Капитуляция. Неужели Ром дождался?

             Пич уже давно спал — Кхун Ти утащился за ним, как преданный щенок. Мок остался один.       Вилла погрузилась в ту особую тишину, которая бывает только глубокой ночью у моря: где-то далеко шумели волны, в открытое окно тянуло солёной влагой и жасмином, а в комнате горел только один торшер, отбрасывая тёплый свет на низкий столик и край дивана.       Мок сидел, откинувшись на спинку, и смотрел ровно перед собой. Одна рука безвольно лежала на подлокотнике, другая была засунута в карман тёмных брюк. Пальцы там, в темноте кармана, машинально перебирали маленький плетёный браслет — Мок сделал его для Рома в честь его дня рождения. Он носил его с собой каждый день, подыскивая удачный случай, чтобы отдать. Задумываясь, стоит ли вообще это делать.       На столике перед ним стоял полупустой бокал с шампанским — пузырьки уже опали, напиток нагрелся, но Мок не притронулся к нему больше ни разу. Он вообще не хотел пить. Он хотел, чтобы эта ночь закончилась.       Ром ушёл в ванную несколько минут назад. Мок слышал шум воды, а теперь наступила тишина — значит, скоро вернётся. Недосягаемый, капризный, красивый до боли в груди Ром, который каждым своим жестом заставлял Мока забывать обо всех клятвах, данных себе и семье Ли.       Оставшись один, Мок позволил себе выдохнуть. Всего на пару секунд прикрыть глаза. Подготовиться к тому, что, как он знал, произойдёт дальше — потому что это случалось каждый год в день рождения Рома, когда они оставались вдвоём на вилле, и каждый год Моку требовалась вся сила воли, чтобы просто удержаться на месте. Не встать, не уйти или не сделать ту единственную глупость, о которой потом будет жалеть до следующей встречи.       Ром был ещё более избалованным и требовательным, чем его старший брат, но в этом одном вопросе он никогда не давил слишком сильно. И всё же Мок всегда оказывался на грани. Его не нужно было подталкивать. Его собственное желание было гораздо сильнее любого печального, умоляющего взгляда, который Ром мог ему бросить. С каждым годом засовывать это желание обратно — в ту самую запертую часть сердца, где ему и место — становилось всё труднее. Почти невозможно.       — Мокккк, – раздался умоляющий голос из-за дивана, испугав его.       Мок не слышал, как Ром вернулся. Мужчина стоял за спинкой — взлохмаченный, в свободной белой рубашке, которую не заправил, с раскрасневшимися от шампанского щеками и блестящими глазами. Влажные волосы зачесаны назад, но несколько прядей уже выбились и падали на лоб. Таким его видел только Мок: без маски наследника, без выученной улыбки для гостей. Просто — Ром. Упрямый, красивый и совершенно невыносимый.       — Кхун Критданай, — спокойно произнёс Мок, надеясь, что Ром не заметил, как его рука на мгновение дёрнулась к поясу — туда, где обычно висел пистолет. — Уже поздно. Вы готовы лечь спать?       — Я не хочу спать, — протянул Ром с ноткой каприза.       Он перемахнул через спинку дивана (не так элегантно, как, наверное, хотелось — зацепился ногой и тихо выругался) и плюхнулся рядом с Моком. Сразу же зевнул — широко, по-детски, прикрывая рот ладонью. Его ложь выдала себя с головой.       Он придвинулся ближе, чем положено. Гораздо ближе. Так, что Мок кожей чувствовал исходящее от него тепло.       — Ещё несколько минут до конца моего дня рождения, — напомнил Ром, глядя на Мока.       — Да, — только и ответил Мок. Ничего больше. Нужно как можно скорее покончить с этим диалогом.       — Итак, можно ещё кое-что попросить? — Ром наклонился и обнял его одной рукой, приблизив лицо настолько, что Мок почувствовал тепло его дыхания, щекочущее шею.       — Вы всё равно будете просить, что бы ни случилось, — вздохнул Мок. И добавил тише, почти себе под нос: — Такой требовательный.       Ром тут же надул губы — полные, розовые, несправедливо красивые. Моку стоило титанических усилий не коснуться их пальцем. Не провести по нижней губе, не запомнить это ощущение — на случай, если больше никогда не представится возможности.       — Нет! Это всего лишь мелочь, Мок. На мой день рождения. Тебе это ничего не будет стоить! — настаивал Ром. От шампанского его обычно резкие интонации смягчились, Ром говорил полушепотом, а слова его стали тягучими, словно мед.       Мок ничего не ответил. Он бросил на Рома предупреждающий взгляд — тот самый, который, как он знал, будет проигнорирован. Ром никогда не умел бояться его взгляда.       Сейчас Мок ничего не мог сделать, чтобы остановить эту просьбу — оставалось только сопротивляться изо всех сил. Каждый год одно и то же. Но в этом году… в этом году Ром выглядел иначе. Отчаяннее, что ли.       — Можно мне поцелуй? Пожалуйста.       Мок отвернулся. Не выдержал. Не смог смотреть в эти глаза — просящие, блестящие, с длинными ресницами, которые делали его взгляд слишком красноречивым. Мок предпочел бы не уметь его читать.       — Всего лишь небольшой подарок, Мок. Подарок на день рождения.       Понимая, что если откроет рот — не сможет контролировать то, что из него выйдет, Мок ограничился лишь лёгким покачиванием головы. Он упорно смотрел на цветок в углу комнаты, изучая каждый лист с неестественным вниманием.       В любой другой год на этом бы всё и закончилось. Ром, угрюмый и недовольный, отправился бы спать — с ним потом было бы легче совладать, чем с собственным рвущимся наружу чувством глубокой и отчаянной нужды. Но в этом году, по какой-то причине…       — Ты уже позволял мне себя целовать, — тихо сказал Ром.       Мок вздрогнул — резко, всем телом, не в силах скрыть удивление. Это было много лет назад. Тогда они были почти детьми: Моку — двадцать, Рому — семнадцать. Темнота общей комнаты в школьном общежитии, риск быть пойманными, дрожащие руки и один поцелуй — быстрый, неумелый, из-за глупого детского интереса.       Ром никогда не поднимал эту тему. Никогда. За все годы. Но сегодня — возможно, из-за шампанского, возможно, после примера старшего брата, который весь день откровенно флиртовал со своим парнем, возможно, из-за усталости от бесконечного «нельзя» — Ром решился.       — Это было ошибкой, — выдохнул Мок. Голос сел. Он ненавидел себя за эту хрипоту.       В глазах Рома мелькнула боль — настоящая, неприкрытая, которую он обычно так хорошо прятал. Но она исчезла почти сразу, сменившись тем самым обнадёживающим, молящим выражением, которое Мок знал слишком хорошо.       — Значит, мы можем ошибиться ещё раз?» — почти беззвучно спросил Ром.       Мок закрыл глаза. Словно темнота могла помочь ему сказать «нет».       —Кхун Крит…       — Ром. Прошу тебя. Здесь больше никого нет. Зови меня по имени. Просто Ром, — мужчина невольно поддался вперёд, осторожно касаясь щеки Мока пальцами. Они были тёплые, чуть влажные, пытались повернуть голову телохранителя в свою сторону. А Мок... Мок позволил ему это сделать. Это было огромное «да». Самое большое, на которое он был способен.       Мок позволил ему повернуть своё лицо. Однако когда румяные от алкоголя щёки и влажные глаза Рома оказались всего в нескольких сантиметрах от него — стало ясно, нельзя поддаваться этому, больше нельзя, иначе силы воли Мока просто не хватит, чтобы отказаться. Ее и так уже почти не осталось.       — Кхун Крит, — повторил он как можно строже, стараясь сохранить формальными тон, слова и даже тембр голоса. Но выходило всё хуже. Голос предавал его. — Если вы сейчас попытаетесь побаловать себя тем, чем больше никогда не сможете… в долгосрочной перспективе это только навредит вам. Подумайте. Насколько хуже вам будет, когда придётся вернуться в Гонконг одному. Или когда придётся уехать навсегда.       Мок знал, если он позволит Рому поцеловать себя сейчас — это только усугубит душевную боль. Сделает следующий год ожидания невыносимым.       Но Ром покачал головой.       — Мне всё равно. Я справлюсь. Что бы ни случилось — как бы ни было больно — если это значит, что у меня есть этот один миг с тобой сейчас… — он запнулся, сглотнул. Глаза блестели. — Я выдержу, Мок. Обещаю.       Он снова наклонился ближе. Прижался лбом ко лбу Мока. Крепко зажмурился — от силы собственных слов, от их страшной правды.       — Кхун Крит,— повторил он как можно строже — и провалился. Потому что голос дрогнул. Потому что «как можно строже» сейчас звучало так, будто Мок умолял.       Ром замер.       Он услышал эту дрожь.       И вместо того чтобы надавить — отстранился. Сам. На пару миллиметров.       — Мок, — тихо позвал он. Не «Мокккк» с нытьем. Просто — имя. Словно пробуя его на вкус в этой тишине, где не было больше ни семьи, ни охраны, ни Гонконга.       Мок смотрел в пол.       Ром не торопил. Он ждал. Его рука всё еще лежала на щеке Мока — легкая, почти невесомая. Он не убирал её.       — Ты дрожишь, — заметил Ром.       И в его голосе не было победы. Была тревога.       Мок дёрнул плечом — хотел сказать «нет» или «успокойтесь Кхун Крит» в своей обычной манере, но язык не слушался. Вместо этого он просто… не сделал ничего. Не отодвинулся. Не отдёрнул чужую руку от своей щеки. Не возразил в конце концов.       И это «ничего» было громче любого «да».       Ром понял.       Не потому, что Мок сказал. А потому, как сжались его плечи. Как сбилось дыхание. Как Мок — вечно собранный, вечно контролирующий себя Мок — позволил себе замереть в чужой ладони.       — Можно? — спросил Ром шёпотом.       Не в губы. Просто — можно ли дальше?       Мок закрыл глаза.       Не кивнул. Не сказал.       Но его ресницы дрогнули — и это было похоже на «да». Робкое. Напуганное. Вымученное.       Ром наклонился медленно. Так медленно, что Мок мог бы сто раз остановить его. Открыть глаза. Отвернуться. Сказать «нет» — на этот раз по-настоящему.       Мок не сделал ничего.       Он просто сидел с закрытыми глазами, и его дыхание стало прерывистым, когда губы Рома коснулись его щеки. Не губ. Щеки. Самого краешка — так осторожно, будто Ром целовал что-то хрупкое. Драгоценное. То, что можно разбить одним лишним прикосновением.       — Ты можешь меня оттолкнуть, — прошептал Ром в его кожу. — Я не обижусь. Честно.       Мок не оттолкнул.       Его пальцы сжали подол собственной рубашки — крепко, до складок на ткани. И Мок медленно, не открывая глаз, повернул голову. Всего на несколько градусов.       Подставляя уголок губ.       Не прося. Не требуя. Просто — переставая прятаться.       Ром замер на секунду. Сердце — где-то в горле. Он смотрел на лицо Мока — расслабленное, беззащитное, совсем не похожее на того невозмутимого телохранителя, каким он пытался выглядеть. Ром смотрел и понимал: это не победа. Это капитуляция обоих.       Он поцеловал его.       Едва касаясь. Один вдох. Второй. Не углубляя. Не настаивая.       Мок выдохнул в этот поцелуй — длинно, дрожаще, со всеми годами одиночества, которые он носил в себе.       Ром отстранился первым. Только чтобы посмотреть — не пожалел ли Мок. Не появилось ли в его глазах того холода, которого Ром так боялся увидеть.       Но Мок всё еще не открывал глаза.       Его ресницы дрожали.       По щеке — одна слеза. Мокрая дорожка. Мок не вытирал её. Он слишком слаб перед Ромом, как он мог это допустить. Как мог не сдержаться, ведь всю жизнь только этим и занимался.       Ром осторожно коснулся пальцем этой слезы.       — Я люблю тебя, — сказал он. Не громко. Не для драмы. Просто — факт. Который Мок и так знал.       Мок открыл глаза.       В них была боль. И облегчение. И ужас от того, что они только что сделали. И нежность — такая огромная, что она не помещалась в груди.       — Я знаю, — прошептал Мок.       Он не сказал «я тоже». Не мог. Но он взял руку Рома со своей щеки — и мягко сжал ее.       Завтра он будет ненавидеть себя за эту слабость. Завтра он проснётся и первым делом подумает: «Мы совершили ошибку».       Но сегодня — сегодня он позволил себе утонуть.