Декабристка

Декабристка.. Странное слово, Будто клеймо на зелёном мундире. Иду к площади, ничего не готово! Но нельзя отступать и в помине. Вижу Рылеева. Вот он, ругается С Трубецким, что вечно пытается Поговорить с Николаем, заставить Того приказать войскам отступить. Иду дальше. Вижу Панова. Вот он, кричит все снова и снова: "За Константина! За Коституцию!", Вот только не носит дама настурцию. У статуи строит Бестужев каре "Как было лучше при старом царе!" - Тут Оболенский при мне паникует. Интересно, Рылеев расстроенным будет? Ведь мы проиграли, ведь мы просто так Сбежали с площади лишь кое-как. Пушки стреляли, картечь ликовала, Но артиллерия по льду лишь пуляла. Лежал Милорадович Каховским застреленный. Не знал, что умрет, лучник прицеленный. Рад был Андреич и потому, Что пистолет ткнулся в грудину ему. Затем было тихо... Так тихо, что страшно. Кондратий собрал у себя всех и хладно, Как лёд, его голос звучал, так конкретно, Сказал: "Мы проиграли, друзья. Нужно решить непременно, и я Предлагаю не сдаться, не время, А принять это бремя И гордо нести его как наше знамя, Не прогибаясь под Николаево пламя!". Они загудели согласно; и вот Стою у красивых зимних ворот. Бывала здесь часто я на балах, И Павловский полк награждали, но как Оказалась я здесь же под стражею, Ведь не хотела прослыть эпатажею.. Рассказала я все Николаю, Не стала таить ничего, что знаю. Хотели дать амнистию мне, Но я лишь хотела повиснуть в петле Вместе с друзьями, не быть там одной, Приобрести долгожданный покой.. Сидели мы долго в Петропавловской крепости, За это время прошло много нелепостей: К Бестужеву-Рюмину заявились родители И сказали, чтоб в этой обители Не было духа их сына - собаки, Который не думал о собственном браке. Рылеев писал жене страстно, А Трубецкой ревновал их опасно. Пестель сидел, ссутулившись, хмуро, Думал: "Ника, ты стал сумасшедшим Амуром!" Апостол все думал о Мише чуть-чуть, Тот видел его отношения суть, Они были счастливы, но Сергей виноват, Затянув младого Бестужева в ад. Я же не знала, что делать: Сидеть? Или может быть... петь? И решила - запела, Запела про наше правое дело. Про то, как мы дружно и весело пили, Про то, как стихи читали доныне, Картины писали, по Мойке гуляли, Решать: "Убивать ли?" тогда мы не стали. Но была и оборотная сторона медали: Семёновский полк ведь расформировали, Закинув преданных присяге вместе В Малороссию, тут же на месте. Да, за восстание. Да, за бунтарство. Но офицеры-то в чём винились напрасно? Может, лишь Шварц виноват так ужасно? Хотя.. давайте не будем об этом Слышу, скоро тринадцатое, летом Их будут казнить за проступки серьёзные, И не помогли наши протесты слёзные. Мне суд сказал, что пошлёт в Сибирь, Но разве так важен судьбины псалтырь? Я помню лишь то, что утром рано Мою шпагу разбили как-то погано, Одежду сожгли и заставили слушать, Смотреть и молча жалеть, Что я не там, что я не с друзьями, Что не могу поддержать с мелочами. Они взобрались на тот эшафот, Приговор зачитали, и вот... Мешки принесли, веревки висели. Как эти твари вообще посмели?... Вешатель в обморок сразу свалился, Потом трое с цепи сорвалися. Мы думали: "Слава Богу, ура! Император простит их, наверняка". Нет. Не простил их. Решил казнить повторно, нимилых. Я побежала к эшафоту быстрей, Вскричала: "НЕТ! Протягивай руку, скорей!" И сердце вдруг в бешеном ритме завыло, Глаза закатились, и всё тут застыло.. Я ощущала, как куда-то лечу, Как сердце болит и как я грущу.. Это было последнее, что я запомнила. Вокруг находилась чернота лишь бездонная... Пора мне заканчивать сей длинный рассказ, Как вы все поняли, умерла я в тот час. Где тело лежит, хоть убейте, не знаю; Но знаю, что восставших запоминают. Так не забудьте ж Муравьёва-Апостола, Бестужева-Рюмина и Пестеля взрослого, Рылеев, Каховский и Трубецкой - Всем им гулять ещё под луной. Закончу я так: Друзья, не забудьте! Забыть может каждый дурак, Так что - не обессудьте.