Элитарная культура

Определенно было странно, что он приходит каждый день. Стоит на пороге, опирается на перила, засматриваясь в бесконечные пролеты. Ждет пока Рома дойдет до двери, впустит его, как бездомного. Со смесью жалости и отвращения. Умывает руки и лицо с хозяйским мылом, которое совершенно не подходит его коже. Пару секунд смотрит в отражение, шутит, что отрастает щетина. Заваривает чай, который однажды принес. Заваривает вкусно, по-домашнему. Иногда готовит. Предлагает посмотреть фильм. Ведет себя как хозяин, но в тоже время и скромный гость. Целует с желанием, но без напора. Обнимает и прижимает к себе слишком слабо. Всегда оставляет возможность оттолкнуть его. Рома этой возможностью не пользуется. На языке всегда вертится вопрос “зачем ты здесь?” Дурацкий вопрос в конце концов. На него и отвечать было нечего. Просто хочет. Взбрело в белесую голову, спорить с этим бесполезно. Но легче от этого не становилось. Липкое ощущение ловушки, в которую угодил по собственной глупости. Из которой нельзя выбраться. В общем, так быт и строился. Днями Рома пропадал на работе, копаясь в чужих машинах, лелея надежды купить свою. Называть ее своей птичкой и гордо протирать от каждой пылинки. Держать на этой машине всю гордость и самодостаточность. С ней то его из города не попрут. Сам уедет. Он даже знал, какую марку хочет — ретро хонду. Ехать в ней, посреди просторов, сигара во рту и волосы залачены. Герой фильма, не меньше. Да ебучий Гослинг обзавидуется. Поздно вечером раздавался стук в дверь и Рома точно знал кто за дверью. И точно пускал его. Никак иначе. Как однажды, просто появился в единственной школе поселка. Как плохое знамение. Как начало апокалипсиса. Антон не рассказывал о себе. Не говорил о чем мечтает, где работает или как оказался в том же городе. Антон просто был. Ему не нужны были объяснения и какой либо якорь. Существовал в пределах Ромкиной квартиры и на этом все. Было вполне логично и справедливо предположить, а существовал ли он на самом деле? Не сошел ли Рома с ума от одиночества и тоски? Конечно есть! — воскликнул бы тут же. Вот, живой и теплый, ластится под руку, подхватывает кружки и растворяется в темноте коридора. А после вновь появляется с таким блеском в глазах, что звезды меркнут. Рома уверен — северное сияние полная хуйня по сравнению с тем, как сияют две зеленые бездны, когда их владельца вдалбливают в столешницу. Правда, ответить на вопрос почему Антону все позволено, никто бы не смог. Трудно вспомнить, когда это началось. Просто случилось и вместо радостной встречи воссоединения, разговоров о прошлом, его утащили в горячие объятия. Все таки было неправильно целовать чужие губы без вопросов. Сомнительно, почти вылизывать бедра, смотря из-под ресниц замыленным взглядом. Не то чтобы делал Рома после рабочей среды. Явно не то. Хотя, если по секрету, прекращать данную традицию ему не хотелось. Рутинный секс без обязательств? Вполне неплохо. Стоит только прикрыть глаза, что с другом детства. Да, хорошо устроился. И работать было радостнее. Как обычно бывает, то клиент на грубит, то премию урежут. А вечером всегда компенсация. По другому и назвать было трудно. Разве можно думать о несправедливости жизни, если стонущий Антон звучит лучше Шопена? Да и выглядит он лучше картин Ван Гога. Руки художника хороши везде, в этом Рома убедился с абсолютной точностью. В том, как изящные пальцы обхватывают его член, заключалось подлинное искусство. Такое не покажут в музеях. Элитарная культура хули. Рома никогда бы себя ценителем не назвал, но с приходом Антона взгляды удивительно менялись. К моменту, когда оргазм расслаблял тело до дрожи его можно было назвать интеллигентом. Самым тонко чувствующим. Двадцатый век — куча позеров. Утром же Антон словно растворялся, исчезал из квартиры с рассветом. Без суда и следствия. Не оставалось намека, что здесь кто-то был. Кроме душевной тяготы раненного искусством пролетариата. Однажды Рома сумел набраться храбрости. Точно Гапоном сам вел себя на расстрел. — А ты че так рано сваливаешь? — в горле пересохло, но вставать на кухню из теплой постели не хотелось. Особенно, когда обнаженный Антон еще теплее. Сидит, точно статуя, разминает шею, на которой сияют звездами засосы. Малевич смой свои полотна в унитаз. Сожгите с позором Эрмитаж. Ответа не последовало, Антон затянул его в новый поцелуй, усаживаясь на чужих бедрах по-хозяйски. Вжимаясь словно они были глиной, которая должна стать чем-то единым. На том все вопросы закончились. Поймите слабую душу перед столь искусным змеем. Райские плоды еще никогда не становились столь пресными. Иногда, во время обеденного перерыва, лежа на задрипанном диване, весь в машинном масле, Рома отгонял мысли, что в один день все исчезнет. Так же внезапно. Чувство потери скулило, подброшенной собакой. Причины страшиться были просты. И немного звенели. Антон точно мыльный пузырь, завораживающий взгляд. Хрупкий фарфор, что трещит от одного касания. Ломкое, недоступное не чувствующему быдлу. Продумав все возможные варианты собственного горя, Рома не выдержал. — Ты… э-э-э, не хочешь остаться тут? Он замер, переваривая собственные слова. Лицо зарделось само собой. Краснощекие девицы с картин завидуют и блекнут. Подобные предложения в планы не входили. Рома хотел четко поставить вопрос ребром: почему его мечут, как говно в проруби! Не особо понимая сути приеба, Антон выразительно промычал и зажег сигарету, продолжая лежать под боком Ромы в позе древнегреческой статуи. Наглость и почти уже свинство. Но до одури красивое, так что ком в горле. — Ну, типа, навсегда? Че мотаться то каждый день. Казалось, Рома спрыгнул с крыши без страховки. Сердце стучало в груди, как по наковальне. К нему подводили дуло автомата или штык. Тонкий палец давил на голую кожу, обводил сосок. Легкая игривость обманет наивных. — Утреннего минета не хватает? — улыбка на бледных губах с ироничным привкусом табака. Крышу сносит ужасно. Рома это артхаус, стиль лофт. То что снесло ураганом. Сожженная Александрийская библиотека. Без ответа и остались. Но с минетом. Все так же вечерним. Слаще любой приторной бомбы, который они выгребали из ларька после школы. Знала бы любимая мама, что колыбельную ему заменяют такие звуки.