Майндфак

Каждый может согласиться прыгнуть в бездну, держась за руки. Не каждый может, прыгнув, не расцепить рук.  Миша шарахается Ильи после Олимпиады — и при этом его ужасно тянет к нему, так, будто тоска в серде превратилась в невралгическую проблему, будто если прямо сейчас не коснется Малинина, то заскулит, как щенок, даже если вот он, Илья, иди и касайся, чай уже не на расстоянии Казахстана и США.  И хочется, и колется, и непонятно, что вообще хочется и колется. У Ильи своих психов вагон и немаленькая тележка — наверно, даже больше, чем у Миши, а это показатель. Но он спокойно оседает в мишиных руках — когда тот дается. Угомоняется. Урчит — или просто втыкает в стену замыленным взглядом.  Миша нервно смотрит на календарь: свободная неделя тает со скоростью вращения под финал программы, когда и дыхания-то уже нет, и легкие горят, и мышцы натянуты. Расслабиться бы, как Илья — этот сезон закончился, закончился, слышишь, дурацкое тело? Конечно, тело не дурацкое и все понимает. Это с мозгами полный швах.  Илья в своей флисовой кофте вертится в его объятиях — они завалились на мишину незаправленную кровать прямо в уличной одежде, кошмар, — придавливает что-то важное, возможно, это были почки, и кое-как устраивается лицом к лицу — поверх тощего Миши всеми своими... центнерами, не меньше.  Психануть бы сейчас. Или расплакаться. Выходит только поднять дрожащую руку, чтобы пригладить илюхины вихры. Хотя ему идет. На Миу-Миу похож становится.  — Тебе неудобно? — Нет, — Миша нагло врет, смотря в эти льдистые глаза, и чувствует, как сердце опять заходится глухим, сильным ритмом где-то в глотке. Невралгия все-таки. Или лишний утренний кофе так?  — Хорошо, — Илья ставит свой острый подбородок на его грудную клетку, и это уже и неудобно, и неприятно, и больно, но Миша даже не шипит — почему-то эта боль ощущается заслуженной.  Докатились. Боль он считает заслуженной, а точно так же подумать про медаль — это ему слабо.  Иногда он просыпается от ощущения падения. С Ильей он в этом состоянии бодрствует. Ему кажется — он зачем-то схватился за руку Ильи, когда тот падал с пьедестала Олимпийских в бездну, и до сих пор за нее держится и страдает, потому что бешено боится неизвестности, а Илья тем, что принял, понял и смирился, не помогает. Даже выводит из себя. Заставляет желать отпустить его и свернуться в комок, защищая внутренности, и при этом же сжать его руку, надеясь перенять его спокойствие. Это, блять, Миша должен был его успокаивать. Нервы ни к черту. Илья мокро целует его подбородок — наверняка ведь специально облизал губы, — и сползает ниже по нему, щекоча волосами щеки, а носом прочерчивая путь какой-то из вен. Под конец — у ворота футболки — у Ильи губы снова пересыхают, и он играюче прикусывает кожу у ткани. Ни засоса, ни следа зубов не останется — так, немного клацнул, сотрясая воздух, сам же со своей выходки получил дофамин и теперь радуется, тепло сопя и наверняка пялясь на его кожу — может, там родинка или еще что, приводящее этого романтика в восторг.  Кожа чешется, зудит — будто крапивой ужалили. Мише бы разодрать ее, но не поможет. Ни губка, ни жесткая вода, ни царапание себя ногтями не помогают справиться с тем, что Илья вьелся под кожу.  Почему-то именно сейчас хочется его оттуда вывести, но — уже поздно. — Тебе плохо?  — Нет, — Миша снова нагло врет. — Врешь. — Не знаю, — он отчаянно выдыхает воздух из придавленных Ильей легких, — плохо, наверно. Не знаю, почему и как.  — Помочь расслабиться?  Ах, если бы целебный хуй Бога Квадов решал всп проблемы. Мише он нравится — пиздец как нравится — и трахаться с Ильей пиздец как нравится, — но даже в сексе Миша не расслабляется. Раньше — умел. До Олимпиады. До Олимпиады он вообще много чего с радостью делал с Ильей. Например, радостно хватпл того за патлы, прижимая ближе, или подминал под себя, или отдавался ему в руки — с пиздец какой радостью. Все, что раньше было "пиздецом" с Ильей, сейчас тоже им остается — но без дополнительных эпитетов. Стыдно даже как-то. Он дрейфует на этих волнах стыда, пока Илья удобнее устраивается на нем, притираясь пахом — и не скажешь, что только вернулись с целого дня тренировок в зале, на льду и в танцевальном.  Миша еще в обед успел сходить на мастер-класс для мелочи, подрыгаться и раздать автографы. Там напряжение было фоновым, гадким червем в голове; он не думал об Илье, Илья не светился на его периферии, перед ним была только толпа орущих юниоров — ну, совсем младших я-надеюсь-что-уже-хотя-бы-юниоров.  Под чужим вниманием — таким пристальным, какое пришло только после Милана, — все еще было странно.  После, почти без паузы на переключение, он догнал Илью в тренажерке — у того опять был "день рук", он чередовал его с кардио, будто на все остальное можно с легкостью подзабить, — и тревога вернулась. Будто лошадиные возжи натянулись.  Мише параноидально кажется — он завидует; он разлюбил и теперь чурается чувства Ильи; он хуевый партнер, который считает, что Илья с его восьмым местом не достоин его, чемпиона, и похуй, что на месте чемпиона много лет был Илья, и похуй, что Илья не сдал, не скатился, не стал хуже, может, только лучше — точно только лучше, и Миша не будет даже пытаться мысленно решить, кто кого прямо сейчас — в конце концов, они равноправные партнеры, которые даже в постели меняются чаще, чем даты на календаре.  Илья задирает его футболку — синюю, застиранную, хлопковую, вроде выданную федрой, сделанной так качественно, что он гоняет в ней не первый год — а с Малининым знаком все равно больше.  — Ты не расслабляешься, — удивленно бурчит Илья ему в грудь.  — М-м. — Ты меня не хочешь?  И вот как бы сказать этому глупому существу что-то с посылом "хочу, всегда, но не сейчас и на расстоянии". Глупое существо тут, конечно же, сам Миша.  — Хочу.  — Твое тело говорит иное, — Илья проезжается бедрами по его паху, и там ни намека на шевеление. Зато в мозгах очень даже — одно только шевелерие и в одну только плоскость — не горизонтальную и не добрую к Илье.  — М-м.  — Ну и ладно, — Илья явно обижен. Возможно, оскорблен. Вероятно, унижен. Миша катает слова на языке, как неприятную мятную конфету, а Илья перестает его домогаться, убирая руки, но оставаясь лежать на Мише пластом.  Так, в принципе, лучше. Это же хорошо — что лучше? Или плохо — что обидел?  — Я могу попытаться поговорить, но ты только сильно не бей.  Илья фыркает, но смех сдерживает. Притихает, будто готовится к величайшему откровению.  Хорошо, что Илья не смотрит на него, а укладывается головой поверх его сердца — оно слишком интимно бьется прямо ему в ухо. От этого Илью тоже хочется отодрать от себя — а еще хочется расплакаться и прижать Илью ближе, так близко, чтобы он в это сердце вплавился. Мише очень страшно будет когда-либо отпустить его руку в этом их бесконечном полете в бездну.  Над головой — простой, беленый потолок, в который Миша ввинчивает взгляд — чтобы не смотреть на выжженые волны чужих волос. В горле сухо, и слова вновь не идут. Может, с иаким лучше к психологу, к психиатру, к психотерапевту. На таблеточки али в белую комнату с мягкими стенами. Чтоб истосковался и выбил эту дурь из себя и снова мог просто любить. — Я тебя пиздец как люблю, — начинать с этой фразы — самая неудачная идея в жизни Миши; потому что, несмотря на ее искренность, в ней так и слышится дебильное "но", после которого обязательно все должно пойти крахом. — Люблю, хочу — во всех смыслах. Хочу себе, хочу вечно быть рядом, не отлипая, залезть тебе в голову, в сердце, в печенку, куда там еще. Но после Олимпиады я... Я... — Когда именно?  Вопрос звучит тихо. Миша перебирает — нет, не прямо на закрытии. Не когда разъезжались. Не после того самого проката. Где-то, когда адреналин схлынул, а они оказались разделены пагубной чертой праздника победителя и траура проигравшего. Миша же тогда пришел, поддержал, обнял. Слушал слезы, всхлипы. Разминал своды стоп, дрожащие руки и плечи, целовал обожженые солью щеки. Жалел — искренне, понимал — искренне, принимал — искренне. Без этого вот яда. — На следующий день.  — Заголовки? Тренера? Фанаты?  — Да нет, — а может, он и лукавил, — а может, и да. Не знаю. — Миша берет паузу, пытаясь выровнять опять сбитое дыхание. Вспоминает — тогда он не верил в свое счастье, но был счастливым. Фотографии, автографы, интервью. Миша с огромной радостью болтал со всеми; потом это продолжалось — день, два, три — Миша устал, но приятной усталостью, когда открывается седьмое дыхание и кажется, чтотна нем еще недельку так проскакать можно.  А Илья мотался в своей части славы — грустно улыбающийся, извиняющийся. С отцом рядом, конечно, с отцом, еще там же все время был Рафаэль, у него были Эмбер, Алиса и Изабо, кто-то еще из сборной, не из сборной — Илья говорил со всеми, может, с комком в горле и не на острые темы, а так — об игрушках, котах, жизни в Америке.  Хотелось быть рядом, и Миша был рядом. Только аотине так рядом, как хотел, а иначе. — Мне кажется, этот ужасный пьедестал разделил нас, сделал неравными, и я не мог быть с тобой на публике так, как хотел. Не мог отделаться от взглядов, навешивающих ярлык "хороший чемпион помогает бедняге, всравшему главный старт своей жизни".  — Тебя это сломало? — Илья звучит удивленно, будто и правда ждал "...но ты мне ненавистен, я тебе изменяю и лучше нам расстаться".  — Ну. Может. Теперь уже Илья фыркает, не сдерживая легкого смеха. Рукой находит его ладонь и начинает вырисовывать круги-загогулины по внутренней стороне. Глупо, романтично, слащаво. Становится как-то легче.  А потом Илья резко берет его за запястье и поднимает его к изголовью — к нему быстро присоединяется и второе. Илья давит на них рукой — ощутимо, сильно; может порвать связки и перекрыть кровоток, что вызовет кучу проблем, но Миша не успевает возмутиться. — Так ты себя чувствуешь неравно-высоко?  Миша замирает и прислушивается — Илья наконец-то близко, его, заявляет права — как минимум прижимать мишины руки к кровати. Клубок в голове затягивается — Илья нашел, за что тянуть. Корежит. Но как-то иначе. — Продолжай. Илья сверкает на него довольным взглядом. — Попроси. Прорывается его ребяческий капризный голос, и Миша морщится, но просить хочется — слова вертятся на языке, знакомые, приятные; слюна скапливается во рту. — Пожалуйста, продолжай, что бы ни было у тебя в голове. Я прошу. Я хочу. Илья шепчет что-то подозрительно похожее на "good boy" — или "goodbye", учитывая, как он наклоняется быстро чмокнуть Мишу в губы и отстраняеься, слезая и с Миши, и с кровати. — Вставай. Мишу как за поводок дергает. Он встает, ощущая каждую мышцу в теле — и то, как они устали. Руки Ильи кажутся сейчас самым райским местом. Но что-то все еще взбрыкивает — мы хотели уйти от него, нам не нравится. Это взбрыкивает в нем — рождается где-то в груди и нервной дрожью бежит до кончиков пальцев.  Миша сжимает зубы. Илья не торопится.  — Проси.  — О чем?  — Чего хочешь. Проси. Спрашивай разрешения, можно ли тебе.  Злостью накрывает вместе со стыдом, а потом Миша видит взгляд Ильи — стальной, насмешливый, гордый. И что-то в груди прижимает. Прогибается под этот взгляд. — Я хочу на колени. Можно я встану на колени перед тобой?  Слова — сладкой мукой и унижением — но это же Илья, он сто раз вставал на колени — сам или по чужому велению.  — Вставай.  Миша почти падает. Ноги подкашиваются — и срать на бедные коленки.  — Я хочу тебе отсосать. — Не так быстро.  Адреналин бьет по венам. Миша послушно затыкается — и даже отводит руки за спину.  Иля снимает кофту, бросает ее на стул и уходит в сторону шкафа — Миша думает, что переодеться, но он возвращается с банданами — черной и желтой, вторая его сестры — сложена тонкой полоской, не так, как их носит Илья.  Он обходит спокойно сидящего — напряженного — Мишу, и порыв отклониться назад, в сторону родного тепла, бывшего меньше чем в сантиметре от него, приходится подавить. Спина идет мурашками. Взгляд — на Мишу точно уставлен взгляд. Который он не видит. Илья берет его руки и перетягивает тонкой, шершавой банданой. Не сильно — но Миша ограничен в движениях. В маневренности. Во власти.  — Так лучше? — Илья шепчет ему в ухо, и Миша чуть не дергается. — Да.  — Хорошо.  Илья накрывает второй банданой — черной, плотной — его глаза. Миша прикрывает их — и погружается во тьму.  Некомфортно — будто он не с Ильей, будто он не доверяет, будто он в первый раз — вот так. Не в первый. Или именно так — в первый.  — Встанешь или мне помочь?  — Помоги. — Проси. Миша со свистом выдыхает и хмурится — но с каждым разом становится все легче. — Помоги мне, пожалуйста, встать. Я не смогу сам.  Илья подхватывает его под подмышками, уже спереди, так, что Миша утыкается в его грудь — в мягкую футболку, от которой пахнет кондиционером, илюхиным гелем для душа и остатками пота из зала. Родным чем-то. Домом, как бы просто ни было.  Плакать все еще хочется. Но на слезы у Ильи стоп.  Илья сажает его назад, на кровать. — Побыл внизу, да? И как, помогло?  Илья не требует ответа — только издевательски-риторически шипит на него; встает и опять уходит.  Когда возвращается, вогружает тяжелое и холодное на его шею. Миша дергается. Медаль давит на грудь, не давая дышать хуже, чем когда на нем лежал гораздо более тяжелый Илья.  — Сними. Сними, пожалуйста, — голос ломается.  — Нет.  Судя по звукам — и оглаживающим колени ладоням — теперь Илья на коленях — между его разведенных ног. О, ладони. Ладони — в перчатках. Миша чувствует — на нем шорты, и грубая ткань перчаток навевает мысли только о тех, с финала. Черных. Которыми он закрывал разбитое лицо.  Мише хочется прекрасютить все это — прямо, блять, сейчас. Устроить истерику, закатить скандал, порыдать в руках, к которым питает отвращение — но правда в том, что Илья подавил эту хуйню у него в голове, и потому оно сигнализацией воет. Миша помогает Илье его ломать. И молчит.  Миша в их бесконечном падении не отпускает его руку, как бы не хотелось сейчас разбиться по отдельномти, без смешения их ошметков и мягких внутренностей. Оставить интимное, дорогое, сокровенное — при себе. Закрыться. Не поддержать перед самым финалом. Не прожить с ним эту боль.  — Выше меня забрался? Олимпийсаий чемпион и лузер, всравший главный старт своей карьеры? Мишкин, посмотри на себя. Кто тут еще главный. Кто выше, а?  Мишу заполняет — он косо склеенный сосуд, в который льют, а он норовит треснуть назад, на тысячи черепков. Затопляет страхом, агонией, чем-то безымянным, что он чувствует только к Илье, наверно, любовью. Его странной, нелепой, неопределившейся любовью.  Все тело — как оголеннвй провод. Ощущение знакомо: он такой после прокатов, после того, как выкладывается на полную и оставсяет всего себя льду. После олимпийских прокатов так было — кажется, будто электричество связывает всех их — спортсменов, тренеров, фанатов. В воздухе пахло озоном, грозой. Тронь — и шибанет. Сейчас провод оголен неприятно, не по воле Миши; может быть, они не падают в бездну, а уже упали и разбились в ошметки, в кашу мозги и в крошку кости, просто умирающий мозг еще не успел догнать; и кто-то роется в этих ошметках, трогает их руками в медицинских перчатках. Или — таких, как у Ильи, перчатках. Ползущие вниз, по ноге, пальцы цепляются за волоски, прожимают мышцы, доходят до носков. Илья вогружает мищшину ногу себе на бедро и тянет вниз носок; неприятная ткань перчаток наждачкой проходится по стопам.  А потом Илья целует его в свод стопы. — Илья! — Миша шипит последнее слово, оставшееся в лексиконе. Илья знает, что Мише комфортнее помыть ноги, что они только пришли с улицы, и даже если Миша мылся в зале, от него наверняка воняет. И грязный он. И запах утром намазанных мазей наверняка до сих пор держится на коже. Илья не отвлекается — разминает пальцами загрубевшую кожу пяток, трет пальцы, проминает связки; целует, выцеловывает все — мягкую, тонкую кожу, натертости, мозоли, разбитый в кровь большой палец, неприятно тянущую стопу, которую почти подвернул сегодня утром. Мишу кроет стыдом и вязким, вязким удовлетворением. Уши закладывает, в теле появляется легкость, и нет больше ни Олимпиады, ни мест. Может быть, у него скакануло давление, а может, это обычное влияние Ильи; он на грани обморока, возможно, уже в него улетает, возможно, уже упал — в глазах темно, на грудь давит, голова ощущается легкой и раздутой.  Смешно даже — он думал об Олимпиаде так, будто она главнее Ильи. Он думал, что медаль, баллы, результаты могут разоединить их. Илья — судя по его улыбке, которую Миша чувствует кожей, и бескомпромиссным рукам, давящим на все болевые точки и сдирающим корочки с ран, — сейчас тот самый Бог Квадов, а Миша — золото давит на легкие — тот самый Чемпион, а любви в них все равно больше, чем чего-либо еще.  Бог Квадов сидит перед ним на коленях и целует косточки на его лодыжках в приступе исступленного благоговения и с беззащитной нежностью, а Миша не чувствует себя ни “над”, ни “под”.  Миша чувствует себя дрейфующим на волнах; или так, будто падение наконец, вопреки физике, замедлилось, смазалось, и можно думать не о дне, не о рефлексах, заставляющих разжать руку Ильи, а о том, как с ним хорошо. Просто хорошо — быть. С ним.  Илья развязывает его глаза и целует.