Праздник в мире похорон

***

Прага гасла. Она умирала медленно, по районам, по этажам, по окнам. Сначала перестали ходить трамваи, и рельсы на мокрой брусчатке потемнели, врезавшись в улицы длинными шрамами. Потом замолчали сирены. Потом исчезли голоса — из окон, из подвалов, из-за заколоченных дверей, из приёмников, где ещё недавно хрипели новости, чужая паника, просьбы о помощи и военные приказы, которые никто уже не выполнял. Последними пропали радиопомехи. Марта сидела с рацией у уха до боли в пальцах, крутила настройку туда-сюда и слушала пустой эфир так долго, что начинала различать в нём то кашель, то обрывок слова, то чьё-то дыхание. Ян каждый раз ждал рядом. Не спорил. Не говорил, что она слышит то, чего нет. Только пододвигал ей кружку с остывшим кофе и садился на пол у двери, так, чтобы видеть лестничную площадку через щель между шкафом и косяком. Город, который всю жизнь умел притворяться открыткой, держал лицо из последних сил. Башни резали низкое небо, Влтава тащила под мостами серый свет, вывески мигали над разбитыми витринами, на стенах держались афиши концертов, выставок и спектаклей, куда уже никто не придёт. В окнах дорогих квартир иногда шевелились занавески, и каждый раз Марта замирала: рука сама тянулась к рации, горло сжималось, в груди поднималась та стыдная надежда, которую она уже ненавидела. Но за занавесками не было людей. Только сквозняк. Иногда — силуэт, который стоял у стекла слишком долго, с наклонённой головой и руками, опущенными вдоль тела. Тогда Ян подходил, касался её локтя и тихо говорил: «Не смотри». Она смотрела ещё секунду, пока силуэт не ударялся лбом в стекло. Первый месяц Марта упрямо доказывала миру, что он ещё не закончился. Она проверяла аварийные частоты, взламывала чужие рации, писала мелом на дверях аптек, вокзалов и костёлов: «живые здесь», «есть вода», «ответьте на частоте». Писала крупно, с нажимом, почти зло, будто буквы могли удержать кого-нибудь на этой стороне смерти. Ян ходил рядом, светил фонариком, прикрывал ей спину и не говорил, что надписи смывает дождём. Один раз он всё-таки остановился у стены старого супермаркета, где её вчерашнее «мы ждём» расплылось белой грязью по кирпичу, и долго смотрел на это пятно. Марта заметила, как у него дёрнулась челюсть. Потом он молча достал мел из её кармана, написал ниже те же слова заново и вернул мел ей в ладонь. Никто не пришёл. Через месяц это стало, словно, предметом в комнате. Оно лежало между ними на полу, сидело за столом, стояло у окна, спало рядом с дверью, которую они подпирали шкафом. Больше некого ждать. Неоткуда прийти спасению. Мир сузился до них двоих, старого хостела на третьем этаже, нескольких банок еды, растворимого кофе, ножа у Марты на поясе и пистолета во внутреннем кармане Яна. Пистолет был тёмным, тяжёлым. Она не знала, где он его достал. В первые дни хотела спросить, но потом вопросов стало слишком много, а ответов слишком мало, и некоторые вещи легче было принять в руки, чем объяснить словами. Однажды Ян достал обойму и положил свою на ладонь. Два патрона. Всего два. Марта сидела напротив, подтянув колени к груди, и смотрела на металл. Ян крутил обойму большим пальцем. На тыльной стороне ладони натянулись сухожилия. Он провёл большим пальцем по ребру обоймы и глубоко вдохнул. — На крайний случай. Марта подняла глаза от его рук. — Ты это сейчас серьёзно? — Я стараюсь звучать несерьёзно, но выходит средне, — голос дрогнул на последнем слове. Марта не улыбнулась. Она провела ногтем по ткани штанов — туда-сюда, туда-сюда, пока на колене не появилась светлая полоска. — Какой случай ты называешь крайним? Ян поднял на неё глаза, криво улыбнувшись. — Когда не нужно объяснять, что это крайнее решение. — Мне не нравится ответ. — Мне тоже. Несколько секунд обойма лежала между ними на раскрытой ладони. Они оба знали, для кого эти два патрона. Днём мёртвые казались почти жалкими. Они бродили по улицам, упирались лбами в витрины, спотыкались о бордюры, толкались плечами в стены. Некоторые всё ещё носили рюкзаки, шарфы, деловые пальто, сумки через плечо; у одной женщины на запястье болталась детская резинка для волос, и Марта долго не могла отвести от неё взгляд. Мужчина в дорогом пальто каждый день подходил к автоматическим дверям супермаркета и ждал, пока они откроются, хотя электричество в этом районе умерло ещё неделю назад. Пожилая женщина в мокром плаще сидела прямо на мостовой и раскачивалась, ударяясь лбом о колени. Иногда мёртвые проходили рядом, в двух шагах, не замечая живых. Днём можно было идти между ними, если не шуметь и не привлекать внимание. Можно было даже притвориться, что это обычная улица после бессонной ночи, что люди просто больны, пьяны и потеряны. Ян однажды сказал, что они похожи на туристов после третьего бара, только без навигатора и совести. Марта тогда не рассмеялась. Ей было не до смеха. Но ночью, когда они сидели на полу в хостеле и слушали, как кто-то снова скребёт внизу, эта фраза всплыла в голове, и короткий смешок вырвался сам. Она тут же зажала рот ладонью. Ян повернул голову, увидел её лицо и ничего не сказал. Только хмыкнул. Всё-таки улыбнулась. Ночью всё менялось. Сначала в глазах мёртвых появлялся жёлтый отсвет, едва заметный, будто в глубине черепа тлела спичка. Потом он разгорался, заливал зрачки, расползался по белкам, и лица становились чужими, голодными, собранными вокруг одного желания. Днём они шатались у закрытых дверей и падали на ровном месте, ночью слышали дыхание через улицу. Днём можно было пройти мимо, не задев плечом, ночью они бросались на звук, тепло, шорох ткани, на короткий выдох страха. Один раз Ян и Марта видели, как стая догнала собаку у моста. Пёс даже не успел завыть: жёлтые глаза сомкнулись вокруг него, тела навалились друг на друга, брусчатка стала тёмной. После этого Марта перестала говорить, что мёртвые днём почти безобидны. Почти — самое лживое слово на свете. В тот вечер дождь шёл мелкий. Капли били по треснувшему окну их комнаты, стекали вниз мутными дорожками и размывали вид на площадь. Марта сидела на полу у стены и перебирала припасы: бинты, таблетки, батарейки, две банки фасоли, зажигалку, нож, фонарик, блокнот с вырванными страницами, ручку из отеля, где уже не было ни гостей, ни персонала. Она раскладывала всё по кучкам: нужное, почти бесполезное, совсем бесполезное, но жалко выбросить. Ян стоял у окна, руки в карманах куртки, и смотрел вниз, где мертвец без нижней челюсти третий раз за час врезался плечом в один и тот же фонарный столб. Каждый раз тот отступал, замирал на несколько секунд, словно обдумывал произошедшее, и снова шёл вперёд, повторяя свой маршрут раз за разом. — Что? — спросила Марта, когда поняла, что Ян слишком уж молчалив. Он провёл большим пальцем по краю подоконника, повернулся к ней боком, но к разговору подошёл не сразу. Это было на него похоже: самые безумные решения он сначала держал где-то за зубами, а потом выдавал как что-то естественное. — Я тут подумал. — У нас закончилась еда? — предположила Марта сразу в лоб. — Хуже. — Вода? — Хуже. Она отложила таблетки и выпрямилась, упираясь спиной о стену. — Ян, если ты скажешь, что закончился кофе, я сама стану зомби и съем тебя из принципа. Уголок его губ дрогнул. Тень с улицы сделала его лицо чётче и острее. — Кофе есть. Я о другом. Она смотрела, как он мнётся, от чего в животе шевельнулся страх. — О чём? Ян опустил взгляд на ботинки, хмыкнул, будто сам себе уже казался идиотом, и наконец посмотрел на неё. — Мы так и не сходили на первое свидание. Марта замерла с упаковкой обезболивающего в руке. Снизу мертвец снова ударился плечом о фонарь. — Ян, — она положила таблетки в кучку «нужное» почему-то очень аккуратно, — зомби-апокалипсис убил всё человечество. — Зато очередей в ресторанах больше нет. — Людей больше нет. — Никто не испортит нам вечер разговорами за соседним столиком. Она взметнула брови в удивлении и недоверии. — Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне свидание? — Да. — В городе, где после заката нас могут разорвать на части? Ян с улыбкой приподнял бровь. — По твоему тону можно подумать, что я пригласил тебя в канализацию. Марта открыла рот, чтобы ответить. Сказать, что он идиот, что не время, что завтра их могут сожрать, что сегодня их могут сожрать, что нормальная жизнь закончилась. Но слова не вышли. Она вдруг поняла, что часть её хочет согласиться. Но ведь это не разумно. Шампанское или столик ничего не изменят. Но… если они всё время будут только выживать, однажды станет непонятно, чем они отличаются от тех, кто ходит внизу. Ян заметил её замешательство, то, как она бегает взглядом по комнате, возвращает взгляд на него и ищет в его предложении шутку. Но её слова так и не были сказаны. — Значит, согласна? — Я ещё не сказала «да». — Но уже не угрожала ножом. Для нас это серьёзный шаг. Свёрнутый бинт полетел в него. Ян поймал его двумя руками, прижал к груди и поклонился так низко, что чуть не ударился лбом о подоконник. — Идиот, — без злости обронила Марта. — С хорошими отзывами, — подмигнул тот. Он бросил бинт обратно. Когда они ещё искали выживших, любой свет казался знаком: окно, вывеска, лампа в подвале. Но довольно быстро Марта и Ян поняли, что работающий генератор в мёртвом городе не обещает спасения. Иногда он просто продолжал питать место, где уже некому было ждать. Первые недели они шли на любой огонёк. В аптеке с работающей зелёной вывеской нашли пустые полки, разбитую кассу и засохшую кровь между плитками. В старой радиорубке аварийная лампа горела над опрокинутым стулом и микрофоном, в который некому было говорить. В подвале офисного здания генератор упрямо питал несколько ламп для людей, лежавших на полу в ряд, накрытых пиджаками и упавшими со стен рекламными плакатами. Каждый такой свет сначала поднимал в груди надежду, а потом гасил её грубо, без церемоний. После третьего раза Марта перестала спрашивать вслух, могут ли там быть живые. После пятого — перестала верить даже молча. После седьмого поняла, что дело уже не в людях, а в Яне: он не умел проходить мимо света, потому что пройти мимо значило признать, что там никого нет. Когда он увидел слабое мерцание в старом театре, Марта сразу поняла, о чём он думает. Ян сказал «первое свидание», но улыбался слишком старательно. Он уже, конечно, не надеялся так, как раньше. Не стучал в двери кулаками до крови, не кричал в пустые подъезды, не писал мелом адрес их убежища на каждом углу. Но где-то под шутками, усталостью и привычкой первым входить в тёмные комнаты у него всё ещё жила простая, глупая человеческая слабость: если горит свет, значит, однажды там может оказаться кто-то живой. Марта боялась именно этого. Не дороги до театра, хотя после заката мёртвые становились быстрыми. Не хрипа за спиной, ни жёлтых глаз, ни пальцев на стекле. Она боялась снова открыть дверь и увидеть пустоту. Снова. Снова вернуться с ещё одним мёртвым светом за плечами. Или не вернуться вообще. Перед выходом Марта проверяла рюкзак долго. Вода, бинты, нож, фонарик, зажигалка, обезболивающее, маленькая пачка салфеток, которую она почему-то не могла выбросить, и остальное нужное барахло. Она вытаскивала вещи, перекладывала и снова складывала. Ян стоял у двери. Сначала молча, потом начал покачиваться с пятки на носок. Половица тихо скрипнула. Марта не оборачивалась, пока его рука не потянулась к внутреннему карману. — Только не тащи эту штуку на свидание. Ян замер с пальцами у куртки, потом поднял обе руки. Ладони пустые, лицо невинное. — Это мой плюс один. — Я твой плюс один. — Тогда это плюс два. — Ян, блин. Он опустил руки. Пистолет всё равно остался под курткой; ткань у груди топорщилась с правой стороны, и Марта это видела. — Будет сидеть тихо и не портить атмосферу. — Если он начнёт портить атмосферу, я первой испорчу тебе лицо. — Звучит романтично. Она посмотрела на карту, разложенную на полу. Красная линия маршрута тянулась от хостела до театра: три квартала, мост, узкие улицы, старый отель по пути, цветочный магазин на углу, боковой вход в театр со двора. Ян подошёл и опустился рядом на корточки. Он сцепил пальцы, опёрся локтями о колени и некоторое время смотрел на карту вместе с ней. — Мы уже проверяли такие места, — всё же сказала Марта свои мысли. — Аптека, радиорубка, подвал с генератором, помнишь? Каждый раз там было пусто или хуже. — Я помню. — Тогда зачем?! Она ткнула пальцем в красный кружок вокруг театра, бумага смялась под ногтем. Ян посмотрел на её руку. Вздохнул. — Марта, послушай, я не думаю, что там кто-то есть. Она подняла глаза, явно не ожидая этих слов. — Что? — Я не думаю, что там живые люди. Злость поднялась быстро, но под ней сразу оказался страх. — Тогда это ещё хуже, Ян. — Возможно. — Он встал, протянул руку и помог ей подняться. — Я не веду тебя туда за надеждой на выживших. — Но ты же… — она старательно подбирала слова, — но ты же так надеешься на спасение, разве нет? — Я веду тебя только на свидание без надежды увидеть там людей. Марта моргнула. Она могла понять, что он утаил от неё свою надежду на живых людей, но чтобы это оказалось и правда свиданием — провоцировало сорванный смех, который так и не вылетел с уст. Она сморщилась, глянула на окно, потом снова на Яна и прикрыла глаза. — В театр. Через ночной город. Среди мёртвых, — медленно проговорила Марта. — Да. Она открыла глаза и взметнула руками от глупости его решения. — Это самый тупой план из всех, что у тебя были! — А у меня нет конкуренции, мы одни в мире. Она хотела ещё возмутиться, но он поправил лямку её рюкзака на плече и сказал тише: — Мы можем не идти. В её груди что-то болезненно дёрнулось. Она вдруг разозлилась не на него, а на эту осторожность. На то, что он оставляет ей выбор, хотя сам уже смотрит туда, к свету. Она отвела взгляд. — Ладно. Но если нас сожрут, я тебя на том свете достану. Ян облегчённо выдохнул, улыбнулся. — Запишу в раздел пожеланий. На улицу они вышли ближе к вечеру, когда свет становился серым, а тени вытягивались между домами. Ян открыл дверь первым, приоткрыл на ширину ладони и замер, прислушиваясь. Комната осталась за спиной: матрасы на полу, шкаф у двери, жестяная кружка на подоконнике, мел у рации, карта с красной линией. Марта задержала ладонь на ручке, когда выходила. Будто прощалась. Будто знала. Они медленно спускались. Ян впереди, Марта на две ступени выше, чтобы видеть его плечо и тёмный проём снизу. На втором этаже у стены сидела мёртвая женщина в растянутом свитере. Она была там уже девять дней. Днём не двигалась почти совсем, только шевелила пальцами, перебирая невидимую ткань. Ночью они слышали, как она ползает по площадке и бьётся головой о перила. Марта прошла мимо, задержав дыхание. Ян, уже на последней ступеньке, обронил: — Добрый вечер. Марта ударила его кулаком между лопаток. Легко, но, так сказать, с чувством. — Не флиртуй с соседями. Он поднял ладонь, признавая вину, и пошёл дальше. Снаружи Прага лежала пустая, мокрая и слишком красивая для своей смерти. Влтава темнела между набережными, над крышами висел низкий дым, флаги на фасадах отелей обвисли, вывески баров мигали через раз. На дороге стояли брошенные машины; в одной, уткнувшись лбом в стекло, сидел водитель с ремнём безопасности на груди. У витрины булочной мёртвый тянул ручку на себя, хотя дверь открывалась наружу. Девочка лет восьми с рюкзаком в виде лягушки шла по брусчатке медленно, волоча одну ногу; волосы прилипли к лицу, в руке болталась половина пластиковой куклы. Марта заставила себя не смотреть ей в лицо. Ян посмотрел. Не отвёл глаз, пока девочка не скрылась за углом. Днём мёртвые проходили мимо в полуметре от живого человека и брели дальше. Но Марта всё равно держала нож низко у бедра. Ян шёл первым, иногда касался её запястья: два коротких касания — стой, ладонь на плече — тише, пальцы на рукаве — сюда. Они выучили этот язык без обсуждений. Первым пунктом стал цветочный магазин на узкой улице, где раньше продавали открытки, сувениры и магниты с Карловым мостом. Теперь открытки размокли от дождя, витрина была выбита, из-под вывески свисала гирлянда, а у входа лежал труп в шарфе «I love Prague». Он был лицом вниз, но пальцы иногда скребли по камню. Ян остановился рядом, посмотрел на шарф. — Патриот. Марта прикрыла глаза. — Я тебя когда-нибудь всё-таки ударю… — Но не сегодня. У нас свидание. Она кивнула на дверь. — Тогда веди себя прилично. Ян обошёл осколки первым, придержал разбитую дверь локтем и пропустил её внутрь. Марта шагнула через стекло. Внутри почти все растения умерли, горшки опрокинулись, земля рассыпалась по полу, ленты для букетов свисали с полок неровными петлями. За прилавком валялась касса, вскрытая и пустая, рядом лежала открытка с сердцем, наполовину заляпанная тёмным пятном. Марта встала так, чтобы видеть и подсобку, и улицу через витрину. Ян полез за стойку, отодвинул коробку с открытками, тихо выругался и исчез ниже. — Если оттуда выйдет зомби-флорист, — сказала Марта, глядя в тёмную подсобку, — я не удивлюсь. Ян поднял голову. На щеке у него уже появилась серая полоска пыли. — Представь, как он обидится, если мы уйдём без покупки. — Ян. В этом было и предупреждение, и усталость, и почти сорвавшийся смех. Он снова скрылся за стойкой. Марта слышала, как он шуршит, отодвигает что-то, ругается себе под нос. Потом наступила длинная пауза, от чего Марта насторожилась. Его спина стала неподвижной, плечи чуть опустились. Марта перехватила нож удобнее и осторожно сделала шаг. — Ян? Что там? Он медленно поднялся. В руках у него был маленький горшок. В горшке росла роза. Кривая, невысокая, с одним полуживым бутоном и листьями с пылью. Земля пересохла и растрескалась, керамика треснула сбоку, один лист почти отваливался, держась на жёлтой прожилке. Но стебель был зелёный. Марта шагнула ближе, и нож в её руке опустился. — Как?.. Ян смотрел на розу с удивлённой нежностью. — Видимо, у неё мерзкий характер. Поэтому выжила. — Слова звучали двусмысленно, но она на это не отреагировала, лишь с изумлением смотрела на это маленькое чудо. Он подошёл и остановился перед Мартой. — Можно? — спросил Ян. — Что? — Подарить тебе цветок, свидание же. Марта была в смятении. Пальцы на рукояти ножа разжались, Ян дождался этого движения и только потом торжественно протянул горшок двумя руками. — Марта, в честь нашего первого свидания дарю тебе цветок, который пережил апокалипсис, пыль, засуху и отсутствие обслуживания. Как видишь, у нас много общего. Она взяла горшок осторожно. Коснулась треснувшей керамики, сухой земли, зелёного стебля. В груди больно шевельнулась память о мире, где цветы дарили, чтобы понравиться. — Это самый жалкий цветок, который я видела… Но прижала горшок к себе. Ян сунул руки в карманы, ухмыльнулся. — Зато эксклюзивный. — Не дави эксклюзивностью. — Я последний мужчина в Европе, мне можно. Она горько усмехнулась. Ей было приятно осознавать, что такое чудо, в виде розы выжило среди плохих условий. За витриной один из мёртвых поднял голову к небу. Периферийным зрением Марта заметила движение и резко перестала улыбаться. Сумерки стекали между домами. На площади, где заражённые ещё недавно шатались без цели, начали вспыхивать глаза. Один. Второй. Третий. Жёлтый отсвет проступал в зрачках, и лица быстро менялись: из пустых становились голодными. Ян шагнул к двери, выглянул наружу, и веселье ушло с его лица одним движением. — Ещё же рано, — испуганно выдохнула Марта. — Ночь пунктуальна. Это мы опять опаздываем. Он вернулся к ней, осторожно забрал горшок и подтянул лямку рюкзака выше на её плече. — Розу держу я. Ты держишь нож. — Я могу держать и то, и другое. — Можешь, но… Марта встретилась с ним взглядом, перебивая его. — Давай без нравоучений, нам ноги делать надо. Они вышли через боковую дверь магазина и двинулись к переулку. Сначала быстро, потом бегом. За спиной нарастал топот: один, два, потом десятки ног. Их глаза мелькали в лужах, в витринах, в боковых окнах машин. Ян бежал впереди, но не отпускал её запястье, держал чуть выше пульса и иногда сжимал сильнее, когда резко сворачивал. Они проскочили мимо разбитой кофейни, перескочили через велосипед, нырнули под арку. Рюкзак Марты ударился о стену. И в тот же миг они почувствовали давление от чужого внимания. Марта почувствовала это кожей: волна голодного тепла, которое тянулось к ним из каждой подворотни, точно невидимые пальцы касались разгорячённой шеи. Мёртвые больше не брели наугад. Они учуяли. Их головы поворачивались разом, ловя тепло. Два живых пятна, бегущих сквозь холод города. Один из заражённых, стоявший посреди дороги, вдруг сорвался с места с горловым клёкотом, и остальные отозвались ему из темноты захлёбывающимся топотом, будто сама мостовая бросилась за ними в погоню. Ян потянул её вправо, в щель между домами. Его пальцы на её запястье стали ледяными от пота, но хватка не ослабла. Марта слышала громкое собственное дыхание, слишком горячее, оно вырывалось облачками пара, и ей казалось, что эти облачка видно с другого конца улицы. Сзади кто-то споткнулся, врезался в мусорный бак, но остальные даже не замедлились. Один из мёртвых почти нагнал их у поворота; она ощутила движение воздуха, словно кто-то махнул рукой в сантиметре от её затылка. Ян рванул её на себя, и они кубарем ушли в следующий проулок. — Жива? — бросил Ян через плечо. — Пока! Но догнать и поймать оказалось разными вещами. Мёртвые были быстрее, чем днём, быстрее, чем имели право быть, но лишёнными остатков координации. Они налетали друг на друга в тесных проулках, цеплялись локтями, спотыкались о бордюры, падали на брусчатку грудью и лицом. Передний рухнул, запнувшись за собственную ногу, и по нему тут же пробежали трое следующих; его грудная клетка хрустнула под чужими подошвами, как старая коробка. Другой врезался головой в стену на полном ходу — раздался треск, и тело мешком осело под ноги остальным. Задние наступали на упавших, ломали им пальцы, давили челюсти, проламывали затылки ботинками. Никто не смотрел вниз. Никто не обходил. Толпа гнала себя сама, захлёбываясь собственным множеством, и каждое новое падение задерживало всю свору на драгоценные секунды. Эта слепая, звериная расторопность играла Марте и Яну на руку. Пока мёртвые топтали своих же, карабкались по чужим спинам и падали снова, они успевали выиграть метр, другой, уйти за поворот, нырнуть под арку. Ян тащил Марту сквозь проходной двор, перепрыгивал через опрокинутые ящики, сворачивал без предупреждения, и каждый раз за спиной слышалось, как погоня врезается в препятствие, которое они успели миновать. Переулок вывел их к старому отелю. Дверь была закрыта. Ян дёрнул ручку, та не поддалась. Он заглянул в окно, всего на секунду, чтобы убедиться, что внутри никого нет, но было плохо видно из-за темноты внутри и мелькающего отражения. За спиной слышался хрип, мокрый топот, скрежет ногтей по стене. — Я первый. — Сейчас не время для рыцарства! — Именно. Он отодвинул её за плечо, ударил стекло рукоятью пистолета, выбил остатки локтем и первым протиснулся внутрь. Нога скользнула на ковре, он удержался за стойку регистрации, быстро оглядел холл и протянул ей руку. — Чисто. Давай, быстрее! Она сунула ему розу, пролезла внутрь и едва успела отступить, когда первые мёртвые ударились в стекло. Ян перехватил стойку регистрации с одной стороны, Марта навалилась с другой, и они рывком сдвинули её к двери. Тяжёлое дерево встало поперёк входа, упёрлось в дверь. Снаружи снова ударили с тупым голодным упрямством, но дверь выдержала. Стекло дрожало в раме, за ним мелькали жёлтые глаза и раскрытые рты, однако пролезть внутрь они уже не могли. Ян остался стоять плечом к стойке, будто всё ещё не доверял этой преграде. Мокрые волосы липли к вискам, грудь тяжело вздымалась. Марта согнулась рядом, уперев ладони в колени, и только теперь позволила себе вдохнуть глубже. У них было время. Немного, может, всего несколько минут, но в этом городе несколько минут за закрытой дверью уже считались роскошью. Роза стояла на полу между ними, чудом целая. Ян увидел табличку на ресепшене: Welcome. Губы у него дрогнули. — Даже не думай, — сказала Марта, не поднимая головы. — Погляди, нас ждали. Она не ответила. Просто стояла, уперев ладони в колени, и дышала. Воздух вырывался из лёгких рваными толчками, сердце колотилось где-то в горле, и ноги гудели так, что, казалось, пол под ними ещё бежит. Адреналин уходил медленно, нехотя, оставляя после себя дрожь в пальцах и звон в ушах. Она закрыла глаза и на секунду позволила себе не думать о случившемся. Просто дышать. Ян опёрся о стойку обеими руками, опустил голову, шумно выдохнул. Потом хмыкнул под нос. Он не мог иначе. Даже сейчас, когда за дверью ещё слышался затихающий скрежет, а собственные руки дрожали от усталости, он всё равно находил в себе этот глупый, упрямый импульс шутить не в тему. Потому что если не шутить, пришлось бы признать, что они только что едва не умерли. Снова и опять. Марта выпрямилась, убрала волосы с лица мокрой ладонью и оглядела холл уже спокойнее. Отель был дорогим и мёртвым. В холле валялись чемоданы, на стойке лежали ключ-карты, рекламные буклеты, маленький колокольчик. Ян потянулся к нему. Марта медленно повернула голову. — Не смей. Он застыл с пальцами в двух сантиметрах от колокольчика, подержал руку в воздухе и убрал. — Ты убиваешь во мне исследователя. — Я сохраняю в тебе живого человека, — она сказала мягче, хотя хотела стукнуть по лбу. Он отошёл от стойки, и они не спеша двинулись внутрь, но и не теряя времени. Ноги всё ещё слушались плохо, мышцы ныли после бега, но передышка дала ровно столько, чтобы перестать задыхаться. Марта чувствовала, как холод отеля забирается под мокрую одежду, и поёжилась, но не остановилась. Безопасность здесь была временной, как всегда. Но хотя бы несколько минут было в их руках. На кухне они нашли две бутылки шампанского, крекеры, оливки, свечи и бумажные стаканчики. Ян выкладывал находки на стол одну за другой. Марта стояла у двери, держа нож у бедра, и смотрела, как он кладёт свечи в отдельный карман, чтобы не сломались. — Ты правда стараешься, — подметила она. Он поднял голову. Шутка уже осела на языке, это было видно по его уголку губ, но Ян сдержал её и молча застегнул боковой карман рюкзака. Марта задержалась у дверного проёма кухни, прислушиваясь к холлу: за стойкой всё ещё били в стекло, но глухо, далеко, без новой трещины в двери. У них было несколько минут, не больше. Она провела лучом фонарика по плитке, по нижним шкафам, по опрокинутому подносу у стены и заметила узкую служебную дверь за стеллажом с коробками. Дверь была приоткрыта, в щели темнела подсобка. — Проверь еду. Я всё же загляну туда, — предупредила Марта. Ян молча поднял фонарик выше, освещая ей проход, пока она протискивалась мимо стеллажа. В подсобке было тесно: вёдра, старый генераторный щиток на стене, мешки с чем-то отсыревшим, свёрнутые скатерти на полках и пластиковые канистры в углу. Марта присела, постучала костяшками по первой — пусто. Вторая тоже отозвалась лёгким полым звуком. Третья оказалась тяжёлой. Она ухватила её обеими руками за ручку, потянула на себя, и канистра нехотя съехала по полу, оставив тёмную полосу в пыли. — Нашла, — сказала она, поднимая её с усилием. Ян как раз закончил с рюкзаком. Он обернулся, увидел канистру в её руках и на секунду перестал улыбаться, но быстро смягчил взгляд. — Для романтической атмосферы? — Для генератора, на всякий случай. Он кивнул, перехватил рюкзак и взял канистру из её рук. — Тогда у нас теперь всё по-взрослому, — сказал он, поправляя лямку на плече. — Ужин, свечи и горючее. Марта посмотрела на его мокрую куртку, на ссадину на подбородке, которую она раньше не заметила, на пальцы, крепко обхватившие ручку канистры. Она не ответила, только покачала головой и направилась к выходу из кухни. Дальше к театру они добирались перебежками: от подъезда к арке, от перевёрнутой машины к витрине, от темнеющей ниши к служебному входу. Ян шёл первым, останавливался у каждого поворота и вытягивал руку назад, чтобы Марта не высунулась раньше времени. Иногда они замирали плечом к плечу, пока мёртвые проходили мимо, дыша рвано, с горловым посвистом. У одного горел только один глаз, второй вытек и засох чёрной полосой на щеке. Другой полз по мостовой на переломанных ногах, но руками работал так быстро, что Марта едва не вскрикнула. Ян коснулся её локтя: молчи, вижу. У входа в узкий проход между домами он остановился так резко, что она врезалась ему в спину. В пяти шагах заражённый стоял лицом к стене и бился о неё лбом. Глаза светились жёлтым отражением в мокром кирпиче. Стук, пауза, стук. Ян медленно потянул Марту назад. Её ботинок задел осколок стекла. Тихий звон. Заражённый перестал биться о стену, прислонённый лбом к стене. Пауза. Марта и Ян затаили дыхание. Вдруг голова мёртвого с хрустом повернулась в их сторону. — Беги, — выдохнул Ян. Они сорвались с места. Мёртвый бросился за ними, врезался плечом в стену, оттолкнулся и набрал скорость. Ян втянул Марту в проход между домами, её плечо ударилось о кирпич, канистра стукнула о бедро, роза качнулась у него под мышкой. Они вылетели во дворик, заставленный баками и перевёрнутыми столиками. Ян на ходу пнул бак, тот покатился поперёк двора; заражённый налетел на него, споткнулся, почти упал, но тут же поднялся. На короткой улице с закрытыми лавками Ян сорвал со стены металлическую вывеску бара и швырнул назад. Раздался грохот. Вывеска ударила мёртвого по груди, сбила с шага. На одну секунду улица между ними стала пустой. Ян втолкнул Марту в тёмную нишу между двумя дверями и встал перед ней, закрывая собой. Её спина упёрлась в холодную стену. Его ладонь легла на камень у её плеча, вторая удержала её за талию, чтобы она не сдвинулась и не задела дверь. Между ними почти не осталось воздуха. Он медленно поднял палец к губам, жестом показывая что нужно быть тише. Мокрые шаги приблизились. Заражённый прошёл мимо так близко, что Марта увидела через плечо Яна грязную ткань куртки и чёрные ногти, скребущие по стене. Он остановился, втягивая воздух, и издал тонкий чужой звук, похожий на сломанную попытку произнести слово. Марта вцепилась в рукав Яна. Где-то дальше звякнула вывеска. Мёртвый сорвался туда и исчез в дождливой темноте. Они ещё несколько секунд стояли неподвижно. Ян первым расслабил плечи. Ладонь у её талии разжалась, но осталась на месте. Он склонил голову и упёрся лбом в стену рядом с её волосами. Камень тихо принял его вес. Ян протяжно выдохнул с хриплой усталостью, и этот выдох прошёл по Марте теплом. — Ставлю минус ночной Праге. Раньше было уютнее. Она нервно хмыкнула.

***

Старый театр стоял у тёмной улицы, огромный, почерневший от дождя. Над входом мигала часть вывески. Слабый свет просачивался из щели под боковой дверью и дрожал на мокром камне. Ян остановился перед зданием, прислушиваясь к звукам, ладонь легла на ручку. Марта стояла справа, сжимая канистру обеими руками. — Генератор работает, — подтвердил он. Марта посмотрела на чёрные окна. Театр стоял перед ними огромной пастью, которая пока не решалась раскрыться. — Или это ловушка. — В этом городе выбор между ловушкой и не ловушкой давно стал вопросом настроения этого мира. Он повернулся к ней, увидел побелевшие пальцы на ручке канистры и чуть смягчился. — Я пойду первым. — Хорошо. — Ты не отпускай канистру. — И тебя? Улыбка стала тонкой, даже с долей грусти. — Был бы очень рад. Они вошли через боковую дверь в узкое служебное фойе, где когда-то встречали запоздавших зрителей и провожали их к боковым лестницам. Ян открыл дверь медленно, придержал плечом и сначала заглянул внутрь. Луч фонарика прошёл по облупленной стене, по стойке билетёра с опрокинутой лампой, по бархатному канату, сорванному с латунной стойки, и остановился на полу. Там лежали тела: мужчина в форме охранника у самой двери, женщина в длинном пальто, прижавшая к себе пустую сумку, двое у гардероба — один сполз спиной по стене, второй лежал лицом вниз, вытянув руку к лестнице. Никто из них не двигался. Ян поднял ладонь, велев ей остаться у порога, и сделал два шага внутрь. Доска под ковровой дорожкой тихо скрипнула. Фойе ответило глухой пустотой: где-то внизу неровно гудел генератор, лампы под потолком мерцали желтовато и с паузами. Справа темнела гардеробная с раскрытыми ячейками и висящими на крючках чужими пальто; слева уходил коридор к служебным помещениям, заваленный программками, обрывками афиш и разбитым стеклом. Прямо перед ними поднималась широкая лестница на верхний ярус, с потемневшими перилами и грязной дорожкой посередине. На ступенях тоже были тела: один человек сидел боком, уронив голову на плечо, другой лежал поперёк прохода, и Ян молча переступил через него, прежде чем обернуться к Марте. — Идём, — прошептал он. Марта кивнула и вошла следом, держа канистру обеими руками. Роза была прижата у Яна под мышкой, рюкзак висел на одном плече, пистолет он уже держал ближе к груди, не пряча. Они поднимались медленно, ступень за ступенью, стараясь не задевать тела и не смотреть на лица. В одном месте Марта всё-таки посмотрела: у женщины на площадке между этажами были аккуратно накрашены губы, а рядом на полу валялась театральная программка, размокшая и прилипшая к мрамору. Верхнее фойе оказалось шире и темнее. Здесь стояли низкие диваны с порванной обивкой, круглый столик с бокалами, зеркало в тяжёлой раме, треснувшее от угла до угла. На стенах висели портреты актёров. У двойных дверей в зрительный зал лежала целая куча тел, будто люди когда-то пытались выйти разом и застряли в проходе: локти, пальцы, смятые воротники, каблук, зацепившийся за ковровую дорожку. Ян остановился перед ними, сжал челюсть и только потом осторожно протянул руку к латунной ручке. Он толкнул дверь плечом. Та поддалась не сразу; Ян нажал сильнее, и створка открылась с длинным, деревянным стоном. Зал раскрылся перед ними сверху, с уровня последнего ряда: огромный, уходящий вниз ступенями, с рядами сломанных бархатных сидений, ложами по бокам и сценой далеко внизу, где тяжёлые занавеси свисали чёрно-красными складками. Кресла спускались к партеру ярусами: первый ряд у самой сцены, второй чуть выше, третий ещё выше, и так до самого прохода, где стояли Марта и Ян. Многие сиденья были вывернуты, продавлены, местами порваны до деревянных рёбер. На ступенях между рядами валялись программки, маски, чьи-то пальто. В некоторых креслах сидели неподвижные тела с лицами, которые уже ничего не выражали. Одна женщина в вечернем платье всё ещё держала сумочку на коленях. Мужчина рядом с ней сидел, запрокинув голову, рот открыт, словно не успел сказать свою последнюю реплику. В тусклом свете всё это было похоже не на зал, а на мёртвую публику, которая терпеливо ждала, когда кто-нибудь снова выйдет на сцену. Марта отвела взгляд первой и увидела, как Ян стоит перед ней и смотрит на каждого сидящего в кресле. — Не смотри на них, — тихо сказала она, нахмурившись. Ян ещё секунду задержался на рядах из упрямого желания выдержать то, от чего она отвернулась. Потом перевёл взгляд вниз, туда, где между креслами уходил к сцене узкий проход. — Публика так себе, — сказал он, поведя плечом. — Зато никто не шуршит фантиками. — Ян. — Что? — он с улыбкой глянул через плечо на Марту. — Не делай такой вид, будто всё тебя здесь устраивает и не вгоняет в жуть. Он поправил розу под мышкой, потом осторожно поставил ногу на первую ступень между рядами и проверил, не скрипнет ли дерево. Скрипнуло. Ян замер, прислушался к залу. Тишина. — Марта, я просто выбираю, на что смотреть, — он кивнул на тела. — На них или на тебя с канистрой и выражением лица, будто ты уже пишешь мне плохой отзыв. Она закатила глаза, но улыбка всё же проявилась. — Отзыв будет ужасный, имей в виду. — Справедливо. Локация спорная. Они начали спускаться. Ян шёл первым, освещая фонариком ступени, Марта двигалась следом, держа канистру обеими руками и стараясь не задеть коленом спинки кресел. По обе стороны сидели тела: кто-то сполз набок, кто-то остался прямо, с руками на подлокотниках, будто всё ещё ждал начала спектакля. На одной ступени валялась театральная маска, треснувшая пополам. — Если уж устраивать праздник в мире похорон, — сказал Ян шёпотом, двигаясь вниз, — то хотя бы с красивым видом. Марта посмотрела на его спину и выгнула бровь. — Красивое — это вид на трупы, — нехотя кивнула она, подтверждая сама себе. — У тебя отвратительное чувство романтики, Ян. — Зато тематическое. У самого партера проход стал уже. Им пришлось обойти опрокинутое кресло и тело в тёмном костюме, лежавшее поперёк ступеней. Ян сначала переступил сам, потом обернулся и забрал у Марты канистру, чтобы она могла пройти, не задевая мертвеца ботинком. Она хотела сказать, что справится, но промолчала: тело лежало слишком близко, с открытой ладонью, будто всё ещё просило помочь. Ян дождался, пока она спустится, и кивнул на сцену. — Почти пришли. У края сцены Ян поставил розу на доски, затем поднялся первым, протянул ей руку. Марта поднялась осторожно; он помог ей поставить ногу на край сцены, подождал, пока она выпрямится, и только потом отпустил. Теперь зал поднимался за их спинами тёмной стеной: ряды, ложи, неподвижные тела, провалы дверей. Ян огляделся, поставил канистру, потом заметил боковой проход за кулисы — узкую щель между занавесом и деревянной стенкой декорации. — Подожди здесь, — сказал он. — Поищу нам что-нибудь похожее на стол. — В театре? Ответа не последовало. Он отодвинул край занавеса, заглянул внутрь, посветил фонариком по полу и только потом исчез за кулисами. Марта осталась у края сцены, нож всё ещё в руке, и слушала, как он двигается за декорациями: скрип досок, глухой удар, его тихое «чёрт». Через минуту Ян вернулся, волоча маленький шаткий стол. Стол цеплялся ножками за доски, но он тащил его упрямо, всем телом. Марта наблюдала за этой картиной и прикрыла рот рукой, чтобы не издать громкую усмешку. Он поставил стол на середину сцены, поправил ножку, чтобы тот не качался, и начал накрывать: свечи, шампанское, крекеры, оливки, бумажные стаканчики. Розу взял с края сцены и поставил рядом, чуть в стороне, словно это был ресторанный букет. Марта смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то невыносимое. Он не спасал мир, не находил лекарство, не открывал дверь в безопасное место, он… Он ставил кривой стол посреди мёртвого театра и пытался сделать так, чтобы ей было не страшно хотя бы несколько минут. Иногда любовь после конца света выглядела именно так: мокрая куртка, рюкзак с крекерами, бумажные стаканчики и мужчина, который делает вид, что всё остальное в мире — не имеет значения. Ян подошёл к ней, остановился рядом. — Ну? — спросила она с улыбкой. — Доволен собой? Ян посмотрел на неё: мокрая прядь прилипла к щеке, губы ещё держали полуулыбку, но взгляд время от времени срывался к тёмным рядам. Марта пыталась остаться здесь, у стола, у розы, рядом с ним, однако страх всё равно сидел под рёбрами холодным осколком. Он притихал, позволяя ей на несколько секунд поверить, что этот круг от свечечного света может стать маленьким островом посреди утонувшего мира. — Немного, — довольно отозвался Ян. — Немного? Он кивнул на стол. Марта снова оглядела стол среди фонового мёртвого бархата, пыли и пустых кресел — всё это выглядело нелепо, но почему-то внутри в ней зарождалось тепло, которое ранее она не ощущала. — Я старался. Между прочим, это лучшее место, которое я нашёл за последние полгода. Марта оглянулась, посмотрела на Яна и хмыкнула. — Здесь проблемы с публикой. — Согласен, но это лучшее, что было. Марта, улыбнувшись, покачала головой. Ян стоял рядом и наблюдал за тем, как на её лице появляются те самые морщинки, когда она ещё надеялась во что-то светлое. Как улыбалась, даже иногда смеялась. Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние, и чуть наклонился к ней. — Ты всё ещё можешь сказать, что свидание отвратительное, — тихо сказал он и убрал мокрую прядь с её щеки, коснувшись кожи. — Я выдержу. Наверное. Марта подняла на него глаза. Театр за его спиной был чёрным провалом, застывшей пастью, набитой мёртвой публикой, но Ян стоял так близко, что на секунду заслонил собой весь зал. Страх на мгновение исчез, уступив место чему-то тёплому и невозможному. Ей было приятно. До злости приятно. — Оно не отвратительное, — проговорила она. Ян чуть приподнял брови. — Очень приятное заявление. — Не зазнавайся. — Поздно. Она хотела ответить колко, но он взял её за руку, переплёл пальцы с её пальцами и потянул к столу. Марта позволила. На секунду задержала взгляд на их руках. Это движение оказалось страннее любого ужаса: не бег, не кровь, не дверь, которую надо держать плечом, а обычная человеческая близость. Мужчина берёт её за руку и ведёт ужинать. В театре, где вместо зрителей сидят трупы. — Ты хотя бы честно пытался, — сказала она тише. Ян отодвинул для неё старый стул, проверил спинку рукой, потом поставил ногу на нижнюю перекладину, чтобы тот не шатался. Стул скрипнул под Мартой так жалобно, что она сразу замерла и посмотрела в зал. Ян тоже поднял голову. Несколько секунд они слушали: гул генератора внизу, редкие капли где-то за кулисами, тяжёлую тишину рядов, где каждое мёртвое тело могло оказаться не телом, а вполне обычным зомби. Ничего не шевельнулось. Ян наклонился к самому её уху и шепнул: — Атмосфера. Марта от испуга дёрнулась. Колено ударилось о ножку стола, а Ян, явно не ожидавший такого эффекта от одного слова, тоже шарахнулся назад и едва не задел локтем бутылку шампанского. Несколько секунд они оба смотрели друг на друга: Марта — с распахнутыми глазами и рукой на груди, Ян — с виноватым лицом и сдержанным смехом. — Ян, твою ж за ногу, — прошипела она. — Ты решил меня добить? Он осторожно придержал бутылку, которая всё ещё покачивалась у края стола, и поднял вторую руку, сдаваясь. — Я хотел лишь добавить настроения. — Ты добавил мне микроинфаркт! Ян посмотрел на её лицо, на стул, на бутылку, потом на зал. — Зато теперь точно не скучно. Марта посмотрела на него с попыткой злиться, но злость не удержалась. Губы сами предательски распылись в улыбке. Она закрыла рот ладонью, чтобы смех не вырвался громче, и на секунду согнулась над столом, давясь тихим смешком от нелепости происходящего. — Я тебя ненавижу, — выдала она не убедительно. Ян наклонил голову, прислушался к интонации, и улыбнулся краешком губ. — Нет. — Что «нет»? — Не ненавидишь. Он сказал это спокойно, смотря прямо на неё, и Марта почему-то не нашла, что ответить. Раньше она бы отмахнулась, бросила что-нибудь резкое, ткнула его в плечо или закатила глаза. Раньше между ними всё было проще: он — человек рядом, вынужденный союзник, пара рук, голос в темноте, который не даёт сойти с ума; его шаги за спиной. Этого хватало. Этого было даже много для мира, где любое «рядом» могло закончиться криком и смертью. Но сейчас, среди свечей, трупов и бумажных стаканчиков, внутри будто провернулась старая, заржавевшая шестерёнка, и Марта вдруг увидела то, на чём раньше не задерживалась. Ян сел напротив, стул подвинул ближе к столу, оставляя между ними только свет от свечи. Он взял бутылку, налил шампанское в её стаканчик, и Марта поймала себя на том, что задержала взгляд на его руках: на пальцы, уверенно обхватившие горлышко, на костяшки, на то, как он двигается, словно вся сцена, мёртвый зал и эта ночь за стенами не имеют над ним полной власти. Потом её взгляд поднялся выше: к губам, к глазам, к влажным волосам у виска. Под ухом, на шее, оказалась маленькая родинка. Марта никогда раньше её не замечала. Хотя сколько раз они сидели рядом в темноте? Сколько раз делили последнюю воду, спали в одной комнате, молчали плечом к плечу, пока за дверью ходили мёртвые? Она знала, как Ян держит оружие, как ругается сквозь зубы, как проверяет углы перед входом. Но не знала про эту родинку. Даже смешно. От этого стало неловко до жара под кожей. Марта опустила взгляд на свои руки. Ногти в грязи, пальцы исцарапаны, рукав куртки тёмный от пыли и чужой крови, волосы после дождя, наверняка, лежат тяжёлыми мокрыми прядями, неприятными на ощупь. Она вдруг остро подумала о волосах, о лице, о пятнах на одежде и даже рассердилась на себя. Господи, вокруг мёртвый театр, в креслах сидят тела, а у сцены стоит канистра керосина. Какая разница, как она выглядит? Но разница почему-то появилась. Не для зала, не для мира, даже не для себя. Для него. Ян пододвинул к ней стаканчик с шампанским и задержал пальцы на краю стола. — Всё хорошо? — спросил он. Марта подняла глаза. Он смотрел на неё внимательно, так, словно давно ждал момента, когда она наконец заметит не только опасность вокруг, но и его самого. Марта начинает расцветать только сейчас, а Ян расцвёл уже давно. Это чувство жило в нём намного раньше: когда он отдавал ей свою сухую куртку и говорил, что ему не холодно; когда уступал ей место; когда шутил громче, если видел, что она начинает проваливаться в молчание и в тоску. Он просто не называл это вслух. Не лез и не требовал взаимного ответа. Видел, что для неё он лишь напарник, необходимость, единственный выживший рядом, и не пытался превращать это во что-то, к чему она не была готова. — Да, — мягко сказала Марта. — Просто… всё странно. — Странно — это мягко сказано, согласись. Она чуть улыбнулась, посмотрела на него поверх своего стаканчика. Свечи ложились ему на лицо неровным светом, делали взгляд темнее, мягче. Она всё ещё слышала гул генератора, далёкие звуки за стенами, тяжёлую тишину зала, но тревога больше не занимала всё пространство внутри, осталось лишь тёплое и приятное ощущение, которое она давно выкинула как ненужное. Он поднял свой стаканчик. — За праздник в мире похорон. Марта кивнула, тихо стукнула своим стаканчиком о его. Минуты протекали незаметно, превращались в тягучий и наполненный разговорами час. Сначала они говорили о пустяках: о шампанском, которое было ужасным, но держалось с достоинством. О бумажных стаканчиках как вершине европейской романтики. О том, что Ян, по правилам приличия, должен был привести её в театр в костюме, а она прийти не с ножом, а с маленькой сумочкой, в которой лежит помада, билет и какая-нибудь бессмысленная женская мелочь из прежней жизни. Марта слушала его и всё время ловила новые детали: как он опирается локтем на стол, как улыбается; как голос становится ниже, когда он перестаёт играть. Потом разговор сам стал тише. Ян покрутил стаканчик в пальцах. — До всего этого я работал звукорежиссёром. Марта подняла глаза. Ей вдруг стало важно представить его там: за пультом, в наушниках, среди проводов и голосов, в мире, где люди могли злиться из-за сорванной репетиции и не знать, какое это счастье. — Правда? — Угу. Театры, клубы, иногда свадьбы, — он немного сморщился от воспоминания. — Свадьбы я ненавидел. — Почему? — Потому что на свадьбах пьянки чаще приводили к дракам, особенно если неправильно понять запрос «что-нибудь весёлое, но не слишком». В клубах такого не было. Марта тихо рассмеялась. Ян смотрел на неё с таким тихим удовольствием, что Марте снова пришлось опустить взгляд. Смущение оказалось странным чувством, почти забытым для неё. — А ты? — спросил он мягче. Марта провела пальцем по краю стаканчика. — Хотела стать архитектором. — Домов? — Да, — сказала она после паузы. — Красивые. Прочные. Не эти стеклянные коробки, где всё для пафоса, а уютные, красивые, удобные. Ян замолчал. Марта тоже. Генератор гудел где-то внизу, снаружи иногда раздавался далёкий вой. До сцены он доходил приглушённым эхом. — Ты бы построила хороший дом, — произнёс Ян. Марта сглотнула. — Ты не знаешь. — Знаю. — Откуда? Он мягко усмехнулся. — Ты даже баррикады строишь так, будто у них должен быть фундамент. Она посмотрела на него и впервые не захотела прятаться за колкостью. Только покачала головой, почти с нежностью. — Ты давно это заметил? — Я много чего заметил. Марта замерла. — Например? Ян отвёл взгляд к розе, потом снова к ней. — Что ты всегда садишься лицом к двери. Что, когда боишься, начинаешь злиться на предметы. Что делишь еду ровно пополам, даже если думаешь, что я не вижу. Что ты никогда не берёшь последнюю воду, если я не сделаю вид, что уже пил. Что ты смотришь на пустые здания так, будто всё ещё можешь понять, как их спасти. Марта не ответила сразу. Ей стало тесно в груди. Он видел. Всё это время видел. Не требовал, не давил, просто собирал её по мелочам, пока она считала его только голосом рядом и парой надёжных рук. — А я только сегодня заметила у тебя родинку под ухом, — сказала она тихо. Ян замер. Потом медленно улыбнулся, и в этой улыбке было столько довольного, что Марта тут же пожалела о признании. — Вот как. — Не зазнавайся. — Уже поздно. — Ян. — Молчу. Марта смотрела на свои руки и чувствовала, как внутри медленно, словно просыпаясь, ворочается что-то давно забытое. Не просто смущение — глубже. Она спросила себя — без слов, даже без чёткой формулировки — неужели это всё настоящее? Не игра, не вынужденная близость двух последних людей, не инстинкт, который цепляется за тепло, потому что завтра его может не быть. А что-то, что росло задолго до этого вечера, задолго до театра, до цветочного магазина, до карты на полу. Может быть, ещё тогда, когда он впервые не сказал ей «ты слышишь то, чего нет», а просто придвинул кружку с остывшим кофе. Она подняла глаза. Ян не отводил взгляда. Он смотрел на неё так, словно давно всё для себя решил и теперь просто ждал, когда она догонит. В его молчании было спокойное, уверенное знание. Ей захотелось спросить: «Когда? Когда ты понял? Почему молчал? Почему не сказал раньше?» Но ответы уже лежали между ними, и задавать вопросы было не нужно. Он молчал, потому что не хотел напугать. Потому что знал: сначала им надо было выжить, а уже потом — жить. Потому что ждал, пока она сама увидит то, что он видел с самого начала. Тишина длилась, но не давила. Она была похожа на необходимую паузу между двумя частями одной фразы, полную смысла. Марта вдруг поняла, что улыбается куда-то в стол, в свечу, в собственные пальцы. Улыбается глупо, беспомощно, совершенно не так, как улыбалась последние несколько месяцев. Тогда улыбка была оружием, защитой, способом не сойти с ума. Сейчас она была просто улыбкой. Его лицо не изменилось, но тень на скулах стала мягче, а пальцы, до того неподвижно лежавшие на краю стола, чуть шевельнулись. Ян встал со стола, сделал шаг к ней и протянул руку. — Танец? Марта посмотрела сначала на руку, потом на него. — Сейчас? — Именно сейчас. — Здесь? — Лучше места нам всё равно не выдадут. Она оглянулась на зал. Тёмные ряды поднимались над сценой, неподвижные лица терялись в полумраке, мёртвая публика молчала с пугающим терпением. Романтика посреди похорон. Безумие, если смотреть честно. Но Ян стоял перед ней с протянутой рукой, уверенный, обаятельный до наглости, и отказываться вдруг стало глупее, чем согласиться. — Я не умею танцевать, — неуверенно сказала она, но уже вложила ладонь в его. — Отлично. Значит, мне будет легче произвести впечатление. — Самоуверенности тебе не занимать… Он сжал её пальцы и осторожно повёл, а вторую руку положил ей на талию. Марта сначала напряглась: плечи поднялись, взгляд снова метнулся к проходам. Ян сделал шаг медленнее, дал ей привыкнуть к себе, к теплу ладони, к расстоянию, которого почти не осталось. — У тебя такой вид, будто ждёшь нападения, — подметил он. — Я жду нападения от всего. — Даже от меня? Марта посмотрела на него. Раньше ответ был бы лёгким: Да. От тебя особенно. От твоих глупых идей. От твоих шуток. От твоего умения появляться рядом, когда я почти разваливаюсь. Но теперь слова изменились где-то на пути к языку. — От тебя уже не знаю, чего ждать, — сказала она. Ян мягко улыбнулся. — Это звучит перспективно. — Не порть. — Не буду. Он шагнул назад, увлекая её за собой. Она сбилась, наступила ему на ботинок и сразу дёрнулась. — Прости, — виновато обронила она. — Ничего страшного. Я пережил конец света, переживу и твою попытку лишить меня пальцев. Марта рассмеялась тише, чем раньше, почти ему в грудь. Ян плавно крутанул её, придерживая крепче. Она всё равно вернулась к нему неловко и ударилась плечом о его плечо. Он поймал её за талию, притянул ближе, и на несколько секунд они остановились. Слишком близко для напарников. Слишком спокойно для людей, которым надо бояться. Марта подняла голову. Ян смотрел на неё без привычной шутки, и теперь она ясно поняла: он давно стоит у этой черты. Просто ждал, пока она сама подойдёт с другой стороны. Эта мысль не испугала её. Удивила — да. Смутила так, что захотелось спрятать лицо. Но не испугала. Смех пришёл первым, спасая их обоих. Марта уткнулась лбом ему в плечо и тихо рассмеялась, уже не закрывая рот ладонью. Ян облегчённо выдохнул ей в волосы и тоже засмеялся. Звук поднялся под потолок, коснулся пустых лож и растворился в темноте. Перед ними зиял зал со сломанными бархатными сиденьями, за стенами темнела последняя Европа, а в маленьком круге света от свети два человека пытались устроить праздник там, где мир давно шёл похоронной процессией. Марта осталась лбом у его плеча. Под тканью куртки Ян дышал быстро, неровно, живо. — Ты пахнешь керосином, — с улыбкой пробормотала она. — А ты шампанским и недоверием. Она улыбнулась у его плеча. Ян не торопил её отстраниться. Ладонь на Талии Марты чуть сжалась, разжалась. Большой палец мягко обводил круги потому, что наконец мог. Где-то за кулисами раздался глухой удар. Они оба замерли. Рука Яна на её талии мгновенно стала жёстче. — Скажи, что это трубы, — прошептала Марта. Ян прислушался. Взгляд ушёл за её плечо, к чёрному провалу кулис. Ещё один удар. Тише. Потом тишина. — Это трубы. Марта смотрела ему в глаза. — Врёшь? — Очень старательно. Он отпустил её талию, но перед тем как отойти, коротко коснулся её локтя, означавшее: держись за мной. И она держалась рядом всем телом, которое вдруг стало слишком чувствительным ко всему, что он делал. Они ушли со сцены через боковой проход и поднялись на второй этаж. Ян двигался первым, пальцы лежали у внутреннего кармана. Марта шла следом с ножом, но мысли её были не только об опасности. Она замечала, как он иногда оборачивается вполоборота, и его плечо почти касалось её груди. Как в узком месте, протискиваясь между стеной и опрокинутой декорацией, он выставил руку назад, и его ладонь на секунду легла ей на бедро, просто проверяя, что она рядом. Она ничего не сказала. Но кожа под джинсами ещё несколько секунд помнила это прикосновение. Марта стала замечать такие отклики от тела и даже стала ожидать следующего прикосновения. Любого. Будь то случайное или намеренное. Коридоры были узкими, стены облупились, на них висели пожелтевшие фотографии актёров. В полумраке лица на снимках казались живыми, словно они следили за проходящими с тем же молчаливым любопытством, с каким мёртвый зал смотрел на их танец. Один раз Ян остановился так резко, что она опять почти врезалась ему в спину. Он не обернулся, только поднял ладонь — стой, — и замер, прислушиваясь. В тишине что-то скрипнуло и смолкло. Тогда его рука снова нашла её, на этот раз пальцы скользнули от локтя вниз, по запястью, едва ощутимо, как случайное касание в темноте. Марта вздрогнула. Они двинулись дальше. Она задела плечом вешалку с костюмами, и несколько платьев качнулись в темноте. Одно платье соскользнуло с плечиков и упало на пол мягкой бесформенной лужей. Марта переступила через него, не глядя вниз. Гримёрку они нашли случайно. Маленькая комната с треснутыми зеркалами, коробками масок, пыльным диваном и костюмами у стены. Ян вошёл первым, проверил угол за ширмой, потом кивнул Марте. Она шагнула внутрь, и он, пропуская её, придержал дверь плечом, а свободной рукой едва коснулся её поясницы, подталкивая в безопасное пространство. Казалось бы, совсем не обязательно, она могла пройти и сама. Но он сделал это, и её спина отозвалась теплом, разлившимся от места прикосновения вверх, к лопаткам, к шее, к затылку. Она не обернулась. Только чуть замедлила шаг, позволяя этому теплу задержаться. А Ян всё понимал. Она поставила розу на гримировальный столик, рядом со старой пудрой и засохшей помадой. Горшок выглядел странно уместно: живой цветок среди мёртвого грима. Ян запер дверь, пододвинул к ней шкаф, проверил ручку и только после этого выдохнул. Потом увидел на столе бутафорскую корону, взял её двумя пальцами и надел на голову. — Что ты делаешь? — Возвращаю монархию. Корона сидела криво. Один облезлый зубец торчал в сторону. Марта подошла, сняла её с Яна и надела себе. — Тогда я королева. Ян посмотрел на неё. Сначала хотел пошутить, но не стал. Взгляд прошёл по её лицу: усталые глаза, мокрые волосы, пыль на щеке, корона, съехавшая на лоб. — Я всегда подозревал. — Что? — Что тебе идёт власть. Она улыбнулась. Ян протянул руку и поправил корону, затем не осознавая, коснулся её виска. Задержался. Марта подняла глаза. Ян такого ранее не делал, не позволял (или она не замечала). Марта отошла к гримировальному столику и остановилась перед треснутым зеркалом. Корона сидела криво. Она поправила её двумя пальцами, нахмурилась и чуть наклонила голову, разглядывая отражение. Фонарик лежал сбоку, свет ложился прямым светом: на щёку, губы, волосы, выбившиеся из-под короны. В зеркале Марта казалась человеком, который дошёл до края мира и всё ещё стоит. Ян оставался на месте, наблюдая за ней, плечом к шкафу. Потом выпрямился. Марта увидела это в отражении и замерла. Он смотрел на неё без улыбки. Взгляд скользнул от короны к лицу, задержался на губах, потом поднялся к глазам в зеркале. — Что? Смешно выгляжу? — спросила она и потянулась снять корону. Ян сделал шаг. — Нет. Ответ вышел слишком быстрым. — Тогда почему ты так смотришь? Он сделал ещё шаг. Доска под ботинком скрипнула. В зеркале он становился рядом за её спиной. — Потому что ты сейчас красивая. Марта замерла с рукой у короны и недоверчиво глянула на себя в отражение. Потом встретилась с его внимательным взглядом. Смутилась. — С этой штукой на голове? — Особенно с этой штукой. — Ты должен был пошутить. — Хотел. — И? Он слегка улыбнулся, но улыбка тут же пропала. — Не получилось, — тихо сказал он. Повисла тишина. Марта опустила руку от короны, пальцы легли на край столика. Она чувствовала его за спиной всем телом: дыхание рядом с волосами, тень в зеркале, взгляд, от которого хотелось отвернуться и остаться. Она видела его глаза, почти чёрные в полумраке. И то, что в них было, она раньше не позволяла себе замечать. Голод. Не тот, что у мёртвых за дверью. Другой. Мужской. И он был направлен на неё. Не в первый раз. Он смотрел так неделями. Месяцами. Сдерживался. Прятал. Заворачивал в шутки, в заботу, в молчание. И теперь всё это стояло у него в глазах, подступив к самому краю, и держалось только на одном: на её «да». Ян не двигался. Его пальцы сжались в кулак у бедра и медленно разжались. Он ждал. Но сейчас ожидание стоило ему всего: она видела это по тому, как тяжело вздымалась его грудь, как желваки ходили под кожей, как он шумно выдохнул через нос, когда она случайно качнулась ближе. Если бы она сейчас отступила, он бы кивнул. Отошёл. И никогда не показал бы, чего ему это стоило. Но эта мысль не облегчала… она делала происходящее ещё острее. Марта почувствовала, как собственная кожа становится горячей от его близости. От того, что кто-то может хотеть её так сильно, так долго, так терпеливо. Она не знала, что с этим делать. Тело отзывалось раньше разума: пальцы дрожали на краю столика, в груди разливалось острое тепло, а внизу живота сжималось предчувствие, от которого перехватывало дыхание. Она не понимала этого желания. Не знала, как его принимать. Но отталкивать не хотелось. — Ян… — голос сорвался тише. Он коснулся её запястья, останавливая дрожь. Его пальцы были горячими, скользнули вниз, к её ладони, и каждое движение пробовало, узнавало. — Скажи, если не надо, — прошептал он с хрипотцой, которой она никогда у него не слышала. Голос Яна, который уже переступил через себя, но всё ещё держит дверь открытой. Марта медленно отвела взгляд от его руки и посмотрела на их отражения, на эту дурацкую корону, на его руку, в старых шрамах. На его лицо за плечом, такое близкое, что можно было сосчитать ресницы. Он смотрел с ожиданием. Долгим, как весь этот мёртвый и проклятый год. — А если надо?.. Ян выдохнул так, будто держал воздух в груди целую вечность. Его пальцы переплелись с её, сжали — но не сильно. Всё ещё боялся, что она передумает. Боялся, что он проснётся. Он повернул её к себе: ладонь скользнула от запястья к пальцам, вторая легла на талию, пальцы чуть сжались, притягивая ближе. Она сделала полшага сама и этого хватило. — Тогда я тебя поцелую, — сдержано предупредил он. В этом предупреждении было столько сдерживаемой силы, что у Марты подкосились колени от того, как тело отозвалось на эту силу. Она могла отступить, оставил всего секунду, где ещё можно было вернуть шутки обратно. Марта не отступила. Пальцы сжались на его куртке. — Ну так поцелуй. Его губы удовлетворённо дрогнули и он наклонился. Он целовал её так, будто пробовал на вкус их общее безумие — эту ночь, этот театр, эту смерть за дверью. Ладонь с талии поднялась выше, к лопаткам, прижимая ближе. Марта сдавленно выдохнула ему в губы, свободная рука скользнула вверх по его груди, к шее, и пальцы запутались в мокрых волосах. Она сама делала это впервые, осознанно, не прячась. Тело вело её, и она перестала сопротивляться. Она ощущала его частое, горячее дыхание, его сдерживаемую дрожь. Этот мужчина, который закрывал её собой от смерти, дрожал сейчас в её руках, и это было самым откровенным из всего, что он мог ей дать. Она не знала, как принимать это желание. Но она знала, что не хочет его отпускать. Ян через силу, буквально на секунду отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, проверить, не передумала ли. И Марта сама подалась вперёд, вернув его губы на место. Молча. Требовательно. Он понял. И больше не спрашивал. Он снова накрыл её губы своими, но теперь в поцелуе не осталось осторожности. Только голод. Тот самый, что он прятал всё то грёбанное время, теперь он вырвался и заполнил собой всю гримёрку. Марта почувствовала, как его ладони скользят по её телу. Он стянул с неё футболку, и она осталась перед ним в одном старом хлопковом лифчике, который держался на честном слове. Ян отступил на полшага, просто глядя. — Ты… — он выдохнул, и в этом выдохе было больше слов, чем в любой поэме. Она хотела прикрыться, но он перехватил её руки, мягко, но настойчиво, и покачал головой. — Не закрывайся, ты прекрасна. Он опустился перед ней на колени прямо на пыльный пол гримёрки, среди масок и облупившейся краски. Его губы коснулись её живота, чуть выше пояса джинсов. Марта вздрогнула, вцепилась пальцами в его плечи. Он целовал её живот, рёбра, поднимался выше, а его руки тем временем медленно расстёгивали её джинсы, пуговицу за пуговицей, будто разворачивал подарок, который ждал целую вечность. — Я столько раз это представлял, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу над кромкой белья. — В хостеле. Ночью. Когда ты спала в двух метрах, а я не мог. Не мог подойти. Не мог сказать. Просто лежал и думал, как ты дышишь. Как ты пахнешь. Как бы ты звучала. Она зажмурилась. Его слова делали с ней что-то, чего она не понимала. Они проникали глубже прикосновений, заставляли всё внутри сжиматься в тугой, горячий узел. — Ян… — Ш-ш. Я только начал. Он стянул джинсы с её бёдер, она переступила, помогая, чувствуя себя неуклюжей и одновременно невероятно желанной. Его пальцы скользнули по её бёдрам, по кружеву старых трусиков, единственных, что уцелели в этом мире, и она услышала, как он тихо, почти болезненно выдохнул. — Ложись, — сказал он. Она опустилась на диван, и он склонился над ней. Его губы прошли по её шее, ключицам, спустились к груди. Он расстегнул лифчик, но двигались медленно, давая ей время принять. Его губы сомкнулись вокруг соска, и Марта ахнула. Ощущение было острым, почти невыносимым: его язык, его дыхание, лёгкий укус, от которого она выгнулась и вцепилась в его волосы. — Вот так, — шепнул он в её кожу. — Хочу слышать тебя. Здесь никого нет, кроме нас. Только ты и я. Его рука скользнула вниз, под резинку трусиков, и она замерла, только через пару секунд выдохнув, и его пальцы двинулись дальше. Медленно. Мучительно медленно. Он скользнул между половых губ, и она почувствовала, какая она до стыдного влажная, до невозможности. Но стыда не было. Было только его прикосновение и то, как он смотрел на неё, когда его палец скользнул внутрь. — Ты узкая, — прошептал он, и в его голосе было что-то среднее между болью и восторгом. — Я буду осторожен. Обещаю. Он добавил второй палец, растягивая её, подготавливая, и его большой палец попутно круговыми, тягучими движениями гладил клитор, от которых у неё подкосилось всё внутри. Марта закусила губу до боли, сдерживая стон, но он наклонился к её уху и выдохнул: — Не сдерживайся. Ты даже не представляешь, как я хочу это услышать. Я ждал. Так долго ждал. Каждую ночь. Каждый день. А теперь… Его пальцы двигались быстрее, глубже, а его низкий голос, хриплый, полный того самого желания, которое он так долго прятал, — обволакивал её, проникал под кожу, смешивался с ощущениями, пока она не перестала понимать, где заканчиваются слова и начинается удовольствие. — Теперь ты моя, — сладко прошептал он. Она застонала — не сдержалась. Её бёдра подались навстречу его пальцам, тело требовало большего, и он дал. Добавил темп, нажал сильнее на клитор, и Марта выгнулась дугой, сжимая его плечи до синяков. Оргазм накрыл её, такой острый, как удар тока. Она вскрикнула, и он поймал её крик губами, целуя глубоко, жадно, поглощая каждый звук. Когда она обмякла, тяжело дыша, он отстранился и посмотрел на неё. Его лицо было напряжённым, в глазах — тот самый голод, но под ним — нежность, которую он не пытался прятать. — Это было красиво, — сказал он. Она слабо улыбнулась. — У меня тушь потекла. — Плевать. Она тихо рассмеялась, счастливо, и в этот момент он стянул с неё трусики. Потом сдёрнул свои джинсы и остался перед ней обнажённый, возбуждённый до предела, и она снова замерла, глядя на него. На то, каким он был. На то, как сильно он её хотел. Он опустился на неё, опираясь на локти, и она почувствовала его вес. Его бёдра раздвинули её ноги, и он замер, давая ей последнюю секунду. — Если будет больно — скажи. Я остановлюсь. — Не вздумай. Он удивлённо хмыкнул и медленно вошёл. Она почувствовала, как он растягивает её, заполняет собой, и замерла, привыкая. Было немного больно, но боль была глухой, далёкой, почти неважной по сравнению с ощущением полноты. Он был внутри неё и это было правильнее всего, что она когда-либо делала. — Как ты… — он зажмурился, его голос сорвался. — Подожди. Дай мне секунду. Она замерла, чувствуя, как он дрожит. Его самообладание — то самое, которое он тренировал месяцами, сейчас держалось на волоске. Она провела ладонью по его щеке, и он открыл глаза. — Ты в порядке? — спросила она. — Я… — он коротко рассмеялся, почти вымученно. — Я пытаюсь не кончить через десять секунд. Это сложнее, чем зомби-апокалипсис. Она фыркнула, и этот неожиданный смех помог им обоим. Ян выдохнул, сосредоточился и начал двигаться. Сначала медленно. Длинные, глубокие толчки, от которых она чувствовала его всего — каждую вену, каждую мышцу. Он смотрел ей в глаза, не отрываясь, и она не могла отвести взгляд. Это было интимнее самого секса — то, как он смотрел. Будто она была всем. Будто она была всем его миром. — Ещё… Прошу, — прошептала она. Он ускорился. Его движения стали резче, глубже, и с каждым толчком внутри неё нарастало что-то новое, не такое острое, как первый оргазм, но более глубокое, более мощное. Она чувствовала, как оно поднимается откуда-то изнутри, разливается по телу, заполняет каждую клетку. — Ян… я… кажется… — Я знаю, — выдохнул он. — Я чувствую. Давай. Давай со мной. Он глубоко вошёл до конца, сильно, и веки её затрепетали. Второй оргазм накрыл её волной, более мощной, более долгой, и она застонала ему в шею, уже не сдерживаясь, не думая о мёртвых за дверью, о театре, о конце света. Только он. Только это. И тогда он кончил тоже. Она почувствовала, как его тело напряглось, как он замер на секунду, а потом с его губ сорвался гортанный стон, полный облегчения и муки одновременно. Он рухнул на неё, тяжело дыша, и она обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его сердце колотится где-то у её груди. Несколько минут они просто лежали — мокрые, обессиленные, счастливые. Где-то на улице скребли мёртвые. Где-то гудел генератор. Но здесь, в маленькой гримёрке, среди пыли и старых масок, было тихо. Позже они лежали на старом диване, укрытые театральным плащом, который Ян сдёрнул со спинки. В отражении они выглядели людьми из прежнего мира: уставшими, грязными, смешными, но всё ещё способными быть рядом. Марта лежала на боку, лицом к Яну, и рассматривала его так внимательно, будто пыталась запомнить сразу всё: линию носа, тень от ресниц, ссадину на подбородке, уголок губ, который дёргался перед каждой плохой шуткой. Она провела пальцем по его брови. Ян улыбнулся, не открывая глаз. — Что такое? — Проверяю, настоящий ли ты. Несколько минут они просто обессиленно лежали. Где-то за дверью скребли мёртвые, где-то гудел генератор. Но здесь, в маленькой гримёрке, среди пыли и старых масок, было приятно тихо. Ян долго молчал, гладя большим пальцем её плечо. Марта почти задремала, но почувствовала, как он стал тише внутри, будто его сознание отошло куда-то, куда она не могла дотянуться. Но она не стала спрашивать. Просто прижалась крепче, и через минуту он выдохнул, расслабляясь, возвращаясь к ней. Они лежали в обнимку на старом диване и мир за стенами гримёрки переставал существовать. Не было заражённых, бродящих во тьме. Не было пустого радиоэфира. Не было хостела с придвинутым к двери шкафом и кружкой остывшего кофе. Было его медленное дыхание, глубокое, убаюкивающее. Было хрупкое тепло, которое они создавали вместе, невозможное посреди мёртвого города. Марта закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать. Как его пальцы лениво чертят круги на её коже. Как её голова лежит в изгибе его плеча, словно это место всегда было для неё предназначено. Как их сердца бьются в разном ритме, но почему-то кажется, что в унисон. Она подумала: вот оно. То, ради чего стоило выжить. Обычная, тихая минута, когда можно лежать рядом с человеком, которого полюбила, и знать, что он здесь. Что он твой. Что весь остальной мир может катиться к чертям, а здесь, на пыльном диване, всё идёт правильно. За дверью что-то упало, покатилось, стихло. Они даже не вздрогнули. Звуки с той стороны больше не имели власти. Мёртвые могли ходить, скрестись, выть — это был другой мир, отделённый не только дверью, но и чем-то большим. Тем, что возникло между ними. Стеной из тепла. Куполом из тишины. Марта не знала, сколько времени прошло. Может, пять минут. Может, полчаса. Время потеряло смысл. Она просто лежала и наслаждалась им — его присутствием, его телом, его покоем. И он, кажется, делал то же самое. Его пальцы замерли на её плече, дыхание стало ровным, но он не спал. После они без спешки встали, стали одеваться, словно нехотя возвращаясь в реальность. Марта натянула футболку, застегнула джинсы, проверила нож на поясе. Ян застегнул рубашку, поправил куртку и взял фонарик. Луч прошёлся по гримировальному столику, по короне и на секунду замер на её лице. Он стоял к ней вполоборота, думая о своём, но она заметила его напряжение. Его плечи застыли, а пальцы сжались на корпусе фонарика. — В чём дело? — спросила она. Ян сначала выдохнул, потом натянул улыбку. — Ничего. Просто показалось. — Ян. — Всё в порядке, просто дурное предчувствие, — он подошёл и коснулся её локтя. — Не переживай. Идём. Наш столик ещё ждёт. Она хотела настоять, но он уже открыл дверь и выглянул в коридор. Марта пошла за ним, чувствуя смутную тревогу, которую не получалось ухватить. Что-то было не так. Они вернулись к сцене. Столик стоял на месте, свечи догорели почти до основания, бутылка шампанского блестела в тусклом свете, бумажные стаканчики валялись на боку. Роза продолжала стоять на столе. Вокруг зияли ряды сломанных сидений, и в этой пустоте их маленький праздник выглядел уже трогательно, но не менее жутко. А потом раздался глухой стук. Они замерли. Ян поднял ладонь, и Марта застыла с ножом у бедра. Второй стук — громче первого. Третий — такой силы, что задрожала дверь в дальнем конце зала. Грохот пришёл из регистрационного пункта. Того самого, через который они вошли. Металл скрежетнул, дерево треснуло, и с диким, многоголосым воем мёртвые прорвались в фойе. — Да твою ж мать, — со злостью выдохнул Ян. Но бежать было некуда. Снизу, из служебных проходов, тоже слышался топот. Они оказались зажатыми в зале, как в ловушке. Марта выхватила нож. Ян схватил пистолет. — Держись за мной, — сказал он и двинулся глубже к сцене. Они поднялись на несколько ступеней, чтобы встретить первую волну. Мёртвые добежали до главной двери, и та затряслась под их ударами. Бух. Бух. Бух. Доски трещали по швам, петли выгибались, и Марта видела, как в щели просовываются серые пальцы, как жёлтые глаза мелькают в темноте. Дверь снесли. Первые трое ввалились в зал, спотыкаясь друг о друга. Ян схватил балку, валявшуюся у сцены, тяжёлую, с торчащими гвоздями, и шагнул вперёд. Первого он встретил ударом в голову. Череп хрустнул, брызнула тёмная кровь. Мёртвый рухнул, но второй уже лез следом, и Ян отбил его боковым замахом, сломав плечо и шею. Третий вцепился в балку руками, попытался вырвать, и Ян с размаху ударил его ногой в грудь. Заражённый полетел вниз по ступеням со сцены, увлекая за собой ещё двоих. Марта не могла стоять в стороне. Когда первый мёртвый прорвался сбоку в рваной униформе охранника, она тут же встретила его ножом. Лезвие вошло в висок, и тело обмякло сразу. Она рывком выдернула нож, развернулась и ударила следующего, который уже тянул к ней руки, клацал зубами в сантиметре от её плеча. Нож отсёк ему пальцы, потом вошёл под челюсть. — Марта, слева! — крикнул Ян. Она развернулась. Ещё один. Нож скользнул по рёбрам, не войдя глубоко, и мёртвый схватил её за куртку. Она рванулась, но его хватка была стальной. Тогда Марта со стиснутыми зубами пнула его, от чего мёртвый ослабил пальцы, и она всадила нож ему в глаз. Их становилось всё больше. Они лезли через дверь, через боковые проходы, карабкались по креслам. Ян и Марта отступали к сцене, спина к спине. Он орудовал балкой, она — ножом, и каждый удар мог стать последним. Один из мёртвых схватил Марту за волосы, дёрнул назад, и она вскрикнула. Ян тут же оказался рядом, и с силой шарахнул балкой по голове нападавшего, и тот осыпался на пол с проломленным черепом. — Надо стрелять! — крикнула она, перекрикивая шум. — Нет! — Ян! — Патронов мало! — он выдохнул, отбивая очередного. — Только в крайнем случае! Марта психанула. Она вырвалась вперёд и вонзила нож в горло ближайшего мертвеца, потом ещё одного, и ещё. Тёмная кровь, густая, чужая — брызнула ей на лицо, на руки. Она не чувствовала усталости. Только ярость и страх, смешанные в одно. Ян держался рядом. Его балка ходила ходуном — влево, вправо, вниз. Черепа трещали, кости ломались, тела падали друг на друга. Они убивали, убивали и убивали, пока проход перед сценой не превратился в груду мёртвых тел. И вдруг стало тихо. Последний мёртвый выскочил из-за кресел. Он был быстрее остальных — молодой, в гражданской одежде, почти не пострадавший. Ян развернулся и хлестнул его балкой поперёк головы. Удар был такой силы, что треснувший череп раскрошился окончательно и кровь брызнула в стороны, тело рухнуло на груду остальных. Ян стоял, тяжело дыша, опираясь на балку. Его грудь вздымалась, по лицу тёк пот, на рубашке расплывались тёмные пятна чужой крови. Марта смотрела на гору трупов перед сценой. Рука с ножом дрожала. — Всё? — выдохнула она. — Закончилось? Правда? — Похоже на то, — Ян обернулся к ней, и его губы дрогнули в усталой усмешке. — Кажется, публика устроила драку, и мы победили. Марта нервно засмеялась, громко, почти истерично. Смех вырвался из неё сам, против воли. То ли от адреналина, то ли от нелепости происходящего, то ли от того, что они чуть не умерли на первом свидании. Она согнулась пополам, упираясь ладонями в колени, и смеялась, смеялась, пока слёзы не потекли по щекам. Ян смотрел на неё, всё ещё улыбаясь, грудь вздымалась после боя, на виске пульсировала жилка. Он выпрямился, повернулся к проходу, чтобы осмотреть зал. Но что-то изменилось. Марта не услышала ни звука, но почувствовала телом, инстинктом что ещё не всё. Она проследила за его взглядом Яна, где между кресел, в густой тени, лежали сваленные тела. Там, где только что никого не было, теперь стоял мёртвый. Он не хрипел, не клацал зубами, не завывал, как те, что рвались через дверь. Он просто стоял совершенно неподвижно, будто часть декорации, и только глаза горели ярким, концентрированным жёлтым, как два раскалённых гвоздя. Будто ждал. Будто наблюдал. Будто понимал, что они сейчас расслаблены, выдохнули, поверили в победу и именно в этот миг стоило ударить. А потом он сорвался с места, перестал быть статуей и стал размытой тенью, летящей к Яну. Он не издал ни звука, только воздух свистнул, расступаясь перед его телом, и половицы взвизгнули под босыми ступнями. Марта даже не успела вскрикнуть. Ян среагировал на инстинкте — выбросил руку вперёд и схватил заражённого за горло. Мёртвый врезался в его ладонь с глухим, влажным ударом, зубы клацнули в сантиметре от лица, из глотки вырвался наконец шипение, долгое, утробное, как у змеи, которую раздавили. Пальцы Яна впились в холодную плоть, мышцы на руке вздулись, удерживая тварь на расстоянии, но та рвалась вперёд с неестественной, конвульсивной силой. Челюсть дёргалась, хватая воздух, жёлтые глаза горели прямо перед его лицом, и в них не было ничего — только голод, чистый, как пламя. — Марта! — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Она вскинула пистолет, который подобрала у края сцены. Руки ходили ходуном, сердце билось где-то в горле, а время замедлилось, растянулось в резину. Она видела, как мёртвый тянется к лицу Яна, как его пальцы-когти скребут воздух у самого виска, как Ян отклоняется, теряя равновесие. Выстрел грохотнул раньше, чем она осознала, что нажала на спуск. Пуля вошла заражённому в висок. Тело обмякло мгновенно, как сломанная кукла, и рухнуло к ногам Яна с глухим, конечным стуком. Тишина. Марта опустила оружие. В ушах звенело, перед глазами плыли пятна. Адреналин ещё не схлынул, и каждый нерв кричал об опасности, хотя опасность уже лежала на полу. Но что-то было не так. Тишина затянулась. Ян стоял спиной к ней, глядя то ли труп, то ли куда-то вниз. Его плечи были напряжены, голова чуть наклонена, как будто он рассматривал что-то у своих ног. Он не оборачивался. Секунда. Другая. Третья. Тишина стала звенящей, как натянутая струна. Марта смотрела на его спину, на знакомый изгиб шеи, на мокрые волосы, и холод пополз по позвоночнику, хотя она ещё не знала почему. Воздух стал плотным, как перед грозой. Что-то было неправильно. Что-то случилось, пока она стреляла, пока мёртвый падал, пока сердце колотилось. — Ян? — её голос дрогнул. Он не ответил. Даже не шевельнулся. И тогда она увидела. Сначала падающую каплю. Тёмную, почти чёрную в тусклом свете фонарика. Она сорвалась с кончиков его пальцев и разбилась о деревянный пол. Следом вторая, потом ещё. Кровь. Его кровь. Она текла по запястью, по тыльной стороне ладони, и Марта, не дыша, сделала шаг вперёд. Ян медленно, очень медленно повернулся. Он тогда смотрел не на труп, а на свою руку. Кожа была разорвана, глубокий, рваный укус на внутренней стороне ладони, там, где он сжимал горло мёртвого. Края раны уже темнели, и чёрные нити медленно поползли вверх, к запястью, к локтю, отравляя кровь. Марта смогла только выдохнуть. Воздух вышел из лёгких беззвучно, как из проколотого шара. Как так? Как?.. Они же справились. Они победили. Они убили всех. Всех, кроме одного, того, кто притворился мёртвым, кто ждал, кто знал, когда напасть. И этот один всё-таки успел. Успел оставить им не победу, а приговор. Ян слабо улыбнулся, почти виновато. Посмотрел на столик, на розу, на неё. — Нет… — прошептала Марта. Она бросилась к нему. Её руки заметались в воздухе, не зная, за что хвататься. Схватила его укушенную ладонь и прижала к себе, будто могла остановить кровь своим теплом. — Мы найдём лекарство! — заговорила она быстро, сбивчиво, глотая слова. — Я вылечу тебя. Ты будешь жив! У нас ещё должно быть второе свидание, помнишь? Ты обещал мне, Ян! Ян смотрел на неё и всё понимал — быстрее, чем она договорила, быстрее, чем сама успела осознать случившееся, потому что правда открылась ему в тот самый миг, когда он выдернул руку и увидел разорванную кожу, глубокий укус, пробивший плоть до самой кости, и понял, что по венам бежит уже не кровь, а время, их общее время, которое больше ничем не остановить. Лекарства не было, не от этого, ни в её рюкзаке, ни в мёртвом городе, нигде в целом мире, и он знал это так же твёрдо, как знал, что ночью мёртвые видят тепло, но всё равно стоял и смотрел, как она хватает его ладонь, прижимает к себе, сбивчиво обещает найти лекарство, вылечить, вытащить, и в его груди медленно раскрывалась пустота, потому что он больше ничего не мог — не мог защитить, не мог увести, не мог остаться, а только стоять и наблюдать, как она разбивается о невозможное с тем же упрямством, с каким когда-то писала мелом на дверях и отказывалась верить в молчание эфира. Он видел, как дрожат её пальцы, как она зажимает рану, как она хмурит брови, сражаясь с реальностью, в которой он уже не выживет, и любил её за это так сильно, что легче было бы потерять руку, чем смотреть на её беспомощную борьбу. Но рука уже была потеряна, и всё остальное тоже утекало сквозь пальцы, а каждая секунда её стараний становилась для него драгоценной и мучительной одновременно, потому что приближала тот миг, после которого ей придётся нажать на спусковой крючок. В его глазах стояла такая боль, такая горечь, что Марта не выдержала, и слёзы хлынули сами, а он всё смотрел на неё — мокрую, злую от отчаяния, самую красивую, и запоминал, и ничего не мог сделать, только стоять, только ждать, только любить её из последних человеческих сил. — Чёрт, чёрт, чёрт, — шептала она, вытирая его ладонь, но кровь всё шла и шла, проступала сквозь пальцы, и она не могла её остановить. — Чёрт!!! Ян настойчиво взял её за руку, заставил посмотреть на него. — Марта, — сказал он. — Ты должна бежать. Она замотала головой. — Нет! Мы выкарабкаемся! Мы всегда выкарабкивались, и здесь тоже у нас получится! — Если ты останешься, они вернутся. Они всегда возвращаются, ты же знаешь. — Мне плевать! — А мне нет. Он потянулся к пистолету в её руке, мягко разжал её пальцы и проверил обойму. Один патрон. Всего один. — Прошу, если я стану зомби, оставь патрон в обойме для меня, — сказал он тихо. Его голос сел до шёпота, но слова падали отчётливо. — И сожги здесь всё, чтобы зажечь последний карнавал. Марта замахала головой, усадила его в кресло, приказала ждать. Она побежала к рюкзаку, начала рыться в нём, и глаза застилали слёзы, горечь. Горло свербило от удушающей обиды на мир. Руки перебирали бинты, таблетки, что-то бесполезное, что-то ещё более бесполезное. Она нашла бинт. Нашла какую-то мазь. Подбежала к нему, упала на колени и стала туго обматывать его ладонь, неровно, размазывая кровь по белой ткани. Ян сидел. Рана стремительно расползалась. Вены на руке чернели, кожа вокруг укуса натягивалась и трескалась, жар поднимался от запястья к локтю. Сознание мутило, но он цеплялся за неё. За её силуэт. За её руки, которые пытались сделать невозможное. Голова его слабо качнулась. Он старался улыбаться. Постарался пошутить. Но только улыбнулся. — Небеса запомнят имена свободных Королей в смертельных кандалах. У жизни нет конца, у смерти нет начала. Когда проснусь, я снова жду тебя. Марта застыла перед ним на коленях, с бинтом в руках, с кровью на пальцах, с этой бесполезной мазью, размазанной по краям раны. Слова дошли не сразу. Сначала она услышала только его рваное дыхание, цепляющееся за воздух. Потом увидела, как под кожей на его запястье темнеют вены, как чёрные нити ползут выше, к плечу, как жёлтый отсвет в глазах становится глубже. Он ещё был здесь. Ещё смотрел на неё. Ещё держался за её лицо, за её голос, за её руки на своей ладони. Но что-то чужое уже стояло за ним и терпеливо ждало, когда он ослабнет. — Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста, не говори так, будто уже всё решил… Ян попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, срезанной болью. Он опустил взгляд на их руки: её пальцы поверх бинта, его ладонь под тканью, кровь, которая всё равно проступала сквозь белое. Потом посмотрел туда, где у края сцены стояла канистра керосина. Столик ещё был на месте. Бумажные стаканчики, бутылка, роза — жалкие остатки вечера, который несколько минут назад казался почти чудом. — Ты должна уйти, — сказал он. Марта замотала головой ещё до того, как он договорил. — Нет. — Послушай меня. — Нет! — Марта, — твёрдо произнёс он. Она хотела снова возразить, накричать, приказать ему молчать, но Ян сжал её пальцы. Уже не так, как раньше, когда он мог удержать дверь, перетащить стол, отбить мёртвого балкой. Но всё ещё достаточно, чтобы она замолчала. — Они придут на выстрел, — сказал он. — На кровь, на шум. Марта слушала и не могла поверить, что он говорит это со спокойствием и тяжестью. Она видела это в напряжении челюсти, в том, как он цеплялся взглядом за неё, будто отпускать было больнее укуса. Но он всё равно собирал себя, слово за словом, чтобы оставить ей план вместо крика. — Ты возьмёшь керосин, — продолжил Ян. — Обольёшь занавес, проходы, двери. Декорации сухие, вспыхнут быстро. Когда пойдёт огонь, беги через служебный коридор. Тот, за кулисами. Помнишь? Вниз по лестнице, потом во двор. Там решётка, но она ржавая. Ты пролезешь. — Замолчи. — Рюкзак возьми тоже, там всё необходимое. — Ян, замолчи. — И пистолет. Он медленно поднял оружие, которое лежало рядом на сиденье. Проверил ещё раз, хотя уже знал. Один патрон. Последний. Марта смотрела на этот пистолет как приговор, маленький и чёрный, помещающийся в ладони. — Оставь его для меня, — сказал Ян тише. — Если я перестану быть собой. Она резко подняла глаза. — Ты ещё — ты… — Пока да. — Вот и держись. — Я держусь. — Тогда держись сильнее! Голос сорвался. Марта тут же зажала рот ладонью, будто звук мог разрушить всё окончательно. Но разрушать уже было нечего. Ян смотрел на неё, и взгляд его был таким ясным, таким невыносимо нежным, что она поняла: он не просит смерти. Он просит не дать ему стать тем, от чего он всю ночь закрывал её собой. — Я не хочу бежать, — всхлипнув, проговорила она. — Я знаю. — Нет, не знаешь. — Знаю. — Не знаешь, Ян. Ты думаешь, что я выйду отсюда, доберусь до хостела, поставлю шкаф к двери, сяду на пол и буду жить дальше, потому что так правильно? Потому что ты попросил? Он молчал. Марта всхлипнула, зло вытерла щёку тыльной стороной ладони и сразу оставила на коже кровавую полосу. Ей было всё равно. Волосы липли к лицу, руки дрожали. — А что дальше? — спросила она. — Снова ходить днём между ними, пока они делают вид, что не видят? Снова молчать ночью, потому что любой звук приведёт их к двери? Снова слушать радио, где никто не отвечает? Снова делить еду на двоих и вспоминать, что второго больше нет? Я утром проснусь и что, Ян? Кому я скажу, что ты умер в театре? Кому расскажу, что ты устроил мне свидание среди трупов и всё равно умудрился быть довольным собой? Он прикрыл глаза всего на секунду от боли. — Ты будешь жить. — Это не ответ. — Это всё, что у меня есть. — А у меня нет. Ян открыл глаза. Жёлтый отсвет вспыхнул ярче, но он стиснул зубы, будто силой придавил его обратно. Пальцы на подлокотнике побелели. — Марта, — прошептал он. — Не делай глупостей. Она горько улыбнулась сквозь слёзы. — Поздно. Он хотел возразить, но его скрутило кашлем. Тело дёрнулось вперёд, ладонь сжалась, бинт на ране мгновенно стал темнее. Марта подхватила его за плечи, удержала, прижала к креслу, как будто это могло удержать и человека внутри. Ян отдышался не сразу. Когда поднял голову, глаза стали мутнее, но ещё сохранялся тот Ян, которого Марта знала. Но там, на самом дне, уже загоралась жёлтая глубина, и времени больше не оставалось даже на ложь. — Пожалуйста, — беззвучно сказал он. — Не дай мне вернуться. Марта взяла пистолет. Рука была чужой. Не её. Пальцы не сгибались, ладонь скользила по рукояти. Она смотрела на Яна и не могла поднять ствол. Видела всё сразу: его лицо под дрожащим светом фонарика, влажные волосы у виска, родинку под ухом, которую заметила слишком поздно, кровь на губе. Видела его руки, которые наливали ей шампанское, убирали прядь с её щеки, держали балку, пока мёртвые лезли через ряды. Видела человека, которого мир отнимал у неё не честно, грязно, зубами, в последнюю секунду после победы. Ян накрыл её ладонь своей, помог поднять пистолет. Подвёл ствол к себе. — Я здесь, — прошептал он. — Пока здесь. — Ты будешь меня ждать, — сказала Марта, задыхаясь. — Когда проснёшься там. Он улыбнулся почти как прежне. Устало. Благодарно. — Хорошая ложь. — он вдохнул. — Давай. Выстрел. Он прозвучал провалом, после которого мир на мгновение лишился звука. Ян откинулся в кресле. Жёлтый свет в глазах погас, так и не успев стать окончательно чужим. Его рука соскользнула с её ладони и упала на подлокотник. Марта осталась перед ним на коленях. Несколько секунд она не дышала. Пистолет лежал у неё в руке, пустой, бесполезный, ставший куском металла. Театр вокруг шевелился тенями, где-то наверху снова хрипели мёртвые, в коридорах скребли по дереву, но всё это звучало далеко, сквозь толщу воды. Она смотрела только на Яна. Ждала, что грудь дрогнет. Что он откроет глаза. Что скажет: «Ну, свидание вышло спорное». Что пожалуется на сервис. Он молчал. И в этом молчании не осталось места даже надежде. Марта медленно опустила пистолет на пол. — Король последнего бала, — прошептала она. Голос не выдержал. Сломался на последнем слове. Она наклонилась и поцеловала его в висок. Тепло тела уходило медленно, предательски, словно Ян не хотел оставлять её даже в этом. Марта прижалась лбом к его плечу и зарыдала. Она снова закрыла рот рукой, по привычке, потому что выжившие не плачут громко. Громкий плач зовёт смерть. Но смерть уже сидела рядом, в кресле и больше не шутила. Сверху ударили в дверь. Потом ещё. Дерево треснуло. В зал протянулся хор хрипов. Они шли на кровь, на выстрел, на тепло. Ян был прав. Они придут. Они всегда приходили. Марта поднялась. Канистра стояла у края сцены. Она подошла к ней, взяла её обеими руками. Руки дрожали от решения. Простого решения человека, который дошёл до конца всех возможных дорог и увидел, что дальше дороги нет. Она начала с занавеса. Керосин плеснул на ткань, потёк тёмными полосами вниз, закапал на доски. Потом — кулисы, сухие канаты, картонные колонны, деревянные щиты, старые костюмы, сваленные у задника. Марта двигалась быстро, почти спокойно. Обливала сцену, край оркестровой ямы, проходы между креслами. Поднималась на несколько ступеней и лила керосин туда, где мёртвые должны были полезть первыми. Возле сорванной двери, по ступеням, по бархату, по телам, которые уже не могли подняться, и тем, которые ещё могли. Ян сказал: сожги всё и беги. Она выполняла первую часть. Вторую — нет. Путь к служебному коридору был открыт. Марта видела его каждый раз, когда поворачивалась к сцене: узкий проход за кулисами, тёмная щель между декорацией и стеной, лестница вниз, двор, ржавая решётка. Она могла уйти сейчас, пока мёртвые ещё ломились сверху, пока огонь не поднялся, пока дым не заполнил зал. Рюкзак лежал у стола. Нож был при ней. Фонарик всё ещё светил, упав боком на пол, и его луч показывал ей путь издевательски точно. Встать. Взять рюкзак. Бежать. Дожить до утра. Марта представила это. Представила, как пролезает во двор, как падает на мокрый асфальт, как бежит по Праге одна, прижимая к груди пустой рюкзак. Как возвращается в хостел на третьем этаже. Как сдвигает шкаф к двери и слышит, что с другой стороны никто не помогает. Как ставит на стол две кружки по привычке. Как одну убирает. Как ложится на пол и не может закрыть глаза, потому что в темноте всё равно слышит его голос. Как на рассвете город снова становится серым, и мёртвые бредут по улицам, уже не охотясь, будто ночь им только приснилась. Как ей надо идти за водой, за едой, за батарейками. Как надо жить. Просто потому, что тело ещё живёт и качает кровь. И в этом будущем не было Яна. Не было его смешка. Его руки на её талии. Его дурацкого «атмосфера» у уха. Его голоса, который ночью мог сказать любую глупость, лишь бы она не провалилась в страх. Не было второго свидания. Жизнь без него оказалась не продолжением. Она оказалась комнатой без воздуха. Марта вернулась к сцене. Поставила канистру у стола. Внутри ещё плескалось немного керосина. Она вылила остатки вокруг кресла, где сидел Ян, но осторожно, не на него. Не на розу. Розу она подняла с пола, где та упала во время драки, помятая, с надломленным стеблем и потемневшими лепестками. Поставила у его ноги, в трещину между досками. — Он просил меня уйти, — сказала она тихо. Ответа не было. Только гул театра, удары сверху и скрежет за дверью. Марта посмотрела на Яна. — Ты бы злился. Она почти услышала его: «Ещё как». Почти увидела эту кривую улыбку, недовольную. — Потом бы простил, — прошептала она. — Не сразу. Но простил бы. Дверь наверху наконец не выдержала. Мёртвые хлынули в зал. Они валились через пролом, падали на ступени, поднимались снова, лезли друг по другу, ломая себе пальцы о кресла. Жёлтые глаза вспыхивали в темноте один за другим. Их было много. Больше, чем осталось у Марты сил. Больше, чем осталось в мире смысла. Театр, который недавно был их временным убежищем, снова стал пастью. Марта достала зажигалку. Пальцы не слушались. Колёсико скользило под большим пальцем. Первый раз искра сорвалась и погасла. Второй — тоже. Мёртвые спускались по проходам, шипели, клацали зубами, тянули руки. Один поскользнулся на керосине и рухнул лицом в ступени. Другой полез через него, не замечая. Они шли на неё, на тепло, на кровь, на последнее живое в этом зале. — Ну давай, — прошептала Марта. — Давай же! На третий раз огонь появился. Она посмотрела на него и вдруг вспомнила, как Ян держал свечу у их столика. Как поправлял розу. Как пододвигал ей стаканчик. Как смотрел на неё так, будто мир ещё не забрал у него право хотеть. Марта подошла к Яну, наклонилась и коснулась губами его лба. — Я не умею дальше, — сказала она. — Прости. Потом бросила зажигалку в керосин. Огонь пошёл сначала быстрой, тонкой золотой змейкой. Он скользнул по мокрым доскам к краю занавеса. А потом театр вдохнул. Пламя взметнулось вверх, жадно, с глухим рёвом, и тяжёлый бархат вспыхнул, как сухая бумага. Огонь побежал по складкам, по канатам, по деревянным декорациям, и через несколько секунд вся сцена превратилась в раскалённую пасть. Воздух стал плотным, дрожащим; жар ударил Марте в лицо с такой силой, что она зажмурилась. Но руки Яна не отпустила. Сверху, где треснула дверь, послышался первый вой, полного голода и бешенства. Мёртвые хлынули в зал. Они валились через пролом, давя друг друга. Огонь прыгнул на кресла, на ковровые дорожки, на старые маски в проходах. Мёртвые, ещё секунду назад рвавшиеся к сцене, вдруг закричали. Это был хор. Страшный, многоголосый, полный агонии и ярости. Их кожа трещала и лопалась, волосы вспыхивали факелами, плоть плавилась, стекая с костей, но они всё ещё шли. Горящие, слепые, они тянули руки к ней, к последнему теплу, которое не было огнём. Некоторые падали, корчась, и по ним пробегали другие, такие же горящие. В проходах завывали сразу несколько глоток, и вой этот метался под сводами, отражался от лож, бился в стёкла. Занавес рухнул на сцену горящей лавиной, едва не задев Марту, и она инстинктивно прикрыла собой голову Яна, словно он ещё мог чувствовать боль. Дым полез в горло. Каждый вдох драл лёгкие, но она не отстранялась. Прижималась щекой к его колену и держалась за его руку. Пальцы, которые час назад поправляли корону, теперь лежали неподвижно, и она грела их своей ладонью, будто это могло что-то изменить. Огонь подобрался ближе. Сначала задымился край её куртки — она не заметила. Потом вспыхнул рукав, и боль пришла резко, остро, как удар хлыста. Марта вскрикнула, но не отстранилась. Пламя лизало её запястье, поднималось к локтю, и кожа натянулась, лопаясь, обнажая красное мясо. Боль была невыносимой — такой, что темнело в глазах, что хотелось завыть вместе с мёртвыми. Но где-то внутри, за этой болью, ещё держалась мысль о нём. Она зажмурилась крепче и заставила себя вспомнить.

«Ян у столика. Мокрые волосы. Пальцы, расставляющие бумажные стаканчики с такой серьёзностью, будто это свадебный сервиз.

— Я старался. Между прочим, это лучшее место, которое я нашёл за полгода.»

Боль отступила на секунду. Потом вернулась, потому что занялась вторая рука, та, что держала его пальцы. Теперь горели оба рукава, и она чувствовала, как одежда плавится, прилипает к телу. Она стиснула зубы до хруста и снова нырнула в воспоминание.

«Он поправляет корону. Смотрит в зеркало. Не шутит.

— Потому что ты сейчас красивая.»

Из горла вырвался звук — не стон, не плач, что-то среднее. Её волосы вспыхнули. Кожа на плечах горела, и она уже не могла пошевелиться. Но сознание цеплялось за последнее: за его лицо, за дурацкую родинку под ухом, за голос, который в хостеле говорил: «Не смотри», за то, как он тащил стол через сцену, за танец, за шёпот в гримёрке, за слова, которые она теперь повторяла про себя, как молитву, как единственное обезболивающее:

«Когда проснусь, я снова жду тебя».

«Когда проснусь…»

«Я снова жду тебя».

Театр рушился. Балки падали с потолка, поднимая снопы искр. Мёртвые уже не кричали, все лежали грудой обугленных тел в проходах. Пламя добралось до крыши, и оттуда сыпались горящие доски. Всё вокруг было красным, оранжевым, чёрным. И посреди этого ада — две фигуры: мужчина и женщина, склонившаяся к его коленям, объятая огнём. Боль стала всем. Она заняла каждую клетку, каждую мысль. Марта уже не могла вспоминать. Не могла дышать. Не могла плакать — слёзы испарялись раньше, даже не успев пролиться. Она чувствовала только одно: последнее тепло в его пальцах. И когда это тепло исчезло — когда её собственная рука обуглилась до кости и перестала что-либо чувствовать, — она провалилась. Темнота. Просто — ничего. Как выключенный свет в комнате, которую ты любил.

***

А потом она услышала смех. Чужой. Много голосов. Они звучали издалека, как радиопомехи, но в них не было угрозы. Обычный человеческий гул: обрывки фраз, шаги, скрип половиц. Марта открыла глаза. Она стояла в том же театре. Пол блестел свежим лаком. Кресла целые, обитые тёмно-красным бархатом, они поднимались к ложам стройными рядами. На стенах висели чистые афиши с золотым тиснением. Люстра сияла сотней ламп. Пахло духами, разогретым воском, старым деревом. Через весь зал, от сцены до последнего ряда, лился тёплый свет. Вокруг ходили люди. В вечерних платьях, в костюмах, с программками в руках. Они смеялись, обсуждали что-то, поправляли шарфы у зеркал в фойе. Обычные люди, спешащие на спектакль. Марта не сразу поняла, что её больше не жжёт. Что на ней было чистое платье, которого она никогда раньше не видела. Что руки целы, кожа гладкая, волосы мягкие. Она подняла ладонь и посмотрела на неё так, будто видела впервые. — Ты немного опоздала. Голос. Она обернулась. Ян стоял перед ней в костюме, который они в шутку обсуждали за ужином. Тёмно-серый пиджак, белая рубашка, никакого оружия. Волосы причёсаны, на скуле та самая ссадина, которую она заметила слишком поздно. Он улыбался открыто, с довольным выражением лица, которое у него всегда появлялось после хорошей шутки. В одной руке он держал программку. Вторую протянул ей. Вокруг шумела толпа, кто-то смеялся у гардероба, кто-то звал спутника занять места. Никто не смотрел на них. Словно они были обычной парой, встретившейся у входа в зал перед началом. Марта смотрела на его ладонь, на длинные пальцы, на линию жизни, которую больше не обрывал укус. — Это всё настоящее? — прошептала она. Ян наклонил голову и мягко, с лёгкой усмешкой, ответил: — У жизни нет конца. У смерти нет начала, помнишь? Она засмеялась и заплакала навзрыд одновременно, громко, не сдерживаясь. Слёзы текли по щекам, и она их не вытирала. Ян сделал шаг вперёд и взял её за руку. Его пальцы были тёплыми. — Пойдём? У нас ведь ещё второе свидание. И она пошла за ним, сквозь свет, сквозь смех, в тёплый, полный жизни зал, где на сцене уже поднимался занавес. А где-то позади, в другом мире, сгорал старый театр вместе со смертью.

***