Жатва

Тени взбухают на стенах святой обители зловещими фигурами, которые, кажется, вот-вот, совершив чудовищную метаморфозу, кинутся на тебя, как адские гончие — прокусят плоть, высосут соки, чтобы наполнить ими свои пустые призрачные оболочки, почешут зубами кости. На скамьях больше не трутся прихожане; от молитв — только отзвук, застрявший в балках деревянного потолка и крупной занозой в паре сердец, пестующих свою веру с почтительным рвением. Есть только он и молодой священник у кануна, что ставит свечи — синистральной рукой — со скорбным выражением лица. Скудный свет красиво подчеркивает точенный профиль, точно созданный иконописцами, как образы, что тут и там — пригвожденные немые свидетели. Впрочем, любому другому лицу, одаренному красотой чуть меньше, он придал бы скорее пугающий, чем загадочный вид. — За чью душу вы молитесь, святой отец? — в его голосе сквозит, казалось бы, неуместная ирония. — Ту, что не сберег Всевышний, или ту, что вы за это послали ему? — Шерлок подходит ближе, берет без спросу свечу; пальцы его, если принюхаться, все еще пахнут гнилой землей и гнилью человеческой, в которой он, не брезгуя, ковырялся, склонившись над трупом: — Подожжешь? Уильям знал, что не сможет долго скрываться. Язычки пламени колышутся, быстро ярко вспыхивая, подергиваются взбудораженные тени, чернеющие пуще прежнего, радужки, будто раскалившись, наливаются инфернальным красным. Уильям все еще молчит, но фитиль тонкой свечки, украденной Шерлоком, действительно сам по себе зажигается. — Тебя так удобно иметь под рукой, Лиам. Точно нехотя, Уильям украдкой за ним наблюдает, сохраняя аскетичный лик священнослужителя, такого близкого к людям и в то же время не находящего себе приюта среди них. — А вы? Вы за упокой чьей души просите, детектив? Шерлок оглядывает его с ног до головы, скользя по рясе неучтивыми глазами, чуть подается вперед. — Той, что когда-то населяла вот этот недурной собой сосуд, пока ее не забрал один непослушный и, кажется, ненасытный демон. — Мне ее отдали, — щетинится Уильям, решительно встречая насмешливый взгляд. Клевета ему не по вкусу — та, что с издевкой, да тем паче из уст Шерлока, иглой под ногти. — Этот юноша, сам находясь на последнем издыхании, хотел отомстить за младшего брата. Я лишь не остался глух к людской просьбе — разве это плохо? не по-ангельски? Помог бедному божьему дитя. В изящных чертах мелькает не подходящая им жестокость. Но Шерлока она только забавляет. — Какое благое намерение… Напомнить, куда ими выстроена дорожка? Прямо к тебе в хоромы. Хочется укусить, исказить насмехающийся изгиб губ гримасой ненависти, вооружиться словами как кастетом и бить, бить, пока не взмолит о пощаде его ангельская сущность — дерзкая, часто грубая, подчиняющаяся правилам избирательно и то — хило, но все еще ангельская, из света, который Уильям с детства впитывал, как яд, маленькими порциями, к нему привыкая, дабы не так обжигал. Бить, чтобы наконец-то отвратило. Чтобы глядел без этой тоски, прячущейся за притворным равнодушием. Но Уильяма прерывает кашель, раздирающий глотку крючковатыми когтями. Больно. Легкие, будто бумажные, сжимают. Держат. Ему трудно вздохнуть. У Шерлока дергаются ладони в рефлекторном желании взять за плечи, притянуть, растереть горячей ладонью грудь. Однако он ждет, пока успокоится приступ. Напрягается, стискивает челюсть, но ждет. — У тебя легкие хуже, чем у заядлого курильщика… Засесть в месте, что тебя отравляет, это такое самонаказание? Или ты просто чертов мазохист?! Я уже начинаю мысленно склоняться к последнему, Лиам. Уильям ухмыляется — и это жутко, учитывая кровь на его губах. Он обтирает их прямо рукавом, смотря на него так, что становится ясно: привык. Бывало и хуже. — Не ангелу, что вырвал себе крылья, судить меня. — Его веселит, как тотчас гневается Шерлок, как хватает его за воротник, сминая безупречно белую коларатку, втягивает воздух шумно, подобно свирепому животному. Задел. Добился своего. И пусть от самого себя из-за этого тошно. — Вырываешь раз за разом, кидаешься вслед верной собачонкой. И ради кого, Шерли… Ради демона… — Ради друга. Звякают четки; Уильям не пытается вырваться — поигрывая с бусинами, перекатывая их по подушечкам пальцев, он, наконец его достигнув, сдавливает крест. — Друга? — Нагретое кожей распятие перевернутым ложится поверх Шерлоковых уст с незначительным, но ощутимым нажимом. — Нельзя врать пред ликом господа. А пред ликом демона — подавно. Ложь ему как запах гари. Не убирая руки, Уильям льнет губами к губам — вкус метала то ли из-за грешно стиснутого мягкой плотью креста, то ли из-за крови в уголках. Вспарывает по швам всю ангельскую сдержанность, щекочет нутро, развлекается. Остатки боли угасают, вместо этого в животе сладко ноет — столько лет, конечно он скучал… Уильям весь пропах ладаном. Ладаном, который Шерлок ощущал рядом с каждым зверски измученным трупом. Убийцы и насильники… монстры в человечьих шкурах — все, избежавшие закона, не избежали его. Истинное зло в искушающем обличии. Пальцы на воротнике слабеют, подбираются к щекам; Шерлок утыкается лбом в лоб. — Сколько еще веков тебе понадобится, чтобы ты понял: тебе не спасти всех, тебе не изменить людскую сущность, — алчет кричать, но шепчет. — Рубишь одну голову — на ее месте вырастают две новых. Лиам, очнись… Шерлок встряхивает его. И так же рассерженно целует, сталкиваясь зубами и нежной плотью — четки упали к ногам, и ему больше ничего не мешает. — Возвращайся со мной… Пока ты жаждешь справедливости, я — лишь тебя. Неужели я в отличие от всех этих смертных не заслуживаю хотя бы капли твоего милосердия?.. — Я всегда говорил, что демоном быть тебе пошло бы больше, Шерли… Ты чудесно умеешь соблазнять. Уильям отстраняется, обдав сердце могильным холодом. Улыбкой раздражает, как зудящая кожная сыпь. Упрямец. — Но я еще не закончил.

───── ◉ ─────

Маленькая церквушка залита светом. От ночных теней, от их исповедей пред друг другом ни следа. И в такой ипостаси, омытая золотом, во главе с миловидным священником, она и правда кажется закутком рая, будто бы не пригревшим змею. Шерлок сидит в самом последнем ряду, слушая не столько священное писание, сколько читающий его голос. Поводит плечами — рубцы на лопатках зудят от каждого «аминь». У него осталось совсем немного времени. И он стискивает в кулак все терпение, позволяя своему демону окончить последнюю жатву. Может быть, удержит в этот раз. Но если уж ускользнет, он вновь найдет и поймает.