное слово заставляет ее сникнуть, и она, покачиваясь, наклоняется вперед к смотровому окну; облегчение от победы в споре чуть не заставляет ее упасть от усталости. Повернувшись к двум врачам, которые держались в стороне исключительно потому, что Мария юридически сделала себя женщиной, внушающей страх, и дала понять, что не гнушается драться, она коротко кивнула им в знак согласия. Сегодня, блин, день пересадки. Пока Элли вывозят в маске, чтобы процедуру можно было провести в стерильных условиях, она, держась на расстоянии примерно трех метров, улыбается ей и двумя пальцами показывает жестом «Я за тобой наблюдаю». Элли отвечает ей взглядом, который уже не такой острый, как несколько минут назад. «Я буду здесь, когда ты вернешься, а потом, после того как Томми перестанет капризничать из-за своих ушибов, заглянуть к Марии». Это вызывает у Элли хриплый смех из-за маски на лице, и она откатывается в сторону, не успев опомниться, как оказывается одна в коридоре. Осталась ждать кого-то из своих. Процедура займет несколько часов, она могла бы сходить проведать Джоэла и убедиться, что Томми ведет себя как обычно, немного потянуть время, вместо того чтобы доводить себя до грани нервного срыва. Томми действительно вел себя как настоящий ребенок, жалуясь на боль в бедрах, но она увидела в этом юмор – попытку перевести разговор на другую тему. Она не уверена, имеет ли она право простить его или даже обвинить в том, что он поддерживает жизнь Джоэла, но она еще не решила, чему именно хочет отдать предпочтение. Рада ли она тому, что Джоэл жив? Черт возьми, да, но она также понимает, что есть определенный уровень жизни, от которого он ни за что не захочет страдать. Томми принял решение рискнуть, и теперь ей, возможно, придётся принять решение отменить это. Они могут рассчитывать на то, что она выполнит его волю, а это значит, что она может быть виновна в его убийстве. С этим трудно смириться, и она не думает, что когда-либо сможет оправиться от такого решения. Решив, что лучше всего будет сначала навестить Томми, а потом снова взглянуть на Джоэла, она быстро спускается на лифте на два этажа вниз, прежде чем приготовиться к возможной новой схватке у его дверей. Возможно, сейчас, после того как ему дали обезболивающие, он чувствует себя храбрым, а когда Томми проявляет храбрость, он начинает защищаться. Она начинает терять волю к тому, чтобы терпеть все это, туман в ее сознании становится непрозрачным и неумолимым. «Он спит». Вздрогнув, она резко обернулась и увидела Марию, которая наблюдала за ней, жонглируя несколькими контейнерами из столовой.  Протянув руку, чтобы поднять стаканчики с кофе, которые она держит в неустойчивой руке, прежде чем они упадут на пол, она дерзко улыбнулась в знак приветствия. «Спасибо». Мария, склонив голову и благодарно пробормотав это, направилась в небольшую, уединенную зону ожидания в конце коридора. Она начинает рассчитывать на тот спор, которого не хочет вести, когда замечает, что он пуст. Несмотря на то, сколько времени они проводят вместе в последнее время, она всё ещё не очень хорошо знает Марию, и, как бы это ни было неприятно, ей не хочется с ней ссориться. Все они испытывают множество противоречивых эмоций, всем им нужен примерно месяц крепкого сна, и всем им небезразличны два упрямых, как черт, упрямца, которые их свели вместе. Наживать врагов друг из друга — плохая идея. Поставив чашки на узкий приставной столик, а затем опустив свою небольшую тарелку с угощениями на другую сторону, Мария нервно вытирает руки о заднюю часть джинсов и пытается уйти, пообещав вернуться, когда Томми придет принимать гостей. У Марии другие планы. «Прежде чем уйти, я бы хотела кое о чём тебя расспросить». Стиснув зубы и резко развернувшись на каблуках, она одарила свою, так сказать, невестку, напряжённой улыбкой, которая, как ей казалось, нисколько не обманула бы эту женщину. Когда она отдохнула и нормально поела, ей обычно удается отбиваться от подобных разговоров или вовсе избегать их, но сейчас ее мозг словно затуманен, а желудок привык к голоданию. Это также означает, что она отстаёт. «Вы знаете их дольше; вы видели, как они чаще общаются. Всегда ли они были так преданы друг другу, или это просто рак говорит?» Единственное, в чем она абсолютно уверена, это то, что Мария — образованная, очень умная женщина, обладающая здравым смыслом, которого не должно быть у женщины, замужем за Томми. В этом они похожи — обе преданы мужчинам, которые могут быть невероятно глупыми, когда захотят. «Думаю, ты знаешь ответ, и, думаю, ты просто хочешь, чтобы я это подтвердила». Мария на мгновение приподнимает брови, вздыхает и кивает, прекращая болтовню, на которую ни у одной из них не хватает сил. В ответ она, проявив к ней снисхождение, скрещивает руки и, покачиваясь на каблуках, делится некоторыми секретами о грандиозном скандале с Томми и Джоэлом. Драка, из-за которой Томми убежал, а Джоэл еще глубже погрузился в свое горе. «Я скажу вам, как человек, который был здесь, когда несколько лет назад между ними разгорелся скандал, что они оба были неправы, что они оба говорили и делали несправедливые вещи, и что это произошло только потому, что они чертовски сильно любят друг друга». Глубоко вздохнув, она оторвала взгляд от коротких волокон ковра и полностью сосредоточилась на Марии. «Они потеряли того, кого им не суждено было пережить, и она была тем клеем, который скреплял их. Когда от нее осталась только скорбь, они не знали, что с ней делать, и вместо этого превратили ее в злобу и гнев». Джоэл оплакивал потерю своего ребенка, а Томми — потерю племянницы, и ни один из них не был неправ, поступая так. Они просто неправильно поступили, неправильно вели себя друг с другом, и в итоге каждый из них в той или иной степени добавил еще одного брата в список потерпевших поражение. Головы в задницу, это чертовски характерная черта Миллера. Элли утверждает, что усвоила это путем осмоса. «Они очень разные, Томми далеко не такой пессимист, как Джоэл — без обид, — но я не думала, что узнаю, насколько они похожи, несмотря на противоположные характеры». Фраза « как две капли воды похожи » проносится у нее в голове, когда Мария дает им такую ​​оценку, и ее смысл точно описывает этих двух идиотов. Это поистине удивительное зрелище: все их сходства выставлены напоказ, несмотря на то, что внешне они так же сильно отличаются, как утверждает Мария, и в плане взглядов на жизнь. Оба они — высокие, широкоплечие, внушительные парни из Техаса. Они смеются почти одинаково, их глубокий, низкий голос словно зеркало, отражающее родство, и, боже мой, их манеры зачастую идентичны. Оба принимают одинаковую широкую позу, руки на бёдрах, и если они не закатывают глаза или не качают головой, то это просто невероятное удивление. Единственное отличие заключается в колене, которое Джоэл обычно выгибает, — это больное колено, которое в первые несколько дней после химиотерапии болит сильнее, чем бедра, — старая травма обостряется и опухает. «Они — воплощение семьи, просто у них ужасно неуклюжие механизмы для решения своих проблем». И это, блядь, вся правда. Каждый должен любить свою семью так, как это делают Джоэл и Томми, но никто не должен жить с тем бременем, которое он несёт из-за этого. Извращённая созависимость в чистом виде, и она видит это и в Джоэле, и в Элли. Взяв чашку кофе, которую Мария взяла и протянула ей с молчаливым выражением принятия, она бесконтактно отсалютовала, сделала глоток и, неторопливо, вернулась тем же путем. У неё есть обещание, которое она должна сдержать: она должна пробраться в это драгоценное место у неё в груди вместе с ребёнком, а также заботиться о своём брате Миллере. Мария сама разберется с Томми, а о Джоэле позаботится она. – Проснуться во второй раз на кровати, от которой болит спина и болят бедра, – это совсем не то же самое, что проснуться в первый раз. Во-первых, в его комнате нет ни души, пока он моргает, пытаясь избавиться от сонливости, а это значит, что рядом нет никого, кто мог бы помешать ему дергать за эту чертову трубку, торчащую из его проклятой шеи. Он не сильно тянет за него, но ощущение достаточно неприятное, чтобы у него замерло сердце, и верхняя часть тела сводит от знакомой паники, когда он понимает, что дыхание изменилось. Это не похоже на то, как будто он задыхается от того, что ему запихнули в глотку после операции, он может глотать нормально, хотя у него во рту сухо, как никогда, и в горле ощущение, будто он полоскал горло гравием, но такое чувство, будто что-то застряло глубоко внутри, и когда он пытается это прочистить? Боже мой, неужели это вызывает такую ​​сильную, обжигающую боль в грудине, что он замирает в оцепенении, вцепляясь в вязальное больничное одеяло, словно в спасательный круг, и тяжело дышит? Кроме того, это заставляет его думать . Как он сюда попал, зачем он здесь и что, чёрт возьми, происходит. Всё это возвращается к нему в виде фрагментарного слайд-шоу, напоминающего лично созданную им историю ужасов: борьба с братом, агония от того, что Томми запаниковал из-за него, и холодный страх, пронзивший его до костей, когда его ребёнок перестал дышать. Элли . Он начинает метаться, когда ее имя проносится в его голове, словно лезвие ножа; борьба, в которой они с Томми были заперты на полу, когда она не могла дышать, расплывчата по краям, но достаточно четка, чтобы напомнить ему о том, что он потерял. Понимая, что трогать его, должно быть, дыхательную трубку — неразумное решение, он совершает другую оплошность и начинает неуклюжими пальцами, не желающими слушать, срывать липкие мониторы со своей груди. Ему удается снять три, прежде чем громкий писк привлекает внимание медперсонала, и он оказывается прижатым к груди. Как это ни странно, ему достаточно двух довольно миниатюрных женщин, чтобы полностью запугать его, в то время как третья начинает возиться с механизмами. Он пытается умолять, но безуспешно, его голос — лишь беззвучный шепот, свистящий выдох, из которого доносятся несколько неразборчивых слогов. Все повторяется снова и снова, история повторяется, и слезы, стекающие по вискам, становятся очевидными. Он снова борется за своего ребенка, но его снова и снова удерживают . Где-то в туманном оцепенении своего мозга он понимает, что, возможно, слишком поздно поднимает шум, но он бы возненавидел себя, если бы хотя бы не попытался, и он отчаянно надеется, что Элли простит его за то, что он так долго медлит. Сара, конечно же, может и не согласиться. «Что, чёрт возьми, здесь произошло?» Его губы обхватывают имя Тесс, когда её голос достигает его ушей, голова резко откидывается назад, чтобы зафиксировать ещё одно движение тела, но с выдохом ничего не вырывается. Возникает небольшая суматоха, кто-то спорит, не понимая, зачем ему нужно добраться до Элли, но две руки обхватывают его голову по бокам, не давая ей двинуться с места, прежде чем Тесс появляется в поле зрения. Она выглядит усталой, красивой и чертовски разъяренной. «Перестань закатывать истерики, Джоэл, и посмотри на меня». Она неотрывно смотрит ему в глаза, пока они не встречаются, а ярко-красные вены, расходящиеся по их векам, подчеркивают зелень ее радужной оболочки. Он еще несколько секунд барахтается, как барахтающаяся рыба, и успокаивается лишь на мгновение, когда она отталкивает медсестру, хватает его за руку и так крепко сжимает ее, что у него скрежещут костяшки пальцев. Оказавшись в ловушке всего, что олицетворяет собой Тесс, он беззвучно повторяет имя Элли, широко раскрывая губы, на его лице появляется гримаса, и он сдерживает очередной поток слез. «С ней все в порядке, я имею в виду, она меня ужасно раздражает, потому что я не ты , но мы оба знаем, что с Элли это обычное дело. Однако, думаю, у нее есть к тебе претензии». Из нее вырывается тихий, дрожащий смех, но он ни на секунду в это не верит. Тесс и Томми будут говорить ему все, что, по их мнению, ему нужно услышать, лишь бы он оставался послушным. Они уже делали это раньше, ещё когда таблетки были костылём, и он подумывал о том, чтобы выпить и понять, что, чёрт возьми, его мама в этом нашла. Резко покачав головой так, что дернули провода и трубки, все еще шипевшие справа, он заметил, что кто-то возится с капельницей, прикрепленной к его руке. Он пытается выплеснуть на них свою злость, сказать им «нет», но его мозг вяло фиксирует то, что они делают — выдох обжигает горло. Тесс отпускает его руку, чтобы схватить другую, прежде чем его снова успеют усыпить, медсестра широко раскрывает глаза от удивления, когда Тесс почти скалит зубы, как дикое животное, готовое к нападению. «Ему не нужно давать наркотики; ему нужна чертова минута». Отбросив злосчастную руку, она снова смотрит на него — туда, где он все еще умоляет ее, на его языке мелькают разные имена, и он практически бормочет. Ему действительно нужно увидеть своего чертового ребенка, в этой больнице он никому не сможет довериться в этом вопросе. Просто он сам. «Тридцать секунд, дайте мне тридцать секунд, чтобы позвонить, и клянусь , я докажу, что с ней все в порядке». Инстинктивно он покачивает головой из стороны в сторону, отказываясь поддаться обману. Она начала проводить большими пальцами по соленым струйкам, все еще стекающим по уголкам его глаз, и исказила лицо, подстраиваясь под его. «Пожалуйста, малыш ». Хриплый, нежный голос, полный той же уязвимости, что и в слове « любимая» , заставляет его стиснуть зубы и подавиться неконтролируемым спазмом пищевода. Это больно. Отсутствие Элли, видеть Тесс в таком отчаянии, эта чертова дрянь у него в горле. И всё это, а он так сильно хочет понять, как всё исправить, но ему всё ещё трудно сосредоточиться, его сердце кричит о ребёнке, которого он даже не может представить, как она могла стать его, и веки словно отягощены. Он ужасно устал, но не может снова отдохнуть, пока не поймет — пока кто-нибудь не сорвет с него пластырь, чтобы он мог погрузиться в боль. Чтобы он мог принять любые наркотики, которые ему предложат, и онеметь. Кивнув один раз, она тут же убегает, угрожая медсёстрам. Никакого успокоения, иначе она выбьет ему зубы. Он начинает медленный мысленный отсчёт в тот момент, когда её пальцы отрываются от него, требуя от неё строгого соблюдения оговоренного времени — тридцать секунд и не более. Первые пять секунд он сосредоточился на ощущении собственного сердцебиения, следующие пять — на привыкании к новому способу дыхания. С десятой по пятнадцатую секунды его мысли блуждали, а к двадцати секундам слезы снова начинали литься из носа и глаз. В двадцать пять лет он уже не может скрыть от глаз образ безжизненной и бездействующей Элли, а к тридцати годам у него учащенное дыхание, а мышцы лица подергиваются от напряжения, которое он прилагает, чтобы, черт возьми, не сойти с ума. Тесс возвращается через сорок девять секунд, и его полностью захлестывает горе, которое встречает его, как старого друга, затаившего обиду, — горечь, которую оно намерено и дальше нести. Он не помнит, чтобы эта свежая потеря была настолько всепоглощающей, но, чёрт возьми, он чувствует, будто его поглощает сама тьма. Нежные руки и ласковые пальцы пытаются удержать его от того, чтобы он не уплыл в море, теперь тихие бормотания умоляют его , а не наоборот. К счастью для Тесс, если бы не крепкая хватка, которую она снова приняла за его лицо, он был почти уверен, что сильное течение унесло бы его прочь и утопило. Когти скорби, впивающиеся все глубже в его грудь, так же остры и безжалостны, как и в прошлый раз. «Что, чёрт возьми, тебя так задержало?» Внезапная потеря Тесс способности двигать руками и резкий тон её голоса заставили его жалобно застонать. Честно говоря, ему было бы стыдно, если бы он смог это сделать, но он не может, поэтому ему и не стыдно. «У меня, блядь, бедра болят, как у сукиного сына, мои ебаные извинения». Он узнал голос брата, несмотря на задыхающуюся речь и раздраженное дыхание, но даже если бы и не узнал, то, подсунув это противное ебаное лицо в двух дюймах от своего собственного, не оставило бы места для споров о том, с кем разговаривает Тесс. Внезапное появление младшего брата заставляет его мозг переключиться на другой режим, и он отчаянно ищет ответы у кого-нибудь другого, поскольку Тесс, похоже, сейчас отсутствует. Ему недостаточно того, что она хороша . « Томми, пожалуйста». Он свистит, но безуспешно, просьба формируется, но никак не вырывается наружу. «Всё в порядке, брат». На лице брата появляется улыбка, в которой смешались усталость и что-то вроде чувства вины, после чего он начинает говорить в знакомую рацию. «Ладно, мисс, вы же сказали, что зададите ему жару — да пошли вы нафиг!» Они шли, и между ними повисли потрескивание и зернистые щелчки пустой радиоволны. После двух попыток он наконец-то обхватывает рукой ту, которой Томми пользуется для рации, и держится за нее изо всех сил, ожидая с застывшей неподвижностью, словно на развилке дорог, перед ним открываются два пути, исход которых зависит от ответа на поддразнивания Томми. « Джоэл?» Сжав пальцы, он подносит маленькую портативную рацию ближе, словно ему мерещится ее голос, и он думает, что, подойдя ближе, он услышит его более реально. Он узнал бы мягкий голос Элли где угодно, даже через какую-нибудь дурацкую детскую рацию из Walmart. Черт возьми, он две недели слушал ее именно таким образом. Это его ребёнок. Его губы дрожат, когда он пытается ответить, слабый хрип болезненно отдается в глубине горла. «Он здесь, Корасон. Он слушает». Последовала еще одна пауза, прежде чем ее дрожащий от эмоций голос снова зазвучал, сменяясь пустыми угрозами и некоторыми из его любимых оскорблений. Она — вульгарная девчонка, а он любит её так сильно, что это почти больно. Черт, это просто мучительно . «Чувак, если ты, блядь, умрешь, я буду танцевать ча-ча-слайд на твоей могиле каждый день, пока ты не будешь вынужден вернуться и преследовать меня, лишь бы я остановилась. Обещаю, ублюдок, я буду ужасно надоедливой». Ее слова дрожали и искажались, в их хрупких угрозах и неуклюжей попытке пошутить чувствовалась хрупкость, которая вот-вот сломается. Но это, несомненно, Элли, и это заставляет его тихо рыдать, когда он выхватывает рацию из рук Томми и прижимает её к груди, словно это сама девочка. Это самое близкое, что у него есть к ней. Этого достаточно, чтобы последние остатки ненужной боли, вспыхнувшей под грудиной, утихли, а скованность тела расслабилась. Теперь, когда он знает, что она в безопасности, он наконец-то может вздохнуть с облегчением. – Ему требуется два дня, но в итоге у него появляется хрипотца, позволяющая произносить отдельные очень невнятные слова, и для человека, который никогда не был разговорчивым, это, как ни странно, сводит его с ума. А может, это просто Томми с каждой секундой толкает его всё ближе к краю безумия. « Вниз ». Он грубо хрипит, сверля взглядом затылок брата, копаясь в файлах, разбросанных Тесс по его прикроватному столику на колесиках, прежде чем снова взглянуть на их девушку. Пока он был недееспособен, она чаще всего работала из его комнаты, и у неё там всё организовано просто замечательно. На самом деле, впечатляет, как хорошо она обустроила это пространство и как хорошо организовала свою работу. Но если Томми не перестанет ходить взад-вперед и трогать ее вещи, при этом явно избегая ее взгляда, то он нажмет кнопку вызова и прикажет медсестре вывести этого ублюдка. Громко выдохнув, его брат с хлопком роняет стопку бумаг, затем, шаркая ногами, подходит к маленькому креслу напротив своей кровати и плюхается в него, как какой-то ребенок. Он закатывает чертову истерику, как будто он ближе к Элли по возрасту, чем к своему собственному. Набросав несколько слов на специально подготовленном для него блокноте, пока он бережет свое горло, он резко щелкнул пальцами, пока Томми наконец не бросил на него раздраженный взгляд и не взмахнул блокнотом в воздухе. Что с тобой, блять, не так? Съёжившись, Томми всё глубже зарывается в скрипучие подушки и смотрит себе под ноги, словно ребёнок, которого вот-вот отругают. Это вызывает у него подозрения, потому что для его брата это привычное поведение, которое обычно заканчивалось разговором с учителем, извинениями перед родителями кого-нибудь от имени их мамы или подготовкой к тому, чтобы умолять судью не назначать ему наказание в колонии для несовершеннолетних, когда они были моложе. Он явно совершил глупость, в этом нет никаких сомнений. « Томас ». Вытянув ноги, чтобы удержать равновесие на каблуках своих ковбойских сапог на линолеуме, Томми слегка дернул бровью, заметив тон, который пытается придать его голосу, но в остальном его игнорируют.  Он похож на Вуди из какого-то там мультфильма «История игрушек», особенно когда запрокидывает голову назад, как тряпичную куклу, чтобы продолжать уворачиваться от него. «Сколько вам рассказали о том, что потребовалось, чтобы вы снова смогли дышать?» Этот вопрос задают на самом потолке, но он понимает, что вопрос адресован ему, и ответ — не очень много . Несколько дней назад, проснувшись, он не слишком беспокоился о дыре в горле, которую ему ни в коем случае нельзя было прорезать, и до сих пор это не входит в число его главных забот, но он всё время размышлял о том, каково это было для Томми. Наверное, это было очень травмирующим — наблюдать, как их отношения с Элли разваливаются на части. Возможно, воспоминания немного сумбурны, но он помнит две вещи в мельчайших деталях: неподвижность груди Элли и искаженное от боли лицо Томми, которое так и подкосилось, что даже воскрешать это воспоминание больно. Записав ответ, он снова щелкает пальцами, чтобы Томми с осторожностью взглянул на каракули, которыми уже почти граничит его неразборчивый почерк. Ничего особенного, и если мы разговариваем, вам нужно смотреть на меня. Ему не нравится нервное сглатывание и проклятое чувство вины, тяжело отражающееся в глазах Томми, когда тот наконец встречает его сухой взгляд. «Это был я». Его брат, наклонившись вперед и подтянув ноги, сгорбился над коленями, уперев локти в бедра. Несколько непослушных прядей волос упали ему на щеку, и он начал щипать ногти, что напомнило ему Элли. «Трахеотомия — это я. Я это сделал. Это я проигнорировал ваше завещание на случай смерти». Моргнув, глядя на нервное ерзание рук Томми, он с трудом до конца осознал, что он имеет в виду, хотя и не стеснялся в выражениях. На этот раз Томми был откровенен, и когда его признание наконец-то дошло до него, это его немного задели. Потому что, боже мой. Его младший брат, мать его, приставил нож к горлу и засунул туда трубку, чтобы спасти ему жизнь — брат, вернувшийся с войны, раздавленный огромным количеством смертей, которые он видел, работая медиком, тот, кто замолчал, когда Сара разбила голову, упав с дерева, и был бледнее простыни, пока он смотрел на свои руки с таким отстраненным взглядом, что Джоэла это до смерти напугало, пока они сидели с ней в приемном отделении. Тот самый брат, который отмыл свою и Сару кровь с последней рубашки, которую она надела после ДТП со скрытием с места происшествия, чтобы ее похоронили вместе с ней, несмотря на то, что у него все это время дрожали руки.  Дрожь продолжалась еще несколько дней после похорон, и она только усилилась, когда ему пришлось прижать к голове Джоэла футболку, которую он снял со своей спины, пытаясь остановить кровотечение из огнестрельного ранения, нанесенного им самим, менее чем через три дня. Пуля пронзила выцветшую наклейку с бабочкой на розовой стене. У Блада и Томми непростые отношения, и хотя он понимает, что в последние годы это его меньше задевает, он не может представить, чтобы видеть хоть что-то из своего прошлого было легко. Тем более быть его причиной. «Меня тоже за это арестовали — кстати, это считается нанесением телесных повреждений медицинскому персоналу — и единственная причина, по которой меня еще не выгнали, это то, что Элли нуждалась во мне». Ну, черт возьми. Это объясняет, почему Мария болтала с медицинским персоналом, назначенным ему, и почему они с Тесс вчера изучали кучу юридических документов. Больница хочет подстраховаться. Наспех набросав еще один ответ, он все записал, прежде чем бросить ручку в голову Томми, чтобы привлечь его внимание. Твердый пластик отскочил от его чертовой черепной коробки и упал в складку подушки кресла, слышно было, как шатается блокнот, когда он снова его шевелит. Я, конечно, не собираюсь подавать заявление в полицию, но надеюсь, что вы не потеряете ни одного жизненно важного органа, играя в импровизированную игру в "операцию". То, как Томми в этот момент словно падает в обморок, вызывает у него тошноту.  Неужели он всерьёз думал, что испортит себе всю жизнь, просто спасая свою? Конечно, он не в восторге от сложившейся ситуации, но, чёрт возьми, он был чертовски уверен, что Элли его бросит и что он за ней следит. Это гораздо лучший исход, чем он мог надеяться, когда у неё случилась анафилактическая реакция, и он всё испортил, пытаясь до неё добраться. « Эрманито », — тихо позвал он, и хрипотца в голосе была очевидна. Увидев неуверенный взгляд Томми, у него сжалось сердце — эти печальные глаза совсем не предназначены для младшего брата, но он не отвел взгляд. «Te amo». Он всегда будет любить Томми; он один из немногих людей, кто мог бы поджечь весь чертов мир и никого бы не осудить. Скорее всего, он поможет ему выиграть матч, чем вызовет к нему ненависть. Вытерев слезы с нижних век, Томми встает, прочищает горло и стряхивает воображаемые ворсинки с джинсов, после чего стук вырывает их обоих из этого состояния. Направляясь к двери, он выдавливает из себя улыбку, которая, как знает Джоэл, выглядит довольно натянутой, и отступает в сторону, чтобы впустить в свою комнату медсестру в яркой медицинской униформе. Шерил пристально и скептически оглядывает его, а затем снова поворачивается к брату, чтобы отдавать приказы. «А ты, принеси мне несколько масок и надень одну на своё самодовольное лицо». Обернувшись к нему, который с удивлением смотрел на неё, она ткнула в его сторону пальцем. « Лучше сотрудничай, а теперь наклонись в сторону, чтобы облегчить задачу моим старым костям». Похлопав его по бедру и жестом, взмахнув рукой, показав ему, чтобы он повернул налево, она вызывающе подняла бровь. Она даже не работает на этом этаже, он на этаж ниже тех мест, где она обычно бывает, какого черта она здесь командует? Не желая навлечь на себя ее гнев, он делает, как ему велено, но ее резко оттаскивают почти к краю кровати, после чего она еще раз проверяет его мониторы, чтобы убедиться, что ничего не защемлено и не перекручено. «Если кто-нибудь из вас хотя бы подумает снять маски, я сам вас отлуплю и уйду на пенсию раньше времени, поняли?» На самом деле нет, но он кивает, а ее глаза сужаются, глубокие морщины, оставленные прожитой жизнью, мягко обрисовывают ее темную кожу. Она откидывает его одеяло с правой стороны, так как теперь появилось место, и в последний раз прикасается к его капельнице, прежде чем выглянуть за дверь и сказать ему напоследок кое-что, пока они наедине. «С вами всеми очень сложно иметь дело, и вам повезло, что больница не пытается подать на вас в суд, но я вижу то, чего не видят они ». Уперев руку в круглое бедро, она смотрит сквозь него пронзительными темными глазами. «Немногие семьи так поддерживают друг друга, как вы, и только поэтому я прошу вас позаботиться об этой девочке — она этого заслуживает». Когда Томми возвращается уже в маске, тонкая маска за его ушами напоминала ему, чтобы он не трогал её, и вскользь говорила, что она и так не соответствует стандартам. Он не успевает спросить, зачем всё это нужно, как из дверного проёма появляется голова Тесс, чтобы осмотреть комнату, после чего она входит задом наперёд, чтобы не наткнуться ни на что.  Вид его дочери, показывающей жест «шака» обеими руками и изображающей серфершу за своей гораздо более толстой маской, говорит ему все, что нужно знать. «Привет, придурок. Скучал по мне?» Этого она никогда не сможет понять, а он никогда не сможет выразить словами. Он протянул к ней руку, взял ее за руку, пока Тесс и Томми помогали ей подняться на кровать рядом с ним под бдительным присмотром Шерил, укутывая ее в свои одеяла, и она с удовольствием уткнулась в его грудную клетку, чувствуя знакомую тяжесть своей головы именно там, где ей и положено быть. Она там, где ей и место, и если они оба немного поплачут, никто и слова не скажет, потому что прошло уже несколько недель с тех пор, как он в последний раз держал своего ребенка на руках. Он заслужил право поплакать из-за этого после всего, что им пришлось пережить. Он, положив нос на вязаную шапочку, которая, должно быть, новая, поворачивается, чтобы прижать губы к макушке ее головы, несмотря на то, что она тянет его за шею, и шепчет слова, которым он когда-нибудь найдет способ дать жизнь, позволяя им пока остаться запертыми в мягкой пряже. Надпись «Я люблю тебя» словно окутывает её, слышит она это или нет. Глава 9 : Для меня ты — всё, что я есть. Краткое содержание: «Ты так много думаешь, что у меня голова болит, Техас». Тесс легонько толкнув его плечом, а затем легонько задела его локтем за руку, чтобы подчеркнуть свою мысль. Резко дернув ногой, он пинает ее под деревянный стол, который тихонько скрипит от их выходок. «Не думаю слишком уж серьёзно, просто позволяю своим мыслям блуждать». Со смехом, очень похожим на насмешку, Тесс кладёт голову на изгиб его плеча, которое, к счастью, снова стало более мясистым. Процесс идёт медленно, но он постепенно возвращает себе частички себя, утраченные из-за рака, теперь, когда химиотерапия на данный момент завершена. У него сохранились волоски, кусочки мышц и жира, обычный румянец на коже и даже аппетит почти каждый день. Он надеется сохранить всё это после окончания курса лучевой терапии и хочет позвонить в тот чертов колокол, который Элли чуть не сломала вчера на приёме у врача. Его девушка в ремиссии, и, черт возьми, это его очень радует, но он хотел бы разделить с ней это достижение, чтобы сосредоточиться на построении той жизни, о которой они с Тесс говорили. Есть дела, которые он должен сделать, и люди, ради которых он должен быть здоров. Примечания: Вот это да, ребята! Фанфик закончен; это последняя глава. Мы собираемся проводить нашу маленькую семью до финишной линии, и эта глава будет немного (очень) посвящена дню рождения, но я надеюсь, что это будет удовлетворительный финал для всех. Наслаждаться. ( Дополнительные примечания см. в конце главы .) Текст главы Он, держась руками за бедра Тесс, удерживается на краю кровати, а она нежно поглаживает его шею. Он ужасно слаб, слабее, чем когда-либо прежде, и, проводя большими пальцами по выступающим тазовым костям, слегка покачивается. Прикованность к постели из-за трахеостомы не очень-то помогала, его тело почти истощалось на этом ужасном матрасе, но теперь, когда ее удалили и зашили, он должен продолжать двигаться. Он не уверен, что сможет consistently добиваться чего-либо подобного. По крайней мере, Элли не было здесь, чтобы увидеть, как он дрожит и трясется, как какой-то девяностолетний старик, сгорбившийся над скрипучим ходунком, он не добавляет оскорбление к обиде. Она никогда не позволит ему забыть об этом — шутки будут приходить сами собой. «Если считать волоски в моем носу, я тебя задушу». Не отрывая взгляда от тонко зашитой кожи у основания его шеи, Тесс поднимает бровь, глядя на него, пока он смотрит на нее. Он морщится, когда она подходит слишком близко к возбужденной плоти, но с насмешкой выдыхает носом. Это было не то, на чём он сосредоточился. Нет, он рассматривал впалые ямочки под глазами, потемневшие от недосыпа и испещренные мелкими венами, проходящими под необычно прозрачной кожей. Морщинку беспокойства, которая начала появляться на ее лбу, даже когда она не хмурит брови. Ощущение стянутости на ее лице, которое стало практически неизменным. Она измотана и испытывает стресс. «Боже мой, дорогая. Я никогда не считала, сколько волосков у тебя в носу». Разглаживая повязку на только что зажившем разрезе, она фыркнула и попыталась сдержать улыбку. Светло-русые волосы, которые он хорошо видит с этого ракурса, развеваются под воздействием выходящего из нее воздуха, но он ничего не говорит по этому поводу. Возможно, он не самый умный человек, но и не такой уж и неразумный. «Очень рада знакомству, Техас». Эта улыбка расплывается по ее лицу, принося облегчение и одновременно чувство облегчения. Из-за него это стало редкостью в наши дни. Он и его проклятая болезнь высасывают из нее всю радость жизни. Тесс этого не заслуживает, но он знает, что это её выбор — быть здесь. «Ты уже разговаривал с Элли сегодня утром?» Она уже почти готова вырваться из своей изолированной комнаты, получив краткую отсрочку лишь тогда, когда он был слишком связан своими многочисленными связями, чтобы двигаться дальше. В начале недели, после десяти мучительно долгих дней, его освободили от трахеостомической трубки, и это означало для нее еще один период изоляции. И она тоже об этом не молчит. Боже упаси, эта девушка не пропустила ни одного человека в этой больнице, не высказав при этом своих жалоб — и сделала это громко. В груди Тесс вырывается саркастический и немного раздраженный смех, когда она наклоняется вперед, чтобы прислонить лоб к его лбу. « Разговор был бы слишком мягким словом для описания того, что мы сделали, но да, я поговорил с диким котенком, которого вы решили взять к себе, не проверив его на бешенство». Он почувствовал облегчение, поняв, что сегодня кто-то ее увидел. Этот назойливый голос всё ещё преследует его в глубине души, не давая поверить, что она не ушла. Он понимает, что ему придётся какое-то время привыкать к этой сущности, но присутствие людей, которые присматривают за ней, когда он сам не может этого сделать, помогает. Особенно когда их рации барахлят, и связь обрывается, как это случилось сегодня. «Она многое пережила, я думаю, если у нее и через несколько недель будет пена изо рта, тогда мы можем отвезти ее к ветеринару». На это он закатывает глаза, а она крепче обнимает его за плечи. Если бы они отвели Элли к ветеринару, то ушли бы оттуда как минимум с тремя животными, и они оба это знают. На днях она увидела за окном совершенно одинокую белку и потом два часа жаловалась, что не может до неё добраться — назвала её сыном и обозвала Пи-пау и всё такое. Тесс категорически отказывалась от прозвища "бабушка", но он почти уверен, что Элли называла её так за её спиной. «Если она прогрызет диван, когда мы привезем ее домой, просто помни, что это ты выбрал этого ребенка», — сухо сказала она, отстраняясь и оглядывая его с ног до головы. Ищет что-нибудь не на своем месте, что-то, что, возможно, он пытается сделать вид, что ему не больно. Или, возможно, это попытка затянуть время. «Ты уверен в этом? После того, как мы её спросим, ​​мы уже не сможем отступить». Он не намерен отнимать дом у этой девочки, предложив его ей добровольно, особенно после всего того, что она видела и через что прошла. Не после того, как пришлось иметь дело с этой чертовой Марлен , которая имела наглость заявить, что если Элли выздоровеет, она постарается устроить ее в подходящую семью. Мария улетела в Солт-Лейк-Сити, чтобы самой разобраться с этой высокомерной, самодовольной стервой . Он не в курсе всего, что произошло между ними, но точно знает, что его невестка вернулась менее чем через три дня с чертовски самодовольным видом, а Марлен отступила к черту. Теперь им нужно только разрешение Элли. Если она захочет остаться здесь, то он всё равно поедет обратно, чтобы провести с ней как можно больше времени, но их кандидатуру одобрили, и она достаточно хорошо реагирует на трансплантацию, чтобы её выписали. Ей придётся соблюдать целый список правил, и ей не разрешат безрассудно разгуливать по городу, но её смогут отсюда вывезти. Отвезите её домой. Главное, чтобы он успевал посещать необходимые занятия, чтобы угодить государству. «Серьезно? После всего того ада, через который вы двое меня провели? Да , Джоэл, я уверена, что найду для этой девушки безопасное место. Это будет с нами». Слегка толкнув его, она оттолкнула его дальше на кровать, затем отвернулась и бросила в его сторону язвительный взгляд, который говорил, что ему нужно заткнуться, прежде чем она его задушит. Наблюдая, как она открывает инвалидное кресло, в искусственной коже которого уже впечатался отпечаток его ягодиц, он делает глубокий вдох и задерживает дыхание. Он не пытается отговорить ее от этого, он этого не хочет.  Он хочет сделать все правильно и убедиться, что никто ни о чем не пожалеет.  Он протягивает руку и хватает ее за руку, когда она пытается помочь ему сесть на стул, заставляя ее пристально смотреть на него. «Я знаю, что это дерьмо длится бесконечно, и мне очень жаль. Наверное, я просто не хочу, чтобы ты чувствовал, что ты обязан это делать». Сев в инвалидное кресло, она подвинулась между его колен, используя его руку как опору, чтобы придвинуться к нему ближе. Она поднимает его руку, пока прохладная кожа его ладони не касается ее щеки.  «Я не собираюсь повторять тебе эту чушь снова, так что надеюсь, твои уши работают». Заправив волосы за ухо, длинные пряди выскользнули из заколки, он провел рукой по ее щеке, пока кончики пальцев не коснулись затылка. «Я люблю тебя, ты, чертов идиот, и я люблю этого мальчишку — со всей его дерзостью и всем прочим — а это значит, что я здесь, потому что я не смог бы быть нигде и ни с кем другим, даже если бы очень постарался». Он видит, как разочарование отражается на ее лбу и морщинках вокруг глаз, как теперь на Элли направлено не раздражение, а на него. Он её прекрасно слышит и видит. Тесс никуда не денется, и он это знает. «Тогда, полагаю, нам нужно увидеть ребенка и сделать ему предложение, не так ли?» Быстро встав, она позволила ему опереться на нее всем своим весом, чтобы усадить свои затекшие бедра на освободившееся кресло. «Наконец-то, черт возьми! Я чуть не расплакалась и не выложила все карты на стол сегодня утром, когда она начала спорить». Тесс имеет в виду «устраивать скандалы». Элли уже несколько дней устраивает переполох. Ей надоело сидеть на месте, и она уже в отчаянии от того, что ее держат в стороне. Он тоже. «Сломаться из-за подростка? Ты же лучше этого». В отместку за этот выпад она задевает дверной косяк, выходя наружу, так что у него подкашиваются колени. «Ой», — беззвучно произнесла она, ни капли раскаяния не вырвавшись из ее уст. Кажется, они с Элли практически идентичны, но, черт возьми, кто он такой, чтобы проводить такое точное сравнение? Особенно когда его встречает почти идеально воспроизведенный Элли фирменный взгляд Тесс, который она бросает, входя в свою комнату, оставаясь в стороне, потому что он без маски, а ей по-прежнему запрещено постоянно с ним контактировать. «Это полная чушь, чувак. Мы уже дышали воздухом друг друга». Она встает и начинает ходить взад-вперед, бросая злобные взгляды сквозь то самое стекло, через которое он чуть не стал свидетелем ее смерти. Немного помогает то, что, как и он, она больше не носит тончайшие больничные халаты, ее спортивные штаны — его — волочатся по полу при каждом шаге, а рукава — тоже его — развеваются, когда она жалуется. Она — чертов младенец, завернутый в комок ткани, и истошно кричит на мир, слишком жестокий для такого ребенка, как она. «Можешь прекратить свои придирки хотя бы на пять секунд?» Она резко опустила руки вдоль тела, и лишняя длина его фланелевой рубашки упала ей на несколько сантиметров ниже кистей, шлепнула по ногам, она топнула ногой и застыла. По крайней мере, она смотрит на него, когда у неё случается приступ гнева, даже если это её хмурое выражение лица лишь усиливает что-то хорошее. «Надень маску, малышка. Мы с Тесс сделаем то же самое, но будем держаться в разных концах комнаты. Не могу рисковать, что ты подхватишь инфекцию». Только не так близко к тому, чтобы у неё появилась сыпь. Шерил разрешила им несколько визитов, чтобы успокоить страх, угрожавший им обоим, но с тех пор они придерживаются установленного протокола. « Джоэл. Это чертовски глупо».  Ее гнусавый стон сопровождается резким, до ужаса, движением туловища, когда она поворачивается к месту, где лежит ее маска на прикроватной тумбочке. Но она резко надевает его, щелкнув резинкой, и они следуют ее примеру, прежде чем войти. Элли сидит на кровати, скрестив руки, и продолжает что-то бормотать себе под нос, ее лоб почти морщится, когда она надувает губы. «Сестра, мы знаем, что это ужасно , как ты постоянно говоришь, но мы пытаемся помочь. Выслушай нас, прежде чем падать на землю, как Бенни после того, как ему сказали „ нет“ , хорошо?» Тесс имитирует отстраненную позу Элли, скрещивая руки и расставляя ноги. Иисус Христос. Если Элли — дикий котёнок, то Тесс — настоящая дикая кошка. «Мы с Тесс хотели кое-что у тебя спросить, и если это не то, чего ты хочешь, то для нас это ничего не изменит — понял?» Наклонившись вперед на коленях, он прижимает острые концы локтей к бедрам. Будет очень больно, если она решит, что они ей не подходят. Он знает, что она его ребенок, но оставлять ее здесь уже надоело. Ей здесь не место, и уж точно ей не место в другом доме с кучей незнакомцев, которые её совсем не знают. Когда она подтягивает колени к груди и обвивает их руками, она кивает. «Поняла». Чин, опустившись на колени и выглядя чертовски молодо, с ожиданием наблюдает за ними. В её взгляде чувствуется огромное доверие. «Нам разрешили взять тебя под опеку. Если ты не против, то, как только тебе разрешат продолжить выздоровление дома, мы хотели бы, чтобы ты остался с нами». Тесс прислоняет руку к его плечу, обдумывая предложение, а он не сразу произносит слова. В любом случае, она говорит красноречивее и лаконичнее. Взгляд Элли метался между ней и ним, одна нога опустилась на талию, а руки от удивления расслабились. «Ты хочешь, чтобы я жила с тобой?» — спрашивает она, не о Тесс, ее взгляд — ее испуганный, осторожно полный надежды, обнаженный взгляд, полный чертовой тоски —  твердо устремлен на него. Он, не колеблясь, продвигается вперед на несколько футов, одной рукой поворачиваясь вперед, и вытягивает руку, ладонью вверх, упираясь в край ее матраса. Он, перебирая пальцами, ждет, когда она возьмет его, нарушая собственные правила поведения. Дистанция в отношениях с ней – это то, что ему никогда не удастся. Когда кончики пальцев, с которых наконец-то сняли повязки, скользнули в его ожидающую руку, он сжал их. «Детка, я бы с огромным удовольствием забрал тебя домой, но я не собираюсь заставлять тебя делать то, что тебе не нравится». Не после Дэвида, не после насилия, которому она подверглась со стороны взрослых, которые ее подвели, и не после того, как за нее контролировали большую часть детства. Только Элли имеет право сделать этот выбор. Правило о соблюдении безопасного расстояния между ними, с которыми он уже игрался, рушится, когда она спрыгивает с кровати и врезается в его кресло, оба отлетают назад, пока Тесс не останавливает их резким движением. Неуклюже забравшись ему на колени и используя локти как оружие, она обхватила его шею руками, прижавшись лицом к изгибу его шеи. Горячие, свежие и знакомые по своей влажности слезы увлажняют его кожу. «Да, пожалуйста». Она прижалась к нему, голос ее был приглушен волнением, застрявшим в горле, и маской, которая была втрое толще его собственной. В ответ на это он издал прерывистый смешок, чувствуя, как в груди стало легче, чем за последние десятилетия. «Черт возьми, я и не знала, что у тебя есть манеры. Я уже сказала Тесс, что нам, возможно, придется купить банку лакомств, чтобы тебя приучить к приучению». Она возмущенно фыркает, из-под маски стучат соплей. Слова « Пошёл ты нахуй» и его любимое «ублюдок» теряются в невнятном бормотании её плача. Он обнимает её чуть крепче, притягивает чуть ближе. Только на данный момент. — «И все твои комиксы у тебя есть? Разве ни одной из них до сих пор не спрятано под подушкой?»  Сначала Элли говорит «да» , потом «нет», но, проведя рукой под сплющенной подушкой, она обнаруживает не просто какой-нибудь из своих комиксов, а её любимый выпуск. Мне бы очень не хватало того самого сильного момента позже. «Да ладно. Я собиралась проверить там, прежде чем ты что-нибудь скажешь». Она закатила глаза и пренебрежительно махнула рукой в ​​пустоту, но это чертова ложь. Она совершенно не помнила, чтобы эта проклятая штука там была, и она это знает. «Угу. Как скажешь, малышка». Проведя рукой по ее голове, он неуверенно направляется к двери, неся ее рюкзак на одном плече; из-за его небольшого веса он двигается медленнее, чем хотелось бы. Это последние остатки её вещей, единственное, что осталось, что указывало на то, что эта комната принадлежит ей. Все остальные ее вещи вывез Томми, его грузовик был до отказа забит их вещами. Двойное увольнение, два возвращения домой за один раз. Технически, согласно больничным правилам, его и ее должны были отвезти в палату на коляске, но после того, как она в последний раз осмотрела пустую маленькую комнату, они, прислонившись друг к другу, неспешно идут по коридору, а Шерил и Тесс следуют за ними по пятам. Последняя прогулка для пожилых людей по этим коридорам, которые им уже слишком хорошо знакомы, и на этот раз, когда она прижимается к нему головой, это не трясет его и не застает врасплох. Элли уже давно устроилась рядом со своей сестрой у него на руках. После неспешной поездки в грузовик все происходит быстро, и между ними возникает небольшой спор о том, кто сядет впереди, прежде чем Тесс уступает и садится на пассажирское сиденье. Он предпочел бы втиснуть ноги на заднее сиденье и держаться поближе к своему ребенку. Особенно когда они подъезжают к дому, и она замечает широкий бумажный плакат в ее честь, который, как он знал, они собирались повесить; ее взгляд скользит по нему, прежде чем остановиться на небольшой группе людей, толпившихся на его крыльце. Они не могли устроить вечеринку или пообщаться, но все равно пришли — просто чтобы проводить ее домой. «Джоэл ! Генри здесь! И его парень!» — вскрикивает Элли, когда ее ремень безопасности вылетает наружу, металлический обломок чуть не задевает его, и она резко наклоняется вперед, чтобы опереться между передними сиденьями. Дело не только в Генри и его партнёрше, в отношениях с которой он ещё не признался, — этого он никак не ожидал, но, как любезно напомнила ему Тесс, он совершенно не замечает таких вещей. Это не его вина, что он не заметил дополнительные ботинки у входной двери или вторую зубную щетку, когда в прошлый раз заходил проведать мальчика. Он был немного озабочен тем, чтобы не использовать ничего, чем мог бы навредить себе. «Такое ощущение, будто я сам их пригласил», — игриво замечает он, улыбаясь ей, когда она снова смотрит на него своими сверкающими глазами. Под этой маской, без сомнения, скрывается улыбка. Но он видит, как это ощущение исчезает, когда она оборачивается, чтобы оценить людей, встречающих ее дома: ее тетя и кузина ждут их у порога, махая рукой. Им нужно свести к минимуму её контакты, а впятером они и так уже испытывают судьбу. «Что случилось?» Погладив ее по плечам, он наклонился вперед, чтобы рассмотреть ее поближе. «Флоренс здесь». Да, она здесь. Он навещает её с тех пор, как она выписалась из больницы.  Возможно, не так часто, как ему хотелось бы, учитывая обстоятельства, но она и Марлон были хорошими людьми и хорошо относились к его ребенку. Он хотел убедиться, что они получат всю возможную помощь. «Да, я подумала, что тебе будет приятно снова увидеть её теперь, когда ей стало лучше; у неё ремиссия». Но Элли умна, наблюдательна и слишком мягкосердечна для ребёнка, который видел всю жестокость этого мира. Ей не нужно ничего говорить, чтобы понять всю серьезность ситуации. «Но она здесь одна». Тихий, протяжный голос Элли, дрожащий от волнения, разбивает ему сердце. «Да, детка, это так. У Марлона несколько недель назад отказало сердце, мы узнали об этом только после того, как семья провела закрытую церемонию прощания». К тому моменту Элли нужно было сосредоточиться на выздоровлении. Флоренс сама попросила их ничего ей не говорить. Марлон... ну, ему всегда нравились сквернословие и буйный нрав Элли, он бы не хотел, чтобы она рисковала своим здоровьем, оплакивая его. Тихий всхлип и не столь уж незаметный вздох, когда она уткнулась лицом в плечо, выдают её, горе нахлынуло на неё слишком быстро, чтобы она могла его скрыть. «Флоренс хотела убедиться, что тебе станет лучше, прежде чем причинять тебе боль, малышка, но она с нетерпением ждёт возможности повязать с тобой и Тесс». Обхватив её за затылок, он предлагает ей посмотреть на него. Элли не сможет замять это дело, она слишком сильно переживает, чтобы это сделать, но ради Марлона она может остаться в стороне. Наслаждайтесь этой победой. «Она испекла тебе торт вместе со своими дочерьми — и позаботилась о том, чтобы в начинку не добавили малину». Она морщит нос и прищуривает глаза, на лице мелькает нотка добродушного раздражения. Он совершенно случайно узнал , что ей не нравятся эти маленькие красные ягоды, потому что от них у нее покалывают губы, чешутся пазухи носа и воспаляется горло . У нее была аллергия, и она даже не знала об этом. «Только для меня?» И , боже, как же по-детски она это произносит. Нежный, полный надежды и немного сломленный. Увидев в зеркале заднего вида Томми и Тесс с одинаково расстроенными лицами, он кивнул и вытер слезу, пытавшуюся вырваться из уголка глаза Элли. «Конечно, детка. Не каждый день исполняется пятнадцать». Возраст, которого Сара так и не дожила, возраст, который его изрядно пугает. Он столкнулся с неизвестностью, у него никогда раньше не было пятнадцатилетнего подростка. «У меня никогда раньше не было торта на день рождения». Из уст брата вырвался тихий стон, похожий на крик Иисуса , когда Тесс повернулась на переднем сиденье, чтобы оказаться в поле зрения Элли. Его глаза сжались от боли, когда от этого признания у него внутри всё сжалось. Христос.  Кто позволяет ребёнку дожить до пятнадцати лет, так и не получив ни одного чертового торта? «С этого момента ты можешь есть торт. Тебя будут чествовать за то, что ты здесь, и у тебя будут настоящие дни рождения. Если мы с Джоэлом когда-нибудь будем лениться, Томми и Мария позаботятся о том, чтобы мы взялись за ум, потому что ты этого заслуживаешь ». Тесс мельком взглянула на него, прежде чем снова перевести взгляд на Элли, которая выглядела так, будто не знает, что делать. «Ты важна для нас». Я люблю тебя. Вот что скрывается за заявлением Тесса, три слова, которым он до сих пор не смог придать значимости. С трудом сглотнув, он притянул ее к себе, позволив Томми тихонько выйти из каюты, отчаянно пытаясь изменить гнетущее настроение. «Тесс и Мария тоже кое-что для тебя сделали по дому, но если в какой-то момент ты почувствуешь себя перегруженной, просто скажи нам, и мы передохнем, хорошо?» Когда она резко кивает ему в бок, он распахивает дверцу машины и позволяет Тесс помочь ему спуститься, после чего они осторожно выводят Элли следом за ним. Она съёживается и краснеет, когда они, шаркая ногами, направляются к дому, а из разношерстной группы людей, пришедших отпраздновать это событие вместе с ними, раздается тихий хор радостных возгласов. Но в конце концов, после того как Мария и Тесс с гордостью показывают ей гостевую комнату, выкрашенную в оттенок лесного зеленого, который, как он знает, она обожает, и украшенную всеми ее любимыми вещами, после еды и торта, после того как они пообщались со своими друзьями через совершенно другое окно, и после того как Томми и Мария прощаются с ними на ночь, на ее лице появляется улыбка. Теперь, когда она сняла маску, она открыто демонстрирует ее, поскольку ей не нужно носить ее дома. «Добрый день?» — спрашивает он ее, когда они рухнули на его старый, изношенный диван, он положил ноги на журнальный столик, а она прижалась к нему. Он знает, что день был долгий.  Возможно, слишком долго, судя по боли, поднимающейся по спине и пульсирующей в колене, но он надеется, что ей понравилось. Почувствовав, как она повернула голову к нему, он с легкой улыбкой опустил взгляд. «Ты что, шутишь?» — недоверчиво спрашивает она, и ее улыбка становится шире, когда она крепче прижимает к груди свое новое одеяло NASA, зелено-синее по цвету идеально подходящее для ее комнаты. Вытянув шею, она уткнулась лицом ему под мышку, тихонько хихикая себе под нос. « Лучший , блядь, день». Это всё, чего он хотел. Привести её в свой дом и почтить её память, чтобы она смогла обрести хотя бы мгновение покоя. — Водительские права Дэвида отзываются до проведения дальнейшего расследования, и Элли просят дать еще одно заявление. Она идёт с Марией в полицейский участок, где для неё готовят комнату. Она смотрит в объектив камеры и наклоняется к магнитофону, лежащему на дешёвом металлическом столе, — и посылает Дэвида к чёрту. Называет его извращенцем, у которого встал на маленьких девочек. Это не то заявление, которого они ждали, но это то, что она была готова сказать, слова, которые ей нужно было произнести ему уже несколько месяцев. После того, как детектив назвал ее несговорчивой и начал угрожать, Мария вытащила ее из маленькой комнаты, крепко сжимая в руках . Она называет его детективом-придурком и предполагает, что у него повреждение мозга; Мария выкрикивает свое имя таким тоном, который, как она знает, означает, что у нее проблемы. Жаль, что ей было наплевать. Поездка домой на машине долгая и неловкая, от гнева щеки пульсируют в такт пульсу, и она корочет время, обгрызая зубы кутикулы, хотя формально ей все еще положено быть в маске. Ей надоела эта чертова маска. Когда она уже на 82-м дне и сходит с ума, ей не терпится наступить стодневный день . Конец июля, жарко , ей душно , и она хотела бы выйти на улицу одна или в магазин без сопровождения.  Независимость. Девять очень долгих месяцев без этого начинают вызывать у нее зуд , и не в поверхностном смысле, а в том смысле, что ей хочется выкатиться из движущегося транспортного средства, что, как она думает, ни Джоэлу, ни Тесс это не понравится. Она очень гордится своим единственным, незапланированным визитом в больницу за последние два месяца — огромное ей спасибо . И это даже не её вина, по сути. Откуда ей было знать, что кухонные ножи Джоэла такие острые? Максимум, чем ей приходилось пользоваться на готовке, — это столовый нож, и даже они были настолько стерты и почти гладкие, что стали такими тупыми. Она не собиралась перерезать ей несколько слоев среднего пальца , но Джоэл все равно не позволяет ей пользоваться ножами, что, честно говоря, ужасно. С тех пор ее секретный складной нож ни разу не подвел. «Мы вообще будем об этом говорить?» Начинает казаться, что она едет в машине со своим социальным работником, и её ждёт вздох разочарования и раздражения, потому что она каким-то образом снова всё испортила с размещением ребёнка. Тишина осталась прежней. Внезапно ее начинает охватывать паника, тревожное сжатие в животе вызывает слюнотечение, когда она понимает, что, возможно, снова все испортила . Вцепившись в подлокотник дверцы машины, пока отрастающие на ее израненных руках маленькие кусочки ногтей не покраснеют, она начинает вдыхать воздух быстрее, чем раньше. А что, если они вернутся, а у двери окажется вся её хлам?  «Элли?» Мария бросает на нее взгляд, нахмурившись, но она слишком занята тем, что придумывает тысячу разных способов, как Тесс и Джоэл могут выгнать ее. Она действительно не хочет возвращаться в больницу или в детский дом. Она очень хочет остаться. «Замедлите дыхание, попробуйте втянуть нос и выдохнуть ртом. Считайте по восемь». Эта команда не оставляет места для возражений, да и не оставляла, но воздух просто, чёрт возьми, не хочет попадать в её лёгкие. Она заглатывает его короткими рывками и застревает где-то посередине горла. Она сейчас задохнется, и все ее вещи, вероятно, будут упакованы в очередной черный мусорный мешок, а ведь ей очень-очень нравилось, когда рядом были люди. Интервью — заявление — да что там вообще, — не было настолько важным, чтобы всё испортить. « Пожалуйста ». Она свистит сквозь нос, вибрация голоса сотрясает ее пазухи. Это наконец-то происходит. Всё рушится, как она и предполагала, и в этом виноват даже не Дэвид. Нет, это её собственная тупая вина, потому что она никогда не знает, когда нужно перестать ныть, и теперь она снова останется одна . Ее грудь горит, мир погружается во тьму, скрип кожи под пальцами исчезает, и ей кажется, что она перестала чувствовать, но это невозможно, когда все, что она может делать, — это чувствовать. Страх, паника, тоска. Звуки приглушены, голоса сливаются, и в какой-то момент она чувствует, как ее голова оказывается между колен, а знакомая рука скользит по изгибам ее позвоночника. Тепло тяжелой ладони и длинных пальцев заставляет ее, моргнув, снова открыть глаза, глядя на заляпанную маслом бетонную плиту подъездной дорожки Джоэла, и вдохнуть так, словно ее держали под водой. «Спокойно, детка, спокойно». Тихий стон Джоэла, едва слышный, заглушал тревогу, пытавшуюся её подавить, а дрожащее сжатие его руки на затылке успокаивало её. Она чувствует, как влажная от пота кожа ее лба прижимается к изгибу его шеи, пока он неуклюже раскачивает ее. «Пожалуйста, не заставляй меня уходить», — умоляет она со слезами на глазах, слеза скатывается с ее подбородка, пока она наблюдает, как поднимается и опускается его грудь. Она может это исправить, она может вернуться в участок и извиниться — дать правдивое заявление — если ей просто позволят остаться. «Я могу стать лучше, обещаю ». Скрежет ботинка Джоэла, в котором скребутся мелкие частицы грязи, когда он откидывается назад, заставляет её вздрогнуть и снова закрыть глаза. Если есть что-то, чего она точно не хочет видеть, так это разочарование на его лице. Два пальца обхватывают ее подбородок и приподнимают лицо, собирая влагу, которая стекала по шее. « Элли, кто, черт возьми, сказал, что ты куда-то пойдешь?» — спросила она , так всегда бывает. Люди, блин, не оставляют её, когда она всё портит, просто не оставляют. Никогда не делал этого. «Я всё испортила», — признаётся она, приоткрывая веки и глядя на его подбородок. Химиотерапия закончилась, последний курс был почти месяц назад, и на этой неделе начнётся лучевая терапия.  Это значит, что первые небритые участки волос на его подбородке начали отрастать. Несколько дней назад она заметила, что его усы темнее остальных. Многое у него седое, даже брови немного отходят в эту сторону. «Расскажешь, почему , по-твоему, ты всё испортила?» Всхлипывая, она качает головой и задыхается от рыданий. Это так глупо.  Ей просто хотелось накричать на Дэвида, хотелось показать ему средний палец и послать его к черту. Она не собиралась заходить в это здание, но как только она села и за ней наблюдали , ей захотелось, чтобы у нее была аудитория для ее «пошли вы нахуй». Несколько свидетелей её вспышки гнева. «Я назвала копа тупым придурком». Это всё, что она сказала, и когда его губы издали этот странный танец, который говорил, что он либо зол , либо пытается сдержать смех, она рискнула быстро поднять глаза. Брови нахмурены, лицо искажено беспокойством, но в уголках глаз едва заметно смешно прищурены глаза. Хм. Это совсем не то, чего она ожидала. «Ты не злишься?» — простонав, он падает на ягодицы, колени щелкают, и он, шаркая ногами, подходит ближе к тому месту, где она свисает сбоку арендованной Марией машины. Она не помнит, как сюда попала или как открылась дверь, помнит только, как ей стало трудно дышать, и как Джоэл оказался вокруг нее. «Я вам когда-нибудь рассказывал, что мой отец был полицейским? Он был тем ещё типом; определённо тупым придурком». Он сжимает пальцами одну из её икр и напрягает мышцы, глядя на неё снизу вверх. Улыбка приподнимает один уголок его рта. «Нет, малыш, я не злюсь. Твой очень короткий конфликт с законом и рядом не стоял с тем, чего добился мой брат-идиот». Томми действительно арестовали пару месяцев назад. Она слышала, что Марии пришлось выкупать его из-под стражи. Чего бы она только не отдала, чтобы оказаться там и услышать это от кого-нибудь . «Я также сказала кое-что о Дэвиде, чего, наверное, не стоило говорить». Пожав плечами, Джоэл смотрит на нее так, словно хочет спросить: « И что?». «Ты солгала?» Снова покачав головой, она делает глубокий вдох и морщится от боли в груди. Не совсем. Дэвид — извращенец, у которого встал член на маленьких девочек, она бы это знала, он же был прижат к её ноге. «Нет». То, что она сказала, было правдой, даже если это не соответствовало тому, чего от нее хотели полиция или государство. Они запросили показания, и она дала им именно те, которые хотела . И в тот момент это было приятно — и до сих пор приятно. «Ну тогда пусть идут к черту, если им это не нравится. Ты сказала правду, это все, на что ты согласилась». Так просто? Просто, к черту их? Она действительно думала, что это будет момент, когда ей придется пойти к черту . Это чем-то похоже на тот случай, когда Тесс спорила с ней по поводу трансплантации. Впрочем, она заслужила это "иди нахуй". «Значит, мне не обязательно идти?» Слегка потянув ее за ногу, он вытаскивает ее из машины на землю вместе с собой, обнимая ее, когда она охотно уходит. Наверное, они выглядят безумно, ютясь на земле средь бела дня. Но ей совершенно всё равно. «Я отпущу тебя только если ты сама этого заставишь, детка, и удачи тебе, черт возьми, избавиться от Тесс». Обняв его за талию, она снова немного всхлипывает. На этот раз — от облегчения. С Дэвидом покончено, она высказала свое мнение, и ее семья все еще здесь. — Они отмечают сто первый день после трансплантации Элли, навестив Сэма. Она официально не носит маску, но ей строго предписано совершать небольшие и осторожные выходы в свет, и мне показалось правильным привести ее к подруге. Свежий воздух полезен для всех них, и хотя он все еще чувствует боль и усталость, ему это тоже было необходимо. Напоминание о том, насколько драгоценна эта жизнь. Надгробный камень Сэма по-прежнему выглядит так же, за исключением небольшого черно-белого портрета мальчика, сделанного на несколько лет раньше, чем он был на момент смерти, который теперь вмонтирован в камень.  У Сары есть что-то похожее: фотография, которую он выбрал, запечатлела ее широкую улыбку с футбольного матча, в котором ее команда одержала победу. Он не видел этого очень давно. Генри присоединяется к ним, и вместо того, чтобы придумывать оправдания тому, почему его друг пошел с ними, их официально представляют Антону как его парня. Нервная походка к ногам детей заставляет его почувствовать, что это своего рода встреча с родителями . Его это вполне устраивает, если он занимает это место в жизни молодого человека. Элли болтает без умолку, быстро переключаясь между темами, которые его мозг не успевает осмыслить, пока они обедают в стиле пикника. С самого начала всей этой херни, через которую они оба пробираются, у нее почти не было общения с людьми. Но после смерти Сэма это стало еще менее актуальным, а теперь, когда Томми и Мария вернулись в Вайоминг вместе с Бенни, у нее остались только он и Тесс, которые удовлетворяют ее любопытство. Ей это необходимо; время, проведенное с людьми, которые не похожи на них. «Ты так много думаешь, что у меня голова болит, Техас». Тесс легонько толкнув его плечом, а затем легонько задела его локтем за руку, чтобы подчеркнуть свою мысль. Резко дернув ногой, он пинает ее под деревянный стол, который тихонько скрипит от их выходок. «Не думаю слишком уж серьёзно, просто позволяю своим мыслям блуждать». Со смехом, очень похожим на насмешку, Тесс кладёт голову на изгиб его плеча, которое, к счастью, снова стало более мясистым. Процесс идёт медленно, но он постепенно возвращает себе частички себя, утраченные из-за рака, теперь, когда химиотерапия на данный момент завершена. У него есть немного шерсти, кусочки мышц и жира, обычный румянец на коже и даже аппетит в большинстве дней. Он надеется сохранить их после окончания курса лучевой терапии и хочет позвонить в тот чертов колокольчик, который Элли чуть не сломала вчера на приеме у врача. Его девушка в ремиссии, и, черт возьми , это его очень радует, но он хотел бы разделить с ней это достижение, чтобы сосредоточиться на построении той жизни, о которой они с Тесс говорили. Ему нужно кое-что сделать, и ради кого ему необходимо быть здоровым. «Твои мысли блуждают в лесных пожарах, которые ты, блядь, подпитываешь керосином и предчувствием беды, может, стоит взять их на поводок?» Возможно, она права, учитывая, что целая куча «а что если», которые до сих пор его преследуют, кажется, витает совсем рядом с поверхностью. А что, если у него не наступит ремиссия? Что, если он будет бороться, пока рак не победит, и Элли будет знать его только таким? Что, если он и Тесс всё равно упустят то будущее, которое он для них видит, и он бросит Элли, прежде чем у неё появится шанс что-либо вырастить? Он хочет больше времени для них, больше времени с Элли, и он хотел бы найти способ проводить больше времени с Томми. Он хотел бы, чтобы Элли проводила время с теми лошадьми, о которых она постоянно говорит, и чтобы обещание уроков верховой езды у Билла и Фрэнка постоянно крутилось у нее в голове. Я даже ещё не знаком с этими людьми, но, чёрт возьми, она их полностью покорила. Они звонят и болтают с Тесс раз в неделю, а это значит, что Фрэнк и Элли просто болтают, прежде чем начать издеваться над Биллом. Не то чтобы он был против того, чтобы увидеть, как его подросток отчитывает этого старого придурка.  «Я люблю тебя». Она подняла голову, прикоснувшись щекой к рукаву его рубашки, и улыбнулась. «Ну, я чертовски на это надеюсь, мы оказались в общей ловушке с ребенком, и я определенно не позволил этому случиться с тем, кто просто меня любит». Фыркнув, он шевелит плечом, чтобы заставить ее закатить голову, а она смеется над ним и хлопает ресницами. Чёртова заноза. «Ладно, умник, „ Я тоже тебя люблю“ было бы достаточно. Боже мой». Оба этих мерзавца в его жизни — и большой, и маленький — ужасно его раздражали. «Может быть, но где же тогда веселье?» Засунув кусочек фрукта в рот, она бросает на него последний дразнящий взгляд, а затем встает и присоединяется к Элли у края тихого пруда, где они оба бросают кусочки фруктов уткам, которые покачиваются и плещутся, словно в игре. У Элли тоже вернулся цвет волос, причем даже больше, чем у него, и она заметно отросла. Темные, рыжеватые волны вьются вокруг ушей и касаются кончиков бровей, а блеск на солнце подчеркивает красный оттенок. В последнее время у нее ужасная растрепанная прическа, но его чертовски радует, когда он каждое утро видит, как она входит на кухню с морщинистым от сна лицом и растрепанными во все стороны волосами, потому что спит как маленький торнадо. Они с Тесс любят шутить, что она каждую ночь включает отжим на своей кровати, и поэтому выглядит так, будто ее ударило током. Мария однажды увидела место преступления, живущее у нее на голове , и купила ей чертов чепчик, такой же, как тот, в котором раньше спала Сара. Она им не пользуется. «Ты однажды сказал мне, что ты не её отец». Оторвав взгляд от вида своей семьи, смеющейся у воды и соревнующейся друг с другом, в то время как надменные голоса доносились до спокойного кладбища, он переводит взгляд на Генри, когда тот садится напротив него. Он сказал это, находясь в самом разгаре отрицания, но вскоре понял, что чертовски бесполезно продолжать убеждать себя, что Элли не его.  Нечто большее, чем он сам, впустило её в его жизнь, и на её почтовом штемпеле определённо было его имя. Возврата отправителю также не будет. «Я был неправ». Он может признать это, проглотить свою гордость и сказать мальчику, что, хотя в его голове и царил хаос, он уже тогда понимал, что является родителем Элли. Она не выходила у него из головы несколько недель, прежде чем он нашел ее на том подиуме, тоскливо смотрящую на город, частью которого они не могли быть во время своего пребывания, призрак на периферии его сознания, которого он игнорировал до тех пор, пока не смог больше этого выносить. Он и Элли – это судьба. «О, я довольно быстро это понял. Если оно ходит как утка и говорит как утка, понимаешь?» На лице Генри появляется искренняя улыбка, когда он подшучивает над ним, а молодой человек, у которого все еще грустные глаза и усталое выражение лица, тихонько посмеивается. Горе — это сложно, оплакивать кого-то тяжело, а пытаться двигаться дальше, когда кажется, что ты оставляешь позади свою конечность, кажется невозможным. Но он чувствует, что ему становится лучше, он находит способ существовать без Сэма. Ему стало намного легче дышать, зная это, и страх узнать, как Генри заставил Томми найти его после похорон Сары, стал легче нести. "Да, хорошо. Оставь издевательства моему ребенку, ладно?" Отмахнувшись от него, как от жужжащей мухи, Генри откидывается назад с поднятыми руками, но смеется над ним, когда к ним присоединяется его парень. Это еще один прекрасный день, который пополнит их растущую коллекцию воспоминаний, которые они создают вместе. Они и все эти люди, которых им удалось собрать вместе. Почти кажется, что всё нормально — как и должно быть. — Элли бежит. В первую неделю после возвращения в школу в осеннем семестре у неё начались проблемы, и он, вернувшись домой после последнего сеанса лучевой терапии, обнаружил, что она не только покинула территорию школы, сбежав из кабинета директора, но и дошла до дома пешком, собрала самые необходимые вещи и уехала, не оставив ему даже записки. Его ребенок словно улетел в никуда, и сердце у него больше не сжимается в груди. Оно лежит в её проклятом рюкзаке, засунутое между комиксом и тем острым маленьким ножиком, который она наконец-то показала не так давно. Он не знает, чего ожидать, когда, бросившись в свой грузовик, включает задний ход и мчится по окрестным пригородам. Она могла быть где угодно . Она могла быть с кем угодно. Бостон — город, в котором очень легко затеряться, в некоторых его темных уголках она была бы чертовски уязвима. Тесс присоединяется к поискам, когда он приходит в себя и звонит ей, чтобы сообщить, что их собственный Майк Тайсон скрылся — что она уехала с намерением не возвращаться.  Это очень напоминает тот случай, когда Сара, пятилетняя девочка, ускользнула из его поля зрения, играя с местными детьми на детской площадке, и ее соблазнил какой-то проклятый щенок, прямо как в тех рекламных роликах, где призывали к осторожности по отношению к незнакомцам.  Он выкрикнул её имя, охваченный нарастающей паникой, которая разлилась по его телу, словно жар в груди, а неровное сердцебиение заставило дрожать его руки. Она пропала меньше чем на пять минут, но ей казалось, что прошла целая вечность, и эта ситуация не исключение.  Элли с самого утра ныла у него на кухне из-за теста по математике, потом хихикала над своей книжкой с каламбурами, пока они стояли в очереди в школу, и, с ухмылкой на лице и вырвавшимся из уст «до скорого, ублюдок », захлопнула дверь его грузовика. Сегодняшний день ничем не отличался от всех остальных двадцати семи школьных дней, которые она провела с ним, и он хочет знать, где же, черт возьми, все пошло не так. Что же заставило ее так спешно покинуть свой дом? Он собирается чипировать её, как собаку, клянется всем святым, он это сделает. Тот телефон с навороченным GPS-трекером, который они ей купили, ему ничем не поможет, если у неё его нет при себе. Это был совершенно обдуманный шаг с её стороны. Микрочип , имплантированный хирургическим путем, чтобы она не смогла его выбросить. Пальцы, позвякивая потрескавшейся кожаной обивке руля, осматривают каждый тротуар, каждый темный переулок и тупиковую улицу в поисках хоть какого-то следа своей хрупкой девушки. Проблема в том, что она плохо сливается с толпой. Её рюкзак тёмно-зелёного цвета — её любимый цвет, — а куртка всего на несколько оттенков светлее. Толстовка, которую она носит под ней, тёмно-синего цвета, и если она натянет капюшон, то он никогда не заметит её густые каштановые волосы. Спустя пять месяцев после последнего курса химиотерапии ее волосы теперь достигают подбородка и такие чертовски волнистые, что ему пришлось немного покопаться в своих знаниях по уходу за волосами. Оказывается, «химиотерапевтические завитки» — это вполне реальное явление, и он тоже испытывает их на себе. Они идеально подходят друг другу, как любит говорить Тесс. Солнце садится, когда включается его газовый фонарь, желтый свет которого слепит его с приборной панели. Он продолжает ехать, пока не оказывается под угрозой поломки, останавливаясь лишь на мгновение, чтобы засунуть заправочный пистолет в бак, при этом нервно ударяя костяшками пальцев по крыше салона. Тесс уходит домой. Она говорит, что кто-то из них должен быть там на случай, если она вернется, и пытается убедить его, что им нужно заявить о ее побеге в государственные органы и полицию. Если они так сделают, то, возможно, заберут её. Итак, они ссорятся, пока она дважды не бросает трубку, после чего он едет с одного конца Бостона на другой, а затем разворачивается и проезжает тот же маршрут снова и снова. В конце концов, он находит ее менее чем в десяти милях от дома, через двадцать одну минуту после полуночи, сидящей, так плотно свернувшись калачиком, на скамейке у плохо освещенного входа в онкологическое отделение больницы, что он едва ее не замечает. Она практически замаскирована на фоне выцветшего синего цвета скамейки. Когда он резко переключает коробку передач в положение «парковка», грузовик резко дергается и вываливается из-под сиденья водителя, его шерсть встает дыбом, и он тут же впадает в ужас и гнев. « Боже мой , Элли. Что ты, черт возьми , делаешь? Я везде тебя искал, девочка». Остановившись перед ней, он уперся рукой в ​​бедро, тяжело вздымая грудь. " Элли. " Лай её имени заставляет её вздрогнуть, причём всем телом, так что она ещё глубже зарывает голову в колени. Из-за этого он чувствует себя ужасно. Она до смерти его напугала, нервные мурашки от страха все еще заставляли его слегка дрожать с головы до ног, но это не повод пугать ее. Проведя руками по лицу, он присел перед ней на корточки и тихо зашипел от дискомфорта. Он считает, что его бедра никогда больше не придут в норму. Слегка постукивая костяшкой пальца по её колену, он окликнул её гораздо более мягким тоном. "Милый, посмотри на меня, пожалуйста?" Он осторожно протягивает руку и оттягивает назад эту чертову прическу, пока она качает головой, разглаживая неумолимый вихрь, из-за которого волосы торчат прямо по изгибу черепа. Каждое утро Тесс тратит не менее пятнадцати минут на попытки приручить эту проклятую тварь, но он понимает, что это безнадежное дело. Прическа не будет держаться, пока волосы не утяжелятся, поскольку они продолжают отрастать. «Мы с Тесс очень хотели бы, чтобы ты вернулась домой, малышка. Мы уже с ума сошли, пытаясь тебя найти». Ее прерывистый вздох подсказывает ему, что она вот-вот расплачется, поэтому он поворачивается, чтобы сесть рядом с ней, и прижимает дочь к себе, прежде чем она окончательно сломается. Ее лицо прижалось к его ребрам, и хлопок его майки быстро промок. " Прости ". Она, сжимая скомканную ткань на его животе, распрямляется и прижимается к нему, обнимая так, словно это он пытался убежать. Он целует её в волосы и крепче обнимает, не давая ей возможности уйти. «Знаю». Он знает. «Я не хотел». Он это тоже знает, она бы ушла к другому, если бы захотела. «Это моя вина». В этом он сомневается. Элли не нападает без причины, не делала этого с того самого дня, как он ее встретил, и укусить кого-то — это немного чересчур для того, в чем она сама виновата. Его почти тянет отпустить одну из тех шуток про бешенство, которые Тесс постоянно отпускала в адрес него. «Не хочешь прокатиться со мной? До дома еще нет, но я бы хотел, чтобы мы немного посидели. Конечно, после того, как я скажу Тесс, чтобы она отозвала поисковых собак». Он позволяет ей вытереть нос о свой бок, но когда она кивает, он берет сумку, которую она поставила рядом, и помогает ей подняться. Он наклоняет ее лицо, чтобы она увидела его, когда он поднимает ее на ноги. "Я не злюсь, я просто чертовски напугана, понятно?" Она прикусила губу, подбородок дрожал, и она вытерла нос рукавом куртки. Вздохнув, он помогает ей забраться в грузовик и аккуратно бросает ее сумку в кузов, оставляя ее со своей стороны, где она недоступна для нее. Если у неё снова возникнет желание сбежать. После короткого разговора с Тесс, окутанного гнетущей тишиной, он ведет их к пирсу, туда, где они могут видеть звезды и наблюдать, как отражение луны отскакивает от воды, сидя на капоте его грузовика. Эта тишина никуда не исчезает. Она всё ещё плачет, всё ещё зациклена на себе, несмотря на то, что сидит прямо рядом с ним на тёплом металлическом сиденье, но он ей не помогает. Слова застревают у него в горле и разрывают тот драгоценный комок мышц, который принадлежит Элли и Тесс. Проблема в том, что сейчас сентябрь, а пятьдесят три минуты назад ему было пятьдесят семь. Сегодня исполняется двадцать один год со дня смерти его старшей дочери. «Я облажался и однажды забыл купить торт на день рождения. Сара очень любила торты — дни рождения всегда были для нее важным событием, независимо от того, кому они достаются ». Он задержался на работе допоздна, выполняя дополнительную работу вместе с Томми. Он пытался вложить в её фонд на обучение в колледже как можно больше денег, потому что Сара была самой умной из всех Миллеров, кто появился в их семье за ​​очень долгое время. Его девушка была создана для студенческой жизни, она была выше той жизни, которую он мог ей обеспечить. «Это было в честь моей дочери. Я никогда особо не любила праздновать, но ради неё мы это сделали. На следующий день мне исполнялось тридцать шесть, я задержалась на работе и забыла принести домой торт. Вместо этого мы пошли за мороженым с Томми». Это было своего рода подкупом, просьбой о прощении. Ее любимая кондитерская была дорогой и не всегда вписывалась в бюджет, но он позволял ей заказывать ему на день рождения тот самый ненавистный ему вкус торта и улыбался, когда она и ее дядя втыкали в него свечку. Ему пришлось выдувать пену, и липкие капли растаявших сливок оставили на пальцах липкие следы. «Сара, она починила мне эти часы. Они принадлежали моему отцу, это была одна из немногих его вещей, которые я сохранила, несмотря на то, что он был полным мерзавцем». Это заставляет Элли посмотреть на него, и он ждет, когда ее взгляд встретится с его собственным. Смахнув медленно подступающую слезу, пытающуюся высохнуть на щеке, она хватает его за запястье, чтобы осмотреть потрескавшийся корпус его сломанных часов. Так было уже очень давно. «Она подарила мне его в тот день, очень этому обрадовалась, но оставила свою поздравительную открытку в машине Томми, поэтому побежала за ней обратно». Она так чертовски быстро развернулась, что он даже не успел среагировать — по сути. Ему показалось, что он моргнул, а она уже была в десяти футах от него, переходя дорогу по пешеходному переходу, чтобы вернуться к месту, где они припарковались на другой стороне улицы. Всё остальное происходило в замедленном темпе. Визг шин, то, как он бежал, словно чертовски талантливый легкоатлет, и то, как он умудрился схватить ее за запястье, когда вышел за ней на улицу. «Водитель не обратил внимания на девушку, которая была слишком взволнована, чтобы как следует посмотреть по сторонам, и они врезались в неё». Технически, в них врезался пожилой мужчина , его колено до сих пор сильно повреждено от удара. Это его вина, что он не ходил на физиотерапию, слишком поглощенный горем, чтобы обращать на это внимание. «Дело в том, что ровно двадцать один год назад, когда мы переступили порог полуночи, я потеряла одного из своих детей, и, дорогой, я не могу смириться с потерей еще одного. Поговори со мной, пожалуйста ». Она опустилась на колени, преодолела небольшое расстояние между ними и бросилась ему на грудь. Крепкие объятия её рук должны были бы затруднить его дыхание, но вместо этого они его облегчают. "У тебя сегодня день рождения?" Слова приглушенно доносились до его груди, их легкое дыхание согревало кожу под рубашкой, но он их слышал. Конечно, именно такой вывод она делает из всего этого. Она так похожа на свою сестру. «Да, мне уже почти шестьдесят». У него ещё есть несколько лет, но он понимает, что стареет — стареет больше, чем ему хотелось бы, когда у Элли ещё столько жизни впереди. Он хочет увидеть как можно больше. "Знаешь, что бы я хотел получить в подарок?" Наблюдая, как она отстраняется, он улыбается ей, чувствуя, как начинает спадать адреналин от того, что она вернулась домой и обнаружила, что ее вещи пропали, а маленькая попка отсутствует. У него однажды случится сердечный приступ, если его люди не начнут проявлять к нему милосердие. «Мне бы очень хотелось, чтобы моя дочь рассказала мне, почему она решила сбежать из дома, и если ты захочешь объяснить, почему оставила отпечатки зубов на одном из своих сверстников, я тоже не буду против». Элли тихонько стонет, в её голосе слышится наполовину поражение, наполовину эмоции, и он недвусмысленно напоминает ей, что она его, спрашивая, что происходит. Он уверен, что Бетани сама виновата, ему просто нужно понять, как ей это преподнести. Как это улучшить. «Я думала, ты больше не захочешь меня брать, что наконец поймешь, что я просто… чертовски невыносима». Боже, помоги ему, он уже столько раз говорил ей об этом. Начиная с инцидента с Дэвидом в больнице и заканчивая тем, как она осудила его в своем заявлении, она постоянно считает себя расходным материалом, а это совсем не так. Он не собирается возвращать её или выгонять, для него нет другой модели, на которую он хотел бы перейти. Он хочет только её, потому что она принадлежит ему. «А я укусила Бетани, потому что она сказала, что Райли умерла, чтобы сбежать от меня. Она закрыла мне рот рукой, когда я начала на нее кричать, и я укусила ее». Пока не пошла кровь. Школа позаботилась о том, чтобы сообщить Тесс, что руке девочки наложили три шва. Ему не хватает доброй воли, чтобы проявить заботу. «Хотя мне и не нравится, что ты засовываешь себе в рот чью-то мерзкую руку, я понимаю, почему ты это сделала». Заправив прядь ее волос за ухо, он обхватил ее лицо ладонями, пока она снова прижималась к его груди. «Ты должна меня услышать, когда я говорю, что деньги не возвращаются. Я никогда не буду от тебя избавляться, независимо от того, сколько шума ты поднимаешь в школе, своими словами или, черт возьми, когда отказываешься убирать свою чертову комнату». Там почти всегда стоит настоящий свинарник, одежда буквально висит на потолочном вентиляторе — обычное явление. Он подвинул ее так, чтобы она оказалась в ложе между его ног, обнял ее почти как младенца и наклонил к себе, уложив на сгиб руки. «Ты можешь спотыкаться и ошибаться, мия. Это часть взросления, и я не люблю тебя меньше, когда ты это делаешь, потому что я люблю тебя — понимаешь? Я люблю тебя, детка». Ему понадобился почти целый год, чтобы подобрать слова, которые бы звучали убедительно, но сейчас, кажется, самый подходящий момент для этого. Если он и сможет сказать ей что-нибудь такое, чтобы она поняла, что он принадлежит ей до самой смерти, то эти три слова будут лучшими из тех, что он сможет придумать. Он будет повторять их так часто, как ей это будет необходимо. Начинается очередной мучительный приступ плача, ее рыдания заполняют его грудь, так что ему кажется, будто он задыхается вместе с ней. Иногда он задается вопросом, говорил ли ей кто-нибудь когда-нибудь эти слова, и имели ли они в виду их с той же серьезностью, что и он. «Я люблю тебя и в хорошие, и в плохие дни, и в любое другое время». Укачивая её, он наблюдает за нежным плеском моря, раскинувшегося перед ними, и позволяет нескольким своим слезам затеряться в её волосах. Этот день рождения уже совсем не похож на его предыдущий. — «Пошли, Элли! Мы опоздаем, давай поторопимся!» Он клянется, что время для этой девушки — всего лишь предложение. Доставить её куда угодно вовремя — это чертовски сложно. Она выходит из своей комнаты, подпрыгивая на одной ноге, в то время как Тесс выходит в гостиную, втыкая последнюю заколку в волосы, с понимающей улыбкой на лице и закатывая глаза на их ребенка. Остановившись перед ним, Элли прикладывает руку ко лбу в шутливом приветствии, ожидая, пока он одобрит выбранный ею наряд. Ее рубашка практически не мятая, облегающие брюки аккуратно подпоясаны и слегка отполированы, и, честно говоря, ее темно-красные высокие кеды не так уж и удивительны. Это невероятно в стиле Элли. «У тебя рубашка расстегнута, а потом мы пойдем есть, ты уверен, что белое — лучший выбор?» Приподняв бровь, он проводит рукой по своим густым волнистым волосам, чтобы убрать завиток, который постоянно падает на лицо. Она, сверкнув глазами, резко разворачивается и направляется обратно в свою комнату, потому что знает, что он прав. Как только перед ней окажется еда, она запачкает эту рубашку за считанные секунды. «Ты же знаешь, что она там пробудет целую вечность, правда? Мы могли бы остановиться и купить стиральный порошок Tide быстрее, чем она тронется». Поправив заправку своей темно-серой рубашки и пригладив волосы, торчащие у одного уха, Тесс иронично улыбнулась ему. Они оба видели, как эта девушка ест, и с этой рубашкой не было бы никакой надежды — даже с помощью какого-нибудь чертового пятновыводителя. В ноябре прошлого года, когда они ели куриные крылышки в честь его выздоровления, она просто испортила белую футболку. Он же изо всех сил пытался выдавить из неё ярко-оранжевый острый соус, но безуспешно. Оно отправилось в мусорное ведро, и Элли устроила ему на кухне настоящие похороны. Она, блин, сорвала для этого цветы. «Я не такая уж и медлительная», — фыркнула Элли, спотыкаясь, и выскочила обратно, натягивая на себя черный свитер — один из тех красивых свитеров с круглым вырезом, которые ей подарила Мария. Сойдёт.  «Хорошо, давайте отправим их туда и вывезем». Хлопнув в ладоши, он выводит всех к уже работающему грузовику и доставляет их в здание суда за две минуты до назначенного времени. Честно говоря, это произошло в более подходящее время, чем он ожидал. Томми и Мария встречают их в широком, отделанном мрамором коридоре, где взвинченный Бенни бегает без остановки, его пронзительные визги при виде кузена разносятся по открытому пространству с оглушительной силой. "Вы все готовы?" Бросив на брата многозначительный взгляд, он, держа Элли за плечи, направляет её к двери зала суда, когда она пытается поднять Бенни. Если они начнут играть сейчас, то никогда не справятся с этим. «Ты пытаешься отговорить моего ребенка от этого, Томас? Ты собираешься наброситься и попытаться украсть моего, когда у тебя и так полно своих забот?» — его тон был насмешливым, и Томми закатил глаза, высунув язык, когда Элли показала ему средний палец. Оба они невероятно зрелые. «Просто хочу убедиться, что у него не будет таких же холодных ног, как в прошлый раз». За это Томми получает очень взрослый средний палец. В декабре у него не было холодных ног, он просто переболел этим чертовым гриппом . Разница есть, и он по-прежнему присутствовал и был на месте, когда наступила назначенная встреча с мировым судьей — хотя и немного в шоке. Ему всё же удалось сказать «да» и, если он сам так считает, заполучить себе потрясающую жену. «Думаю, в наказании тебе лучше подождать на улице. Иди найди скамейку, придурок». Это заставляет его брата ускользнуть к жене, а Элли, хихикая, шепчет себе под нос «придурок» , ужасно имитируя его акцент. Этот парень. Все это забывается, когда они оказываются перед судьей, которая, игнорируя его и Тесс, смотрит на Элли свысока поверх очков, стоя между ними и крепко сжимая их руки. К ней обращаются в первую очередь, только её спрашивают, и только она имеет значение. «— И эти люди — это те, кого вы хотите? Семья — это сложная штука, мисс Уильямс, вы уверены, что они ваши?» Это сказано не из-за злобы или оскорбления, но, черт возьми, его самолюбие ничуть не задевает его. Он уверен, что она принадлежит им, но, черт возьми, как же он боится, что она передумает и решит, что не испытывает к нему тех же чувств. «Они мои — они всегда были моими». Ее голос дрожит, но подбородок выпячен в вызывающем жесте, словно она бросает вызов судье, предлагая ему сказать что-либо другое. Это его девушка, своенравная маленькая засранка, несмотря ни на что. «Затем штат Массачусетс удовлетворяет ходатайство об усыновлении Элли Энн Уильямс, и, если вы уверены в запрошенной смене имени, теперь вы юридически Уильямс-Миллер». На суровом лице судьи появляется удивительно нежная улыбка, и все начинают праздновать, прежде чем она официально отпускает их. Даже Мария кричит и ликует вместе с ними. Подхватив ребенка на руки, он и Тесс зажимают ее между собой, пока судья пытается, но безуспешно, завершить юридическую процедуру, подписывая необходимые документы с насмешливым покачиванием головы. Она его, чёрт возьми, она их . Его и Тесс, а также Томми, Марии и Бенни. Нет ни социального работника, ни надоедливого друга семьи, который мог бы им сказать обратное, у них есть чертовы бумаги, которыми они могут им в лицо сунуть. Это немного трогает его до слез, но и Элли тоже, а когда он замечает, что брат наблюдает за ними, его глаза тоже становятся стеклянными. Они смеются и толпятся вокруг, получив свой экземпляр документа об удочерении, где новое имя Элли навсегда выгравировано чернилами. «Черт, здесь нет ни одного человека, который бы теперь не был официально Миллером, даже Тесс принята в наш ковбойский культ». Он заливается смехом, когда Тесс чуть не толкает его брата, а Мария наблюдает за их перепалкой и сочувственно смотрит ему в глаза. «Я пишу фамилию через дефис, как и Элли, придурок — я не совсем безнадежен». Она безнадежена, и он это знает. Тесс никуда не денется, они бы никогда не поженились, если бы у кого-то из них были такие сомнения. Они оба пережили неудачный брак, и ни один из них не хочет повторять это снова. И этого не произойдет, потому что, оглядываясь на собравшихся за ужином, он видит, насколько полной стала его семья теперь, когда все члены семьи вместе, здоровы и чувствуют себя хорошо . Эта штука не сработает, если не будут задействованы все они, и это одновременно прекрасно и ужасно. Глядя на свою дочь, сидящую рядом и корчащую смешные рожицы за столом перед дядей и кузиной, он вынужден крепко зажмурить глаза, чтобы сдержать приступ паники, который его охватывает. В последнее время ему есть что терять, но он не будет погрязнуть в этом.  Вместо этого он собирается сосредоточиться на них. «С днем ​​рождения, малышка», — шепчет он Элли достаточно громко, чтобы пробиться сквозь тихий гул ресторана, пока она прижимается к нему. Она взрослеет, и делает это чертовски быстро, на его взгляд.  «В промежутке между твоим пятнадцатым и шестнадцатым днем ​​рождения я не знаю, как мы сможем превзойти твой семнадцатый». Обняв ее за плечо и притянув к себе в кабинке, он нежно поглаживает ее руку, пока ее внимание переключается на него. Когда она поднимает взгляд, на ее лице появляется ехидная ухмылка, подозрительно взмахнув ресницами, отчего его взгляд сужается, а клубок беспокойства немного распутывается. "Дисней?" Он бледнеет, лицо его покрывается сухостью, когда она многозначительно поднимает брови и для пущей убедительности добавляет умоляющую и невинную улыбку.  Конечно же, блять. «Посмотрим, что получится», — говорит он равнодушно, но она знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он доставит её в Диснейленд, если она этого действительно хочет. Он поедет на машине, полетит на самолете или отправится пешком в тот вариант парка, который пожелает ее сердце. "Черт возьми, да!" Этот возглас привлекает внимание Томми, который вопросительно смотрит на них, после чего на его лице появляется такая же ухмылка. "Дисней!" — радостно восклицает этот ублюдок в ответ, уже разгадав маленький план своей племянницы. Эти придурки всегда в сговоре. Вздохнув, он встречается взглядом с Тесс, которая постукивает ногой по его ноге под столом; веселье и счастье, отражающиеся в их глазах, заставляют его почувствовать странную легкость. "Теперь мы будем пересекать границы штатов на дни рождения?" Похоже, что да. Его вытеснила какая-то чёртова мышь. Он со стоном запрокидывает голову назад, а Тесс смеется, понимая, что у него нет ни единого шанса выпутаться из этой ситуации. В прошлом году им пришлось забрать её домой. В этом году они смогли сделать её своей и начать планировать её переезд в то место в Вайоминге, которое, как он надеется, станет их постоянным домом. В следующем году они поедут, блин, в Диснейленд.