Кино во все времена

В последний день перед окончанием записей, в злосчастную пятницу, эту холодную весеннюю пятницу, Юлиан проснулся один – и на мгновение задержал дыхание, чтобы не признавать этого. Он крепко зажмурился и не хотел открывать глаза, пока не услышал тихий «кленьк» откуда-то из глубин квартиры. Он выдохнул – медленно выпуская воздух из легких – и позволил себе посмотреть вперед. Он ошибся – была пятница, не суббота, а, значит, он еще не один. От облегчения, накатившего на него, он едва не рассыпался в смехе. Он смеялся тихо, словно стесняясь этого, и машинально прикрыл рот рукой на третьем смешке, лишь чтобы рассмеяться сильнее – насколько естественным был для него этот жест, настолько же и бессмысленным он был сейчас – когда он лежал совершенно без одежды, а на его коже держался запах терпких, горьковатых духов Балога. Когда первая волна облегчения прошла, Юлиан потянулся и закинул руку за голову, позволив себе поваляться в постели еще пару минут. Он представлял, как Иштван сейчас перемещается по его кухне, включает кофемашину, недовольно ругает выбор напитков от немецкого производителя, после чего осматривает холодильник и цокает языком. Примерно так оно и происходило последние дни – и эти действия были настолько отточены, что Юлиан, на секунду снова зажмурившись, отчетливо представил фигуру Балога у себя на кухне. Впрочем, бесконечно расслабляться в кровати ему было явно не суждено. Пятница означала не только возможность провести еще одно утро, день, вечер и ночь с Иштваном, но и последние съемки. Почти весь материал они уже успели отснять, однако, Кресс не был бы Крессом, если бы не настоял на дополнительных дублях ряда сцен. Не в последнюю очередь, конечно, на «Тенях» и «Вальсе». Юлиан снова открыл глаза, чтобы только соскользнуть с постели и найти у ее ножек свои основные элементы гардероба – начиная от тонкого белья (кажется, конкретно эти трусы ему каким-то чудом подослала мать – бесшовное, гипоаллергенное, противоречащее самому концепту сексуальности… И о чем она только думала?) и заканчивая рубашкой, одна из запонок на которой бесследно исчезла не то провалившись в матрас, не то укатившись куда-то в забатарейный край. Юлиан, после небольшого раздумья о судьбе своего белья, все-таки решил надеть что-то менее угрюмое. Родной альков уже тихо шептал, что и рубашку следует поменять – фон Райхену не слишком везло с нервозностью, что приводило к тому, что даже рубашки ему приходилось менять чаще, чем среднестатистическому наследнику мелко-удачливой немецкой семьи. Иногда он сочувствовал Балогу и другим своим танцевальным партнерам – тем приходилось проводить с ним вплотную по несколько часов. А уж пакетированные костюмы за вдохновением Кресса и вовсе, казалось, за эти две недели впитали в себя все, что впитывать не стоило – но стирать их было опасно для декора и психики костюмерной команды. Среди стройных рядов сероватых рубашек, пиджаков и брюк, Юлиан выудил светлую, оттенка «французский серый», как пыталась втолковать ему мать, рубашку, брюки, кажется, антрацитовые и черные трусы с широченной лентой и названием небезызвестного премиального бренда. От кричащей надписи ему стало еще сложнее, и трусы пришлось отложить, вместо них взять другие – темно-синие, слишком синтетические наощупь, зато без излишней претензии. Хотя он и знал, что лучше так не делать. Вынырнув в коридор, Юлиан свернул в сторону кухни. Оттуда уже раздавался приятный запах чего-то, в чем явно не мимо проходили томаты, острый сыр и некоторая зелень. Фон Райхен был не большим фанатом готовки, так что маленькое пристрастие его временного сожителя крайне радовало. Иштван Балог стоял на кухне с видом человека, который готовит не просто завтрак, но целое представление. Его грудная клетка, совершенно неприкрытая, выделялась на фоне светлого кухонного гарнитура своим загаром, идеально дополняемая черными брюками, мягко спускавшимися до самого пола. Заметив Юлиана, несколько сонного, но весьма довольного, он усмехнулся. — Доброе утро, — произнес он, орудуя деревянной лопаткой в сковородке. Юлиан хотел было заглянуть и посмотреть на блюдо, но его тут же спрятали под крышкой. — Доброе, — отозвался он, подходя ближе к Балогу и кладя ладони ему на талию, — Ты рано сегодня. — Не хочу опаздывать. Кресс написал одеться в однотонный черный мне и серый или светло-серый тебе. Интересно, что он там задумал? Разве наша тренировочная одежда когда-либо имела значение? Юлиан пожал плечами и пристроил подбородок на плечо Иштвану, чуть нагнувшись. — Не знаю. Он написал тебе про нас обоих? — Да. Он же не слепой – видит, что мы с утра вместе приходим. Фон Райхен поспешно отстранился. — Он знает, что мы вместе? — Бьюсь об заклад. Впрочем, он только рад – наконец-то у нас с тобой хоть нормальная динамика пошла. Боюсь, без этого не получилось бы отснять все вовремя. — То есть, он воспринимает наши отношения, как… Возможность улучшить постановку? — Не говори таким тоном. В этом нет ничего плохого, — Балог снова открыл крышку и принялся перемешивать овощи. — Тем более, Крессу не обязательно знать, насколько далеко зашло наше сотрудничество. Он отложил лопатку и повернулся к фон Райхену. Пришлось обнять его, чтобы несколько смягчить встревоженное выражение лица. — Ты уже так оделся, как будто выходить собрался. — Не хотел дать тебе повод думать, что мы еще вернемся в кровать. — А мы не вернемся? Иштван посмотрел в глаза Юлиану – и тот опустил взгляд. На шее выступили знакомые красноватые разводы. Юлиан никогда не мог выдержать взгляда карих глаз Балога. — Ну… Ты же сам сказал, что нам лучше поторопиться. — Перестань, двадцать минут всегда можно найти, — голос Иштвана стал каким-то таинственно низким, и одна его рука опустилась чуть ниже поясницы Юлиана, пара пальцев пролезла под брюки и обдала хорошенько нагретые места непривычной прохладой. Фон Райхен даже чуть заметно вздрогнул. — А как же завтрак? — спросил Юлиан, бросая любопытный взгляд на сковородку. — Может и подождать, — почти строго ответил Балог, убирая руки и выключая плиту. — Думал, так просто отвертишься? Юлиан попытался усмехнуться, но вышло неловко, почти по-мальчишески. Он коснулся руки Балога, тот перехватил запястье и отвел руку в сторону, после чего переместился так, что их грудные клетки соприкоснулись, и накрыл губы фон Райхена своими. Юлиан почти автоматически прикрыл глаза и ответил на поцелуй. В голове мелькнула мысль, что ему стоило бы почистить зубы перед этим. Однако Иштван не оставил свободного места для размышлений. Он чуть налегал на Юлиана так, что тому пришлось сделать шаг назад и упереться спиной в кухонный остров. Балог отпустил запястье и поместил обе кисти рук на лицо Юлиана, чуть разворачивая его набок, чтобы их носы не так сильно прижимались друг к другу. Получив обратно возможность полноценно дышать, Юлиан положил руку на затылок Иштвана – на темные, жесткие волосы – дабы не позволить ему отстраниться. Кухонный остров в это время дня пустовал – как ему и полагалось вне активной готовки – и Балог явно собирался этим воспользоваться. Он сильнее давил на Юлиана, так, что столешница буквально врезалась в спин фон Райхена. Тот даже хотел что-то с этим сделать, и Балог, приняв это за приглашение, приподнял Юлиана за бедра и усадил на гладкую светло-бежевую поверхность, расписанную под мрамор. Фон Райхен, стоило Иштвану чуть отстраниться, принялся расстегивать свою рубашку – столь ненужную ему теперь. Иштван усмехнулся и провел пальцами по гладко выбритому участку, что заставило Юлиана залиться краской. Чтобы как-то отвлечь Балога от своего декольте, Юлиан протянул руки к штанам своего партнера и стянул их до середины бедер. Впрочем, дальше ему продвинуться особо не довелось – он снова отвлекся на поцелуй, попытки выровнять дыхание, его лицо стало еще краснее, а Иштван в то же самое время расстегнул темные брюки на Юлиане, которые уже очевидно подчеркивали его возбуждение сквозь мягкую ткань. Пальцы Балога взялись на плотную, двуслойную ткань на поясе брюк и дернули их вниз. Когда он вошел, Юлиан попытался сдержать стон, для чего уткнулся носом и губами в плечо Иштвана. В глазах почти посыпались звездочки от смеси удовольствия и напряжения. Он крепче обхватил Балога своими бедрами и вцепился ногтями в его крепкую, мускулистую спину, идеально приспособленную для танцевальных номеров и подъемов партнерш. Иштван, напротив, чуть отстранился от плеч Юлиана, направив все свое внимание ниже пояса. Через несколько минут оба дышали тяжело – только стоны Иштвана были редкие, почти сосредоточенные на деле, а Юлиан, напротив, позволял себе большего. В какой-то момент он перестал глушить свой голос плечом Балога и запрокинул голову назад, крепко жмурясь от удовольствия. Закончив, оба были покрыты потом – только у Юлиана даже волосы были насквозь мокрые, а ноги подрагивали мелкой дрожью. — Все хорошо? — прошептал Иштван в самое ухо фон Райхена. — Да… Мне очень, очень хорошо, — ответил Юлиан. После такого они не смогли тут же поехать на репетицию. В какой-то момент Юлиан даже выругался – старательно выбранная рубашка и брюки пропахли потом и чем-то еще, сладко-терпким, едва уловимым, но, как казалось самому фон Райхену, заметному каждому, кто подойдет ближе, чем на пятьдесят метров к нему. В душе он провел еще порядка двадцати минут, пытаясь заняться непосредственно ополаскиванием тела с душистым гелем, а не фантазиями о том, как Иштван мог бы зайти, отдернуть шторку и обнять его за талию, потянуть на себя, поцеловать. Пристыженный собственным искаженным отражением в металлическом кране, Юлиан сделал воду холоднее. Однотонный серый – казалось даже слишком легко для Юлиана. Его гардероб был буквально создан для такого задания Кресса. Он нашел просторную футболку жемчужного оттенка и аккуратные, но не сковывающие движения брюки в тон, сужающиеся к щиколоткам. Чуть слышно хмыкнул сам себе – что там еще задумал режиссер? Юлиан бросил взгляд на тонкую книжонку о некоем Пруво, которую едва успевал читать в редкие минуты покоя. Книжица шла сложно, тяжело, но все-таки он продвигался. Правда, разгадать причину, по которой Кресс ее дал, фон Райхен так и не смог. — Пошли? — спросил Балог, в свою очередь, облачившийся полностью в черное – узкая черная футболка, черные тренировочные штаны, черные кроссовки, черная курта против дождя и ветра… Хотя они явно не будут репетировать в кроссовках и куртке. Юлиан опустил взгляд на лодыжки Иштвана и ахнул. — Я совсем забыл про носки! — воскликнул он. — А-а, — отозвался Иштван, теперь увидев, что у Юлиана действительно были черные носки вместо серых. — Думаешь, это правда важно? Быть полностью в сером на репетиции? — спросил Юлиан, теперь уже пытаясь удержать равновесие на одной ноге и стягивая носок. Иштван усмехнулся. — А ты думаешь, что Кресс просто так нам написал? — Тебе. Он написал тебе. Про нас обоих. — Значит, лучше серые носки… — пробормотал себе под нос Юлиан, снимая вторую черную улику. Затем он в очередной раз за утро нырнул в свой альков, чтобы выискать там два светло-серых тонких носка. — Думаешь, так я готов? — спросил он у Балога. Тот долго и внимательно присматривался к фон Райхену, после чего кивнул. — Выглядишь серьезно, — его тон был подозрительно одобрительным. — Можно идти. — А завтрак? — спросил Юлиан, взволнованно оборачиваясь в сторону кухни. — А тебе не слишком много? Фон Райхен шумно выдохнул. — Без завтрака я точно не смогу ничего танцевать. Балог рассмеялся – не зло, но и без нежности. Как над обыденной шуткой. — Сейчас позавтракаешь. Они быстро поели вместе – причем фон Райхен был в очередной раз приятно впечатлен довольно базовыми навыками Иштвана – после чего снова несколько минут целовались, но, прежде чем они перешли в горизонталь, Юлиан был вынужден остановить душевный порыв. — Н-нет, я не хочу искать новую футболку, — обиженно проворчал он, отталкивая Иштвана от себя. Позже, когда они уже были на репетиционной базе, Кресс почти сразу скомандовал оператору начать съемку. В этот раз камер было четыре – две статичные и две с операторами. В один момент Иштван стоял на две ступеньки выше по лестнице – операторское решение, чтобы Юлиан не выглядел сильно выше – когда они пели. Точнее, сейчас пели они так себе, но при сведении на видеоряд наложат итоговый вокал и получится лучше. Пианино вместо оркестра старательно вымучивало мелодию. Юлиан и Иштван пели свои партии и сухие пальцы Балога ложились на плечи фон Райхена. В спортивной одежде сниматься казалось странно, но Кресса можно было понять – он решил сохранить весь материал с Алленом Краузе, включая пробный, а это стоило как-то объяснить – и теперь в каждой сцене должны были добавиться кадры в футболках и штанах. Как бы странно это ни звучало, перечить режиссеру ни одна живая душа не рисковала. Иштван провел рукой по щеке Юлиана, затем провел пальцами по его мягким волосам, затем рука очертила плавный полукруг, чтобы вернуться уже к его собственному лицу и накрыть рот. Следующее движение – он снова касается лица фон Райхена, который в ответ на это резко наклоняется к Балогу, и они делают короткий сценический поцелуй, просто сцепившись губами, не углубляя, и оба развернулись сначала профилем к основной камере, затем так, что Юлиан был к ней затылком. Другая вариация – где Рудольф должен был почти лечь на руку Смерти, отклонившись назад и прислоняя револьвер к виску, когда Смерть наклоняется и целует его. Здесь Юлиан, кажется, чуть хуже отыграл – он боялся переносить вес на руку Балогу и Ада три раза заставила переснимать момент, с каждым новым дублем фон Райхен чувствовал, что поцелуй получается менее и менее ловким. Еще одна сцена – часть из «Майерлинг-вальса» - где Юлиан стоял на коленях, кордебалет в макабрических костюмах сзади, а Иштван – рядом и нежно проводил руками по лицу, по подбородку фон Райхена, направляя его на себя, пока Юлиан в руках неловко держит бутафорский огнестрел. Кресс почти не ругался, видно, стараясь сберечь крупицы оставшегося на съемки времени. В спортивных костюмах все удавалось гораздо лучше, чем в сценических – Юлиан не ощущал той скованности и страха, что лента пойдет не туда, а бантик надорвется. Он мог опускаться на колени, падать, резко взбегать вверх и вниз по лестнице не боясь, что костюм развалится – и Кресс, судя по выражению лица, замечал это, заставляя операторов снова и снова переснимать сцены с Рудольфом и Смертью. Одним из любимых моментов Юлиана был отрывок, где Смерть должна была сидеть у основания лестницы, а Рудольф опускался перед ней на колени, затем – клал голову на колени смерти. В костюмах этот момент смотрелся масштабно, но сейчас, в тренировочных штанах и футболках, это было гораздо приятнее. Юлиан прислонился щекой к колену Иштвана и, не прекращая напевать текст, чуть сдвинулся носом на внутреннюю сторону ноги Иштвана. Ада что-то думала было вставить, но прежде, чем она повысила голос, они уже оба вскочили для следующей записи – и она решила не дергать их лишним комментарием. Итоговые дубли двух сцен они снимали в костюмах. Ах да, в костюмах… Юлиану наконец повезло. Черный костюм Рудольфа, тот, что считался более сложным, менее неловким и детским, не для «Где ты, мама», но изначально задуманный для «Теней» и «Майерлинга», наконец переделали под рост Юлиана Армана фон Райхена. Это можно было бы отметить шампанским, но гораздо срочнее было отснять обе сцены заново, уже в итоговых одеждах. Все было гораздо лучше, чем в изначальной задумке Кресса. Обновленный костюм смерти, подшитый в последний момент, тоже выглядел куда качественнее. Вместо жутких лезвий теперь по подолу были подшиты тонкие цепочки с крестами и маленькими декоративными сюрикенами, а сам подол был как будто бы рваный – но в то же время из мягкого, струящегося материала. Черные брюки и лакированные ботинки были без единой лишней детали, а лиф сюртука был расшит серебристой тканью и крупным кружевом. Пока Юлиан выбривал свое декольте под розового Рудольфа, у этого одеяния Смерти вырез был почти на уровне пупка – но Балога это совсем не заботило. Напротив, кажется, он находил забавным, что его густые черные волосы будут особенно контрастировать с кружевной отделкой. Костюм для кронпринца тоже был лучше – гораздо удачнее, чем розовый. Вместо плиссе, ремней и странной асимметрии, здесь были высокие сапоги до середины бедра, черные брюки по меркам фон Райхена, а сюртук – двубортный, стильный, с серебристыми пуговицами и лишь с парой лаконичных бантов под подплечниками. Выделялись разве что рукава – с миллионом крошечных пайеток, расшитых в виде тонких узоров. Танцы в этот раз были лучше, роскошнее, почти балетными. От момента, где Рудольф берет Смерть за талию и наклоняет ее, они перешли к переносам – теперь Юлиан не просто переставлял Балога, но мог полноценно пронести его, с легкостью и плавностью, которую из него не могли выжать в первые дни. Теперь, несмотря на быстро потеющую спину под синтетической тканью, на раздражение в подмышках от слишком узкого кроя и закушенные губы от напряжения, которое сковывало его каждый раз, когда не надо было открывать рот для слов, ему удавалось все лучше и лучше передать динамику Рудольфа – надломанную, но изящную, аккуратную и продуманную. Он мог подниматься на мыски, когда это было надо, мог сделать руками правильное арронди, подобие деми-плие – без балетной подготовки оно было не совсем корректным, но для артиста мюзикла – на твердую «четыре с плюсом». После огромного количества секса с Балогом он лучше чувствовал его вес, динамику, ощущал, куда в следующую секунду уйдет корпус Иштвана – и это действительно помогало. В какой-то момент Иштван подговорил Юлиана на дубль с импровизацией. Вместо момента, где на всех других съемках Юлиан брал Балога за талию и переносил через половину зала, а после – вверх по лестнице, они решили показать вариацию, где Иштван удержит Юлиана за талию – без необходимости касаться пола. Когда они показали такую интерпретацию камерам, Ада, Кресс и Хоппе переглянулись по очереди. — И что это было? — спросила Ада Кресса негромко, не желая мешать ребятам писаться. — Кажется, господин Балог решил, что его хореография лучше нашей, — констатировал факт Габриэль Хоппе. — Это невозможно! Это идет против правил! — громким шепотом прошипел Кресс. — Боюсь, так даже лучше… — задумчиво покачала головой Яндт, — Мы как раз страдали, что Иштвану не поднять Юлиана и первоначальное распределение сил меняется. А тут… Этот дубль лучше оставить. И она грозно сверкнула глазами. После отъезда Иштвана Юлиан уже больше не мог толком заставить себя вернуться к работе. Даже Кресс заметил, что энтузиазм фон Райхена сильно отвалился. Не помогала ему даже книжица про французского режиссёра, которую столь благородно выделили для страдающего актёра. Что-то определённым образом сломалось в Юлиане. Совместные номера с Елизаветой выходили у него из рук вон плохо. Небольшие оставшиеся сольные — еще хуже. Более или менее ситуацию спасали разве что вокальные записи — там отсутствие настроения шло на пользу — Юлиан пел хорошо, без обычного надрыва или желания понравиться слишком сильно. В итоге дерзкая рука Кресса решила отказаться от услуг некой (или некоего? Никто так и не разобрался в документах) Дагмар Полсен, хорошенько подтолкнув Юлиана исполнить заодно вокальные партии молодой Елизаветы. — Во-первых, — мотивировал он, — Только слепой не заметит, что Аллен у нас мужчина. Во-вторых, Юлиану не помешает дополнительная нагрузка. В-третьих, это будет показывать преемственность поколений! У Елизаветы голос такой же в молодости, как у ее сына! Критики нас расцелуют! Фон Райхен не был в этом так уверен, но согласился — не столько из большого желания, сколько из-за некоторой апатии. Каждый день становился похож на предыдущий. Утро, попытки принять душ, поездка на велосипеде до студии звукозаписи — и так каждый раз. Не в последнюю очередь испортилось настроение Юлиана и от новости, что от исполнения вокала Балог отказался, сославшись на занятость. Иногда он получал от Иштвана короткие сообщения — вежливые, чисто формальные. Порой отвечал на них. Иногда — слишком подробно. Юлиан не затрагивал в диалогах их взаимоотношения, но мог написать несколько сотен символов о том, что было в этот день в студии или же о каком-нибудь спектакле или выставке, которые решалась курировать его мать. Ответы Балога были сдержанные, ровные, почти холодные. Каждый раз они действовали на Юлиана даже хуже, чем если бы ответа не было вовсе. Вопрос о приглашении отца на кинопремьеру все еще висел в воздухе незаданным.