По северной вере

      Зимой двести первого, за две ночи до священного боя, по лазоревым крышам Синего Дворца хлестал снег.       Торуг оглянулся на них по дороге, мельком, чтобы никто не заметил; милосердная вьюга — скрыла его слабость от чужих глаз. Сердце подсказывало ему, что он больше не увидит блистающих лазоревых крыш и золотого блеска прибоя под громадой каменной арки, и белых корабельных парусов в порту, и сверкающих вершин Хаафингарских гор, оттого каждая минута с ними сейчас казалась дороже всех сокровищ его казны. Ещё оставались минуты, отведённые для Элисиф, но Элисиф нельзя было видеть его таким.       Он тосковал по жизни, которая ещё не кончилась. Это было недостойно норда и короля, но он ничего не мог с собой поделать.       Заметённая снегом мостовая привела его к Храму богов, который он знал наизусть до последнего камня, как и весь Солитьюд. Жрица, почтительно склонившись, отступила в соседнюю комнату, зная, для чего он здесь, и не желая мешать; в такую погоду в храме не было просителей — стоило быть благодарным вьюге за подаренное одиночество.       Торуг оставил тяжёлый от налипшего снега меховой плащ на скамье и преклонил колени перед алтарями Девятерых. Восьмерых; один альков уже долгое время стоял пустым, хотя он сохранил воспоминания из далёкого детства о том, что когда-то было иначе. Отец до самой смерти берёг во дворце маленький потайной алтарь Талоса, когда в городском храме остались только восемь богов, но Торуг, став королём, велел убрать и его. Юстициары Талмора мелькали по всему Хаафингару злыми призраками, и он не хотел дразнить их зря, он берёг свою страну от новых раздоров и войн. И до сих пор, когда удавалось оставить подношение Девятому богу, просил прощения за свою трусость.       Сейчас было поздно для прощений. Торуг поглядел на тёмные альковы; сейчас, когда над городом бушевала северная стихия, из высоких окон на них не лился величественный золотой свет, а свеч не хватало, чтобы разогнать полумрак. Храм богов в эту минуту походил на Дворец Королей в Виндхельме, тёмный дворец человека, который убьёт его всего через две ночи.       Не желая вспоминать о Виндхельме, Торуг произнёс ритуальное воззвание к Девятерым. Он просил богов о достойной смерти.       Это было немного; это было подобающе. Королю не пристало просить о смелости и тем более о милосердии, а Торуг был королём, пока ещё в его груди билось живое сердце. Если он потратит завтрашний день с умом, может быть, ему удастся ещё устроить хороший бой, славный бой, о котором не стыдно будет сложить добрую песнь солитьюдским бардам.       — Тебе ещё рано молить богов о Совнгарде, — заметил голос за его спиной. Торуг оглянулся, не поднимаясь с колен, — он знал, кто говорит с ним; только один человек среди всех придворных владел искусством настолько тихого шага. — Бой ещё не случился.       — Но победитель известен уже сейчас, — ответил Торуг, не силясь улыбнуться даже ради наставницы. Сибилла, сбросив заснеженный капюшон, недовольно сощурила на него глаза, словно на дурного юнца, которым он был совсем не так давно.       — Нет, не известен, — сказала она. — Встань, наконец, с колен.       — Я говорю с богами.       — А они говорят с тобой?.. — не желая тратить больше времени, она сотворила чары тишины, укрывшие их обоих. — Послушай меня. Если Ульфрик решился на этот безумный вызов, то он будет биться в полную силу. Если ты выйдешь против него с одним только мечом, ты погибнешь. И если старые россказни не лгут, ему подвластен Ту’ум, но он не знает ничего о магии.       Торуг поднялся. Он понял, о чём эти слова, в одно мгновение, но они принесли новый страх: страх поддаться соблазну.       — У Ульфрика тоже есть придворный чародей, и он будет присутствовать, — сказал Торуг, — как и придворные чародеи других ярлов, и талморские маги. Я опозорю весь свой род, если попытаюсь схитрить.       Сибилла нетерпеливо и раздражённо взмахнула рукой, заставив свечные огоньки над алтарями прянуть в стороны. Он редко видел её такой взволнованной; наставница, которую он знал всю жизнь, безупречно держала себя в руках.       — Это неважно. Мы позаботимся о том, чтобы они не успели вмешаться, а Империя позаботится о том, чтобы ни одно расследование не дошло до конца. В худшем случае поползут слухи. Когда Ульфрик будет мёртв, начнётся грызня за трон Виндхельма, и никому не будет дела до речей о независимости.       — Поползут слухи, — эхом повторил Торуг.       Это даже звучало безумно. Он рассмеялся, хотя смех колол горло: он сам едва-едва выучился самым основам магического искусства, как, по мнению Сибиллы, должен был выглядеть такой бой? Он выйдет на арену и, едва только глашатай протрубит в рог, какая-нибудь зачарованная ерунда призовёт молнию с неба и испепелит ярла Ульфрика ещё до того, как он успеет вдохнуть?       — Это детали, — сказала тень рядом с Сибиллой, из воздуха превращаясь в человека, — оставьте их нам, ваше величество. Я приношу извинения за мою маскировку — это было необходимо для нашей общей безопасности. Мы с вами не встречались лично, сир, но Ульфрик не оставил нам времени для подобающих церемоний. Моё имя Кай. Я представляю Империю.       — Кай?.. — Торуг, смешавшись, вопросительно взглянул на него — он ожидал родовой фамилии. Слова незнакомца, пробравшегося в священный храм под чарами иллюзии, звучали до странного нелепо: кто бы он ни был, он говорил с Верховным королём Скайрима. На этих землях Торуг представлял Империю.       — Кай, — так же ровно повторил имперец. Он говорил слишком собранно и спокойно, чтобы показаться легионером, хотя всем своим видом он походил на него — в Солитьюде легко было встретить воина из Легиона. Ему было около сорока лет, и он выглядел и говорил как типичный сиродилец, ещё не переучившийся говорить на северный манер. — Простите, ваше величество, что я пришёл к вам без официальной инсигнии.       Ах. Вот оно что.       Торуг медленно кивнул. Пенитус Окулатус обладали властью иного рода, нежели правители имперских провинций — они говорили от лица самого Императора. Или, во всяком случае, от лица его теней.       — Я не думал, что вас заинтересуют старые традиции Севера, — сказал Торуг. Агент тайной службы рисковал, появляясь здесь так открыто, хотя он был уверен, что Сибилла не позволила бы жрецам храма даже заподозрить об их встрече. — Я благодарен Императору, что он так печётся о моей судьбе, но я не могу нарушить священные законы боя. Если я погибну, я погибну честно.       — Будет ли Скайрим благодарен тебе за честность, когда его будут рвать в клочья? — негромко спросила Сибилла. — Ты — король этой земли. Милостью одержимого дурака твоя могила станет общей для всех.       — Он норд по крови и по духу, — сказал Торуг, не позволив слабости взять верх над собой, — он учился на Высоком Хротгаре.       — И он одержимый властью глупец, — отрезала она, не заботясь о том, чтобы скрыть холодную ярость, которую Торуг давно уже не слышал в её голосе.       — Позвольте, госпожа, — мягко вмешался Кай. — У вас будет ещё время побеседовать с его величеством.       Сибилла скользнула взглядом по нему, но отошла в полумрак у дальней стены, не произнеся больше ни слова. Её и без того бесшумный шаг растаял за границей незримого магического заслона, ограждающего их разговор от чужих свидетелей.       Торуг посмотрел на оставшегося собеседника. Кай глядел ему прямо в глаза.       — Одноразовый зачарованный амулет, ваше величество. — В его голосе не осталось и тени недавней мягкости. — Мы замаскируем магический след, насколько это возможно при таких сжатых сроках. Удар такой силы будет смертелен для любого человека, высвободившаяся магия разрушит сам амулет без следа. Вы выйдете на арену и выкрикнете воззвание к богу, прося о справедливой защите — мы предпочли бы Стендарра или Кинарет, но вы можете выбрать любого из Восьмерых. Ярл Ульфрик будет убит на месте божьей волей. Правду будете знать только вы и госпожа Стентор.       — И каждый маг, наблюдающий за ареной.       Лицо Кая не изменилось ни на йоту.       — Мы заверим их молчание.       — А талморские чародеи?       — У них не будет доказательств.       — Вы готовы в этом поклясться?       — Своей головой, — сказал Кай, всё так же ровно, и Торуг вдруг подумал, что сорокалетний сиродилец перед ним не хитрил, говоря эти слова. — Наши маги работают над зачарованием. Ко дню боя оно будет готово.       Торуг покачал головой.       — Я не возьму его. — Он отвернулся к храмовым алтарям. — Вы говорите со мной от имени Империи — так передайте ей, что я был верен ей всю жизнь, но я умру, как подобает воину и королю. Едва ли вы можете требовать от меня большего.       — Требовать — нет, — сказал Кай за его спиной. — Просить — может быть, как вы просили Девятерых.       Он слышал.       Торуг замер, глядя на пустой альков. Опять в нём был страх; страх быть пойманным на случайном слове, на оговорке, на имени, которое нельзя было больше произносить в молитве, на взгляде, обращённом к запрещённому алтарю — осторожность, что была с ним много лет, с тех пор, как он понял, чем может обернуться Талмор для Империи. Для всех людей. И даже сейчас, за два дня до собственной смерти, выученная давным-давно привычка просыпалась так же легко, не осознавая своей бессмысленности. Чего бояться мертвецу, кроме позора?       Он ненавидел этот страх. Он понимал, почему ярл Ульфрик его ненавидел. И до тошноты ясно он понимал, почему агент тайной службы без колебаний встанет на колени и будет молить Верховного короля, если Торуг того пожелает по какой-то неведомой прихоти, согласиться пойти на хитрость и обманом выиграть священный бой.       — До того, как он стал богом, он был человеком, — негромко произнёс Кай, — он был правителем, как и вы. Полагаю, у него были и свои агенты тайной службы. Впрочем, кто бы они ни были, их имена давно стёрлись даже из засекреченных хроник… но компромиссы, на которые ему приходилось идти, не смогли стереть из истории даже они. Талос — бог королей, ваше величество. Он благословил бы хитрость во благо и осудил бы честность во зло.       Торуг едва слышно усмехнулся.       — По южной вере. На севере Талос — другой бог.       — А его Империя? — спросил Кай.       Свечи над алтарями богов резали глаза. Торуг мучительно глядел на них, на тёплый полумрак, укрывший альковы, и отчаянно хотел услышать хотя бы вьюгу — только не подступившую тишину.       Сибилла беспокоилась о Скайриме. Пенитус Окулатус беспокоились об Империи. Да, смерть Верховного короля значила бы тёмное время; да, к власти пришёл бы ярл Ульфрик с его пламенными речами о независимости; и всё же остались бы в Скайриме и ярлы, расположенные к Империи, и не позволили бы лишнего новому королю.       Если только…       — Вы думаете, будет смута, — глухо произнёс он. — Вот для чего я нужен вам живым.       Кай не колебался с ответом.       — Да. Мы опасаемся, что он не удовольствуется мирными требованиями независимости. Ярл Ульфрик уже не в первый раз действует наперекор имперской власти, и у нас есть подозрения считать, что этим пользуется иная заинтересованная сторона.       — Это серьёзные обвинения, — ровно сказал Торуг. Он не верил в это, но понимал, что сиродильцу трудно было принять нордские порядки чести. — Ярл Ульфрик, и не только он, вызвал бы вас на бой за эти слова. Даже мне полагалось бы призвать вас к ответу перед богами.       Кай помедлил, прежде чем заговорить снова. Казалось, впервые с начала разговора он в самом деле осторожно подбирал слова.       — Госпожа Стентор назвала его одержимым властью глупцом, — наконец сказал он, — и в этом есть правда, как есть правда и в ваших словах о нём. Но если бы мне было позволено говорить наравне с королями и их советниками, я сказал бы вот что: нет ничего опаснее людей, которые истово верят в свою правоту и в то, что поступают во благо. Соедините это с правдой госпожи Стентор и с вашей правдой, сир, и вы увидите, что станет с вашей страной.       С его страной?       Его страна желала ему прекрасной смерти. Таков был её закон, древний и нерушимый; закон, по которому смертные души вступали в чертоги Шора. Таков был закон Девятого бога на земле Севера.       — Мы кланяемся владыке одержимых, — сказал Торуг. Он старался, чтобы его голос не дрогнул, но ему не было ещё и четверти века, а две ночи — уже меньше — спустя он должен был погибнуть в бою со старшим воином, сошедшим с Высокого Хротгара. — Мы дарим свой пепел ветрам матери всех людей. Так живёт и умирает моя страна. Если я, Верховный король, нарушу её закон, Совнгард отвергнет меня, а мой род навсегда останется покрыт позором. Ответьте мне, Кай, — неужели Империя рухнет, если я не соглашусь на этот обман? Перед ликом Талоса, вашего и моего бога, ответьте мне.       — Вы сочтёте мои слова ложью, если услышите не то, что желаете услышать, ваше величество.       — Я велел бы казнить вас за дерзость перед королём, если бы мне не предстояло умереть послезавтра, — сказал Торуг. Он обернулся, силясь разглядеть выражение на лице сиродильца; сияние свечей едва дотягивалось до него. — Ответь мне.       — Да, — сказал Кай, — да, ваше величество, клянусь своей головой и своим сердцем.       — Талос покарает тебя за ложь.       Агент тайной службы улыбнулся ему в ответ.       — По северной вере, сир…       Торуг помолчал, вглядываясь в его скрытое тенью лицо, и затем рассмеялся. Его собственное сердце болело, как у всякого короля, что должен был принести великую жертву ради своей страны.       Он подумал снова о пепле и одержимых, подумал о драконьих флагах и о крови, что ушла на то, чтобы раскрасить столько флагов красным по всей тамриэльской земле, и о том, что его последний дар должен быть поднесён Талосу, богу людей. Может быть, Кай в самом деле верил в то, что говорил; может быть, всевидящее око Пенитус Окулатус видело в грядущей смуте первую трещину, что надломит едва-едва начавшую восстанавливаться Империю, а трещина разобьёт её, как только талморский молот ударит точно в образовавшуюся щель. А может быть, он лгал, чтобы добиться своего. Человек, сотворивший когда-то Империю, благословил бы его на ложь.       — Я велю своей страже не подпускать тебя близко, — сказал Торуг, подбирая свой плащ со скамьи просителей, — а если ты всё же пройдёшь в Синий Дворец до боя, я велю казнить тебя, Кай. Скажи Империи, что я люблю её.       Кай глубоко поклонился ему в ответ.       — Я приду завтра, ваше величество. Ещё есть время.       Торуг знал, что он придёт, и знал, что отдаст приказ, пусть даже напрасно, потому что в ином случае Пенитус Окулатус заставили бы его выйти нарушить священный обряд боя, по его собственной воле или против неё. Так велели драконы Империи, а у драконов с самого начала времён правил один закон.       — Упрямец, — сказала ему Сибилла, едва только он вышел из-под укрытия чар тишины. Она всё поняла по его глазам, как понимала четверть века. Она скорбела о нём, как о мертвеце.       — Позаботься о городе, — попросил её Торуг, — и об Эли.       Он не мог просить её заботиться о целой стране. Это было долгом короля, а не придворного чародея — во всяком случае, на скайримской земле.       Вьюга с Моря Призраков оцарапала ему лицо, когда он вышел из храма; Торуг шёл под её ледяными плетьми обратно к Синему Дворцу, где ожидала его стража, Элисиф и наставник по мечу, и думал о подношении, что мог бы принять и северный, и южный бог. Наверное, он не выкупит свою честь королевским золотом. Ему придётся отдать что-то гораздо более ценное, чтобы южный Талос простил ему пепел на скайримской земле, если, конечно, северный не заступится за его душу у моста из китовой кости.       Он думал о прекрасной смерти и о том, сколько ударов позволит ему грядущий король Скайрима, прежде чем сразить его в бою. Он думал о том, что скажет Тсуну, когда встретит его под небом Совнгарда. Это были простые слова, потому что только так норды могли говорить со своими богами: «я сражался с честью»; а если Тсун повернётся к нему лицом Кая и спросит его, сколько жизней стоила его честь, он ответит, что по местной вере честь не имеет цены.       Боги, охранявшие чертоги Шора, не прощали лжи, и потому он изо всех сил старался верить, что эти слова его будут правдой. В ином случае он стал бы предателем своей земле.