Чёрный Хвост и Белый Комок

Первое, что увидел Феликс, войдя в аудиторию, — хвост. Длинный, черный, блестящий, он свешивался с последней парты у окна и лениво покачивался из стороны в сторону, как маятник. Сам обладатель хвоста лежал головой на сложенных руках и, кажется, спал. Уши — заостренные, с небольшими кисточками — прижались к голове, прячась в темных волосах. Феликс замер в дверях. Перепроверил номер аудитории. Да, 305. Да, «Введение в межвидовую социологию». Да, сказали, что в этом семестре будет смешанная группа. Но одно дело — слышать про «смешанную группу», и совсем другое — увидеть живую пантеру, спящую в трех метрах от него. — Вы заходите или будете стоять в проходе? — раздался голос преподавателя. Феликс вздрогнул, поправил лямку рюкзака и быстро прошел к первой парте — подальше от хищника. Его белоснежный заячий хвостик нервно дернулся. Уши встали торчком. Позади кто-то издал звук, похожий на сдавленный смешок. — Боишься? — голос был низким, с хрипотцой и каким-то странным вибрирующим оттенком. — Я не кусаюсь. Без спроса. Феликс обернулся. Спящая пантера больше не спала. Подбородок по-прежнему лежал на сложенных руках, но глаза теперь были открыты — янтарные, с вертикальными зрачками, смотрящие прямо на него. Губы изогнулись в ленивой, но не агрессивной усмешке. — Я не боюсь, — сказал Феликс. — Я предпочитаю сидеть спереди для лучшей концентрации. — Ага. Конечно, — хвост под партой описал плавную восьмерку. Феликс отвернулся, выложил на парту тетрадь, ручку, маркер для заметок — все строго параллельно. Левое ухо дернулось — он чувствовал, что на него продолжают смотреть. Так начался их первый семестр вместе. Следующие несколько недель Феликс методично игнорировал хищника на задней парте. Это было несложно. Он сидел спереди, слушал лекции, вел конспекты идеальным почерком. Иногда до него долетали обрывки разговоров — одногруппники шептались, что Хван Хёнджин вообще-то из довольно известной семьи, что он перевелся с другого факультета и что его почему-то никогда не видят в компании других хищников. Феликса это не касалось. У него был план: три лучших университета Сеула рассматривают его заявку на магистратуру, GPA должен быть безупречным, портфолио — идеальным. Никаких отвлечений. А потом случилась злополучная лабораторная по социометрии. Преподаватель зачитал пары с листа: «...Ли Феликс и Хван Хёнджин. Совместный проект. Срок — две недели». Феликс замер. Его уши медленно опустились, почти коснувшись плеч. Хвост-помпон сжался в крошечную пушистую точку. Позади раздался звук. Тихий, вибрирующий. Хёнджин мурлыкал. — Ты мурчишь, — сказал Феликс, не оборачиваясь. — Я знаю. Мне весело, — хвост пантеры громко шлепнул по полу. — Ты сейчас выглядишь так, будто тебя приговорили к смертной казни. — Мне нужно переговорить с преподавателем. — Да ладно тебе, заяц. Я не такой страшный. У меня даже когти подпилены. Феликс медленно обернулся. Хёнджин сидел, откинувшись на спинку стула, и действительно демонстрировал пальцы — длинные, смуглые, с аккуратно подпиленными ногтями, на которых еще виднелся след темного лака. — Ты красишь ногти? — вырвалось у Феликса. — А что? Травоядным можно, хищникам нельзя? — При чем здесь... нет, просто... — Феликс сбился. Его уши дернулись — сначала левое, потом правое, — и он почувствовал, как к щекам приливает тепло. — Ладно. Лабораторная. У тебя есть время сегодня вечером? Хёнджин моргнул. Его уши, до того расслабленно стоявшие, повернулись вперед, ловя каждое слово. — Ты приглашаешь меня к себе? Вечером? На первом свидании обычно предлагают кофе, но сразу домой — это... — Это лабораторная! — Феликс хлопнул ладонью по парте. — Проект! Социометрия! — Да-да, конечно, — Хёнджин улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего хищного. Только какое-то безграничное, лучистое удовольствие. — В семь. Приду. Ты только адрес скажи. Феликс, все еще сердясь непонятно на что, продиктовал адрес. Хвост Хёнджина выбивал по полу какой-то замысловатый ритм. — Ты специально это делаешь? — не выдержал Феликс. — Что именно? — Хвостом стучишь. Хёнджин посмотрел на свой хвост с таким видом, будто видел его впервые. — Ой. Прости. Это нервное. Когда я радуюсь, он сам. Я не контролирую. — Радуешься? Чему? — Тому, что нас поставили в пару, — Хёнджин сказал это просто, будто констатировал факт погоды за окном. — Ты интересный заяц. Я за тобой весь семестр наблюдаю. Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты... наблюдаешь за мной? — Ну да. Ты смешно раскладываешь ручки по линеечке. И у тебя ухо дергается, когда ты недоволен. И еще ты ни разу не обернулся, даже когда я специально ронял пенал. Три раза. Очень громко. — Ты специально ронял... — Я хотел познакомиться. Но ты сидел впереди и делал вид, что меня не существует. Очень суровый заяц, между прочим. Феликс почувствовал, как его левое ухо снова дергается. Проклятый предательский индикатор. — Вечером. В семь. Не опаздывай, — отчеканил он, развернулся и вышел из аудитории. В спину ему летел тихий, вибрирующий звук. Хёнджин мурлыкал.

***

Феликс начал готовиться за час. Нет, это не было свидание. Это была лабораторная работа. Он просто убрал квартиру — идеально, до блеска. Просто приготовил чай и легкие закуски — вежливость, обычная вежливость. И просто переоделся три раза, потому что первая рубашка оказалась слишком строгой, вторая — слишком легкомысленной, а третья... третья вроде бы подходила. Он хотел переодеться и в четвертый раз, когда в дверь позвонили. Хёнджин стоял на пороге с ноутбуком под мышкой, в черной свободной футболке и с влажными после дождя волосами. Его уши торчали из прически немного растрепанные, с капельками воды на кончиках. Хвост извивался где-то позади, пытаясь стряхнуть влагу. — Привет, заяц. Я не опоздал. — Ты мокрый. — Я попал под дождь. Но ноутбук сухой, я его спрятал. Жертвовал собой. Феликс посторонился, пропуская его внутрь. Хёнджин вошел и сразу начал оглядываться с откровенным детским любопытством. — Ого. У тебя всё по линеечке. — Я уже слышал это раньше. — Ну так это правда, — Хёнджин прошел в гостиную, оставляя на полу мокрые следы. Заметил это, ойкнул и резко замер. — Прости. Я сейчас всё... — Стой где стоишь, — скомандовал Феликс. Он принес полотенце. Протянул Хёнджину. Тот взял, начал вытирать волосы, но делал это так неуклюже, что Феликс не выдержал. — Ты вообще умеешь вытираться? Дай сюда. Он забрал полотенце и сам аккуратно промокнул темные волосы, стараясь не задеть уши. Хёнджин замер. Его хвост, до того хлеставший воздух, медленно опустился на пол. — У тебя руки теплые, — тихо сказал он. Феликс застыл с полотенцем в руках. — Не отвлекайся. У нас лабораторная. — Точно. Лабораторная. Конечно. Они сели за стол. Феликс разложил материалы — распечатки, схемы, структуру опроса. Хёнджин смотрел на все это с легким ужасом. — Это... очень много бумаги. — Это организованный подход. — Я вижу. Слушай, заяц... — Меня зовут Феликс. — Феликс, — Хёнджин попробовал имя, и оно прозвучало в его голосе как-то особенно мягко, с той самой вибрирующей ноткой. — Феликс, я честно скажу: я не очень понимаю в статистике. Я гуманитарий. У меня даже кактус дома погиб, представляешь? Я всё забываю поливать. А тут — социометрия... Феликс вздохнул. Его уши качнулись. — Тогда что ты предлагаешь? — Я предлагаю честный обмен. Ты делаешь статистическую часть, а я... я беру на себя презентацию. Я хорошо выступаю. И могу принести еду на защиту. И кофе. И вообще что угодно. — То есть ты хочешь, чтобы я сделал всё? — Нет! Нет-нет-нет, — Хёнджин замахал руками, и его хвост заметался следом. — Я буду помогать. Честно. Просто... под твоим чутким руководством. Ты будешь главным. А я буду... ну... — Красивой мебелью? — Красивой мебелью с хвостом. Да. И я еще могу мурчать для фона. Говорят, помогает концентрации. Феликс поймал себя на том, что улыбается. Не вежливой, дежурной улыбкой, а настоящей — откуда-то из глубины груди. Он быстро опустил взгляд к бумагам, но было поздно. Хёнджин уже заметил. — Ты улыбнулся! — Я не улыбался. — Улыбался. У тебя вот тут, — Хёнджин коснулся своего лица, указывая на щеки, — ямочки. И уши в стороны разъехались. — Мои уши никуда не... — Разъехались. Вот сейчас опять. Феликс схватился за свои уши, пытаясь вернуть их в нейтральное положение, но они не слушались. Хёнджин рассмеялся — глубоким, теплым смехом, от которого его хвост начал описывать совершенно хаотичные петли. — Ты невозможный, — констатировал Феликс. — Я знаю. Поэтому мне нужен кто-то организованный. Так мы и сработаемся. Они просидели до полуночи. Феликс объяснял корреляции, размечал выборки и заполнял таблицы. Хёнджин слушал, задавал странные вопросы и периодически отвлекался на чай, печенье или собственную тень на стене. В какой-то момент Феликс заметил, что ответа на свой вопрос не слышит. Он поднял глаза. Хёнджин спал, положив голову на скрещенные руки — точно так же, как в аудитории в первый день. Его уши подрагивали во сне. Кончик хвоста лениво постукивал по ножке стула. Феликс хотел разбудить его. Правда, хотел. Но вместо этого взял плед с дивана и аккуратно накинул на широкие плечи. Снял очки с носа Хёнджина. Сложил их рядом. — Глупая пантера, — прошептал он без капли осуждения. Хвост Хёнджина во сне дернулся. На следующий день в университете их уже ждали. Феликс не понял сначала, почему одногруппники перешептываются и смотрят на него с каким-то странным интересом. А потом услышал обрывок: — ...слышал, он был у него дома... — ...до утра... — ...пантера и заяц, представляешь... Феликс хотел вмешаться, объяснить про лабораторную, про статистику, про то, что ничего такого... Но тут к нему подошел Хёнджин. С кофе. — Доброе утро, солнышко. Как спалось? — Солнышко? — переспросил Феликс. — А что? Ты вчера уснул прямо за столом, я тебя пледом укрыл. И уши у тебя во сне дергались. Смешные. — Это я тебя укрывал. И уши дергались у тебя. Хёнджин моргнул. На секунду его лицо стало растерянным, почти детским. — Правда? Ты меня укрывал? — Ты спал, — сухо сказал Феликс, принимая кофе. — Кто-то должен был. Хёнджин улыбнулся — широко, открыто, с той самой детской радостью, которая уже начинала казаться Феликсу привычной. — Значит, мы оба друг друга укрывали. Это мило. — Это лабораторная. — Конечно. Лабораторная. В ходе которой мы выяснили, что я не умею в статистику, ты не умеешь расслабляться, но вместе мы как-то работаем. — Я все еще считаю, что ты слишком отвлекаешься, — сказал он, но голос прозвучал мягче, чем он планировал. — А я все еще считаю, что ты слишком серьезный, — ответил Хёнджин. — Но знаешь что? Мне это нравится. — Что именно? — Всё, — Хёнджин пожал плечами, и его хвост описал плавную дугу в воздухе. — Контраст. Хаос и порядок. Пантера и заяц. Ты знаешь, я тут на днях подумал... — Опасно, — прокомментировал Феликс. — Ой, заткнись, — беззлобно отмахнулся Хёнджин. — Я подумал, что мы могли бы... продолжить работать вместе. После проекта. Я знаю хорошую кофейню, там подают... — Тройной эспрессо и какао со сливками, на которые ты мурчишь? Хёнджин замер. Его уши встали торчком. — Ты видел? — Хёнджин изумлённо вскинул брови. — И ты помнишь? Феликс сделал глоток кофе, чтобы скрыть смущение. — У меня хорошая память на детали. — Нет, заяц. Это не просто память. Это... — Хёнджин покачал головой, и в его глазах заплясали янтарные огоньки. — Знаешь, у нас, хищников, есть такая штука. Мы запоминаем важное. И вот если честно, я запомнил про тебя вообще всё. Даже то, как ты поправляешь рубашку перед тем, как войти в аудиторию. Даже то, что ты всегда садишься на одно и то же место. Даже... — Хёнджин. — Что? — Ты опять отвлекаешься. У нас лабораторная через неделю. — А, точно, — Хёнджин улыбнулся той самой улыбкой, от которой его хвост начинал вилять. — Лабораторная. Но после лабораторной — кофе? Феликс глубоко вздохнул. Его левое ухо дернулось. — После лабораторной — кофе, — согласился он. Хвост Хёнджина громко хлопнул по полу. Проходивший мимо первокурсник подпрыгнул от неожиданности. Пантера счастливо мурлыкала. Заяц пытался сохранить невозмутимый вид. И у него почти получилось. Почти.

***

Кофейня называлась «Мятный кит». Феликс счёл название глупым, но интерьер оказался на удивление приятным: приглушённый свет, стеллажи с книгами, мягкие диваны глубокого зелёного цвета. Пахло кофе, корицей и чем-то ещё — кажется, сушёными апельсинами. Хёнджин выбрал столик в углу. Тот самый, самый дальний, с видом на весь зал. — Чтобы видеть, кто заходит, — пояснил он. — Профессиональная привычка. — Ты же говорил, что гуманитарий и не умеешь в статистику. Какая профессиональная привычка? — Хищническая, — Хёнджин ухмыльнулся и тут же добавил: — Шутка. Просто привычка. Не знаю, откуда. Они заказали кофе. Феликс — свой обычный американо. Хёнджин — тройной эспрессо, но потом, поколебавшись, заменил на капучино с карамельным сиропом. — Потому что эспрессо горький, — признался он шёпотом, наклонившись через стол, будто сообщал государственную тайну. — Ты вроде говорил, что пьёшь только горький кофе. — Я врал. Ну, не то чтобы врал... Хотел выглядеть круче. Но ты меня уже видел мурчащим и с так что скрывать нечего, — Хёнджин картинно вздохнул, и его уши обвисли в притворной печали. — Я позор хищного рода. Мог бы уже привыкнуть. Феликс поймал себя на том, что снова улыбается. Это начинало раздражать — он не привык улыбаться так часто. И не привык к тому, что кто-то может вызывать у него эту реакцию так легко, без усилий. — Ты не позор, — сказал он. — Ты просто... нестандартный. — Ого, комплимент от Ли Феликса! Ушами слышу — не показалось. — Уши не имеют отношения к слуху. Уши — это... — Эмоциональный индикатор. Я знаю. Я заметил, — Хёнджин откинулся на спинку дивана, и его хвост устроился на соседнем сиденье, заняв его целиком. — У тебя всё на лице написано. И на ушах. И на хвосте. — Мой хвост ничего не выражает. — Выражает. Вот сейчас он дёрнулся влево. Это значит «я смущён, но не хочу это признавать». Феликс машинально скосил глаза на свой хвост-помпон. Тот действительно дёрнулся. Предатель. — Это случайность. — Конечно. Как и то, что ты поправил салфетницу три раза с тех пор, как мы сели. — Она стояла криво. — На полмиллиметра. — На миллиметр с четвертью, — поправил Феликс и осёкся. Хёнджин смотрел на него с выражением абсолютного, неприкрытого восторга. — Миллиметр с четвертью, — повторил он медленно, смакуя каждое слово. — Феликс. Ты настоящее чудо. — Перестань. — Не перестану. Принесли кофе. Хёнджин сделал глоток своего капучино и тут же прикрыл глаза от удовольствия. Его уши — длинные, чёрные, с крошечными кисточками на кончиках — блаженно подрагивали. Хвост обвился вокруг ножки стула и замер. — Ты опять мурчишь, — заметил Феликс. — Знаю. Не мешай. — Тебя могут услышать. — Здесь никого нет. Кроме того, — Хёнджин приоткрыл один глаз, — я уже смирился. Ты свидетель №1 моего позора. Можешь использовать это против меня. — Зачем мне это использовать? — Ну, шантаж. Манипуляции. Тёмные заячьи схемы. — У зайцев нет тёмных схем. — Значит, у тебя просто нет. Ты слишком правильный. Это подозрительно. Феликс сделал глоток американо, чтобы скрыть замешательство. Разговор принимал странный оборот — слишком личный, слишком игривый. Он не знал, как реагировать на игривость. У него не было инструкции. — Расскажи о себе, — попросил Хёнджин внезапно серьёзным тоном. — Нормально. Не про учёбу. Не про магистратуру. Просто... ты. — Что именно? — Всё. Что любишь. Чего боишься. Почему раскладываешь ручки по линеечке. Почему у тебя в квартире идеальный порядок. Почему ты ни разу не оглянулся, когда я ронял пенал. Феликс помолчал. Его пальцы обхватили чашку — горячую, почти обжигающую. Хвост замер. — Я не очень умею рассказывать о себе. — Я заметил. Но ты попробуй. Я слушаю. И странное дело — он действительно слушал. Так, как никто не слушал Феликса раньше. Не перебивал, не вставлял комментариев, не смотрел в телефон. Только уши чуть поворачивались вперёд, ловя каждое слово, да хвост иногда вздрагивал, реагируя на интонации. Феликс рассказал про своё детство. Про школу для травоядных, где над ним подсмеивались из-за того, что он был «слишком серьёзным». Про то, как рано ушёл из дома и научился жить один. Про любовь к порядку — «когда всё на своих местах, мир кажется более... управляемым». — А ревность? — вдруг спросил Хёнджин. — Что? — Ты сказал, что мир должен быть управляемым. Это же страх. Страх, что что-то выйдет из-под контроля. Например, кто-то. Феликс замер с чашкой у губ. — С чего ты взял? — Ну, — Хёнджин пожал плечами, но взгляд его оставался внимательным, цепким, — ты поправляешь салфетки. Проверяешь время. Контролируешь всё вокруг. Мне кажется, если бы твой парень задержался на час, ты бы... нервничал. Сильно. — У меня нет парня. — Я гипотетически. — Гипотетически... — Феликс задумался. Его уши медленно опустились. — Да. Наверное. Я не люблю неопределённость. — Понял, — Хёнджин кивнул. — Я буду предупреждать заранее. — О чём? — Обо всём. Об опозданиях. О планах. О том, что я сейчас закажу вторую чашку кофе, потому что первая уже закончилась, — он продемонстрировал пустую чашку. — Видишь? Я учусь. — Зачем тебе учиться? Хёнджин наклонил голову. Его уши встали торчком — два острых вопросительных знака. — Ты правда не понимаешь? Феликс хотел ответить «нет». Но что-то в выражении лица Хёнджина — мягкое, открытое, с этой дурацкой мурлыкающей ноткой — заставило его промолчать. — Ладно, — сказал Хёнджин после паузы. — Я тоже расскажу о себе. Для баланса. И он рассказал. Про то, что вырос в семье, где все — хищники, и от него с детства ждали «соответствия». Отец-ягуар, мать-пантера, старший брат — тоже пантера, но с характером «настоящего хищника». Охотничьи инстинкты, спорт, соревнования. — А я... ну, я не такой, — Хёнджин криво усмехнулся. — Я мурчу на сладкое. Я забываю поливать растения. И ещё я не люблю мясо с кровью. Меня от него тошнит. Однажды на семейном ужине мне подали стейк с кровью, и я... в общем, это был последний семейный ужин с моим участием. — Мне жаль, — тихо сказал Феликс. — Не надо. Я уже привык. Я такой, какой есть. Да, нестандартный хищник, — он подмигнул, повторяя слово Феликса. — Но знаешь, что я понял? Мне не нужно быть как все. Мне нужно найти кого-то, кому не нужен «настоящий хищник». Кому нужен я. Со всем моим мурчанием. Повисла пауза. Хёнджин смотрел на Феликса. Феликс смотрел в свою чашку. Его левое ухо дёрнулось. Потом правое. Потом хвост — мелко-мелко, как будто по нему прошёл электрический разряд. — Тебе нужно заказать вторую чашку, — сказал он, не поднимая глаз. — А. Точно, — Хёнджин моргнул, будто выходя из транса. Подозвал официанта. Заказал ещё один капучино с карамелью и, поколебавшись, добавил: — И... может, пирожное? У них тут фирменный чизкейк. — Я не ем сладкое после шести. — Значит, тебе на вынос. — Я не... — На вынос, Феликс. Я угощаю. Ты съешь его завтра на завтрак, как хороший заяц. Феликс вздохнул. Но спорить не стал. Когда они вышли из кофейни, на улице уже стемнело. Осенний воздух пах прелой листвой и дымом от уличных жаровен. Где-то вдалеке лаяла собака. Отовсюду доносились шаги и голоса — вечерний Сеул жил своей обычной жизнью. Хёнджин остановился на крыльце, втянул носом воздух. Его уши поворачивались, сканируя пространство. — Что? — спросил Феликс. — Ничего. Просто... привычка. — Ты говорил, что охотничьих инстинктов у тебя нет. — Их нет, — Хёнджин повернулся к нему и улыбнулся. — Но есть другие. Например, я чувствую, когда кто-то замёрз. У тебя уши дрожат. Феликс потрогал свои уши. Они действительно дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. — Я в порядке. — Да, конечно, — Хёнджин стянул с себя шарф и, не спрашивая разрешения, обмотал его вокруг шеи Феликса. — Держи. Мне не холодно. — У тебя кофта... — Тут с утеплением, — он покосился на шарф. — Можешь не возвращать. Феликс хотел возразить, но шарф был тёплым. И пах им — Хёнджином. Кофе, карамелью, каким-то едва уловимым мускусным ароматом. Его уши перестали дрожать. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Проводить тебя до дома? — Я живу в десяти минутах. И это не свидание. — Я знаю, — Хёнджин поднял руки в примирительном жесте. — Но я всё равно провожу. Чтобы убедиться, что ты дошёл. — Я не ребёнок. — Ты заяц. А вокруг темнота. И, может быть, бродят другие хищники. — Другие хищники не мурчат как домашние коты. — Вот именно. Они опасные. Так что я имею полное право проводить тебя в качестве... эскорта. — Эскорт — это другое, — пробормотал Феликс, но уголки его губ дрогнули. Они пошли по ночной улице. Хёнджин шагал чуть позади, и Феликс чувствовал его присутствие всем своим существом. Этот ритм шагов — мягкий, почти неслышный. Этот шорох хвоста по асфальту. Это ощущение тепла, исходящего от крупного тела. — Феликс? — позвал Хёнджин, когда они подошли к его дому. — Что? — Ничего. Просто... спасибо. За сегодня. Я давно так хорошо не проводил время. — Мы просто пили кофе. — Мы разговаривали. Это другое, — на секунду Хёнджин задумался. — Это лучше. Феликс стоял у двери, сжимая в руках коробочку с чизкейком, и не знал, что ответить. Его хвост-помпон мелко вибрировал. Уши разъехались в стороны, как всегда в моменты сильного смущения. — Завтра увидимся? — спросил Хёнджин. — У нас пары. В одной аудитории. Мы не можем не увидеться. — Я знаю. Но я всё равно спросил. На случай, если ты вдруг решишь, что лабораторная закончена и мы больше не общаемся. Феликс покачал головой. — Лабораторная не закончена. Ещё неделя. — А после? — После... будет видно. Хёнджин кивнул. Его хвост описал плавную петлю, но на этот раз без обычной игривости — медленно, задумчиво, будто тоже размышлял. — Спокойной ночи, заяц. — Спокойной ночи, — Феликс помедлил. — Пантера. И скрылся за дверью, пока его лицо окончательно не выдало то, с чем разум категорически отказывался соглашаться. На следующий день Феликс пришёл в аудиторию первым. Положил тетрадь, ручку, маркер — всё строго параллельно. Достал телефон, проверил время. До лекции оставалось пятнадцать минут. — Привет. Он обернулся. Хёнджин стоял в проходе, держа в руках два стаканчика кофе. Один — американо. Второй — явно что-то сладкое, судя по шапке взбитых сливок. — Ты рано, — заметил Феликс. — Ты тоже. Я подумал, — Хёнджин поставил американо перед ним, — что раз ты всегда приходишь раньше всех, логично принести кофе прямо сюда. — Ты вычислил моё расписание? — Я просто наблюдательный. Хищник, помнишь? — Пантера, которая забывает поливать кактус. — Уже два кактуса, — грустно поправил Хёнджин. — Вчера погиб второй. Не будем об этом. Феликс взял кофе. Сделал глоток. Американо был именно таким, как надо — горячим, без сахара, идеальной крепости. — Ты запомнил, как я пью, — сказал он. — Конечно. Я же говорил: я запоминаю важное. В аудиторию начали заходить другие студенты. Кто-то бросил взгляд на них, кто-то зашептался с соседом. Феликс заметил, что Хёнджин сел не на своё обычное место в конце аудитории, а через проход от него — на соседний ряд, чуть позади. Ближе. — Ты сменил место, — заметил Феликс, не оборачиваясь. — Здесь лучше видно, — ответил Хёнджин, и в его голосе слышалась улыбка. — Доску. И кое-что ещё. Левое ухо Феликса дёрнулось. Правое тоже. Он сделал вид, что очень заинтересован учебником, но проклятый хвост-помпон мелко вибрировал, соприкасаясь со спинкой стула. Сзади раздался тихий, вибрирующий звук. — Хёнджин, ты опять мурчишь. — Я знаю. Не мешай. И Феликс не стал мешать. В конце концов, у каждого свои недостатки. У кого-то — мурчание. У кого-то — слишком серьёзное отношение к жизни. А у кого-то — предательские уши, которые выдают всё, что ты пытаешься скрыть. После лекции они вместе вышли в коридор. Хёнджин рассказывал что-то про неудачную попытку приготовить ужин («...и рис пригорел, и яичница пригорела, и даже вода — не спрашивай как»), а Феликс слушал и пытался не улыбаться слишком очевидно. Получалось плохо. — О, смотри, — Хёнджин вдруг остановился и кивнул в сторону доски объявлений. — Набор в исследовательскую группу. Межвидовая коммуникация. Слушай, это же по нашему профилю. Феликс подошёл ближе. Прочитал объявление. Группа действительно собиралась изучать коммуникативные паттерны между разными видами — что-то очень близкое к их лабораторной. — Нужно подать заявку в паре, — прочитал он вслух. — Ну так давай подадим, — легко предложил Хёнджин. — Мы же уже сработались. Я буду красивой мебелью с хвостом, ты — мозгом. Идеальный тандем. — Ты не мебель. — Ого, комплимент номер два за два дня. Я записываю. — Не записывай. — Уже записал. Вот здесь, — Хёнджин постучал себя пальцем по виску, а потом, чуть смутившись, добавил: — Ну, в смысле, в телефоне. В заметках. Потом, — тут же перевёл тему. — Так мы подаём заявку? Феликс посмотрел на него. Хёнджин стоял, склонив голову набок — совсем как любопытный котёнок, увидевший что-то интересное. Его уши подрагивали в такт музыке, игравшей где-то в коридоре, а хвост обвился вокруг собственной ноги, как всегда в моменты неловкости. — Ты понимаешь, что это дополнительная нагрузка? — спросил Феликс. — Помимо учёбы. Придётся вести дневники наблюдений, проводить интервью, писать отчёты. — Понимаю. — И ты не сможешь просто «быть мебелью». Придётся работать. — Я буду работать. Честно. У меня, может, и нет способностей к статистике, но я старательный. — Ты забываешь поливать кактусы и сжигаешь воду. — Это другое. Феликс вздохнул. Его уши качнулись вперёд-назад — жест размышления. Потом он достал ручку из пенала, аккуратно открепил объявление от доски и спрятал в папку. — Я заполню заявку вечером. Пришли мне свои данные. — Серьёзно? — Хёнджин просиял. Его хвост сделал такую замысловатую петлю, что едва не сбил стоящий рядом стенд. — Мы правда будем работать вместе? — Ты сам предложил. — Да, но я думал, ты откажешься. Или скажешь «это неэффективно». Или... — Хёнджин. — Что? — Ты опять хвостом сбиваешь вещи. Хёнджин обернулся. Позади него лежал упавший информационный плакат. — Ой. Простите, — он быстро поднял его, повесил обратно. — Видишь? Я не создан для этого мира. Слишком много всего, что можно уронить. — Тогда тебе нужен кто-то, кто будет это поднимать, — сказал Феликс и осёкся. Повисла короткая пауза. Хёнджин замер, держа плакат в руках. Его уши медленно-медленно поднялись, а в глазах зажёгся опасный, тёплый огонёк. — Ты только что предложил поднимать за мной вещи? — Я ничего не предлагал. Это была гипотетическая... — Заяц, — перебил Хёнджин, и в его голосе прозвучала та самая мурлыкающая хрипотца, — ты только что признал, что мы — команда. Я всё слышал. Мои уши не врут. — Уши не имеют отношения... — ...к слуху. Да-да, я помню. Но мои имеют. Феликс понял, что спорить бесполезно. Он развернулся и зашагал к выходу, спиной чувствуя, как позади него идёт Хёнджин — бесшумно, грациозно, и хвост его явно описывает в воздухе счастливые петли. — Ты проводишь меня до дома? — спросил Феликс, не оборачиваясь. — А ты этого хочешь? — Я спрашиваю, потому что ты всё равно идёшь. — Я не иду, я следую за тобой. Это другое. — Звучит как преследование. — Звучит как эскорт, — поправил Хёнджин. — Мы же выяснили. Осеннее солнце клонилось к закату, заливая улицу оранжевым светом. Домашний заяц шагал по тротуару, стараясь держать спину прямо и не показывать, как сильно дёргается его хвост. Позади него, на расстоянии вытянутой лапы, шла чёрная пантера с, уже другим и новым шарфом. — Кстати, — окликнул Хёнджин, — как там мой шарф? — Он у меня. И, — он бросил беспокойный взгляд на Хёнджина — я постираю и отдам. — Не надо его стирать, — буркнул он. — я уже сказал тебе — оставить его себе. — Но он твой. — Теперь твой. Мне несложно позаботиться о тебе. А этот... — Хёнджин помолчал. — Он тебе идёт. Феликс машинально коснулся шеи, хотя шарфа на ней не было. Тёплая волна поднялась откуда-то из груди к самым кончикам ушей. — Ты невозможный, — сказал он. — Ты повторяешься. Придумай что-нибудь новое. — Не хочу. — Значит, «невозможный» меня устраивает. Буду невозможной пантерой. Звучит как название книги. — Или как описание проблемы, — пробормотал Феликс, но так тихо, чтобы Хёнджин не услышал. Впрочем, хищные уши уловили всё. Просто Хёнджин сделал вид, что нет. И продолжил идти следом, сокращая расстояние шаг за шагом, пока тень пантеры не накрыла тень зайца на выцветшем осеннем асфальте. Две недели пролетели быстрее, чем Феликс ожидал. Исследовательская группа оказалась небольшим сообществом из десяти студентов — в основном социологов и психологов. Их с Хёнджином заявку одобрили, и теперь каждый четверг они задерживались после пар в маленькой аудитории на четвёртом этаже. Куратором группы был профессор Кан — пожилой лис с седой шерстью и проницательными глазами. Сегодняшняя тема была «Невербальные сигналы в межвидовой коммуникации». Профессор Кан рисовал на доске схемы: положение ушей, градус наклона хвоста, микромимика. — А теперь, — сказал он, откладывая мел, — практическое упражнение. Разбейтесь на пары и попробуйте считать невербальные сигналы друг друга. Один партнёр рассказывает эмоционально заряженную историю, второй — записывает наблюдения. Феликс и Хёнджин переглянулись. Они и так сидели вместе — это уже стало привычкой. — Я буду рассказывать, — сразу вызвался Хёнджин. — У меня есть история. — У тебя всегда есть история. — Это потому что я интересный. Записывай давай. Феликс открыл блокнот, взял ручку. Хёнджин откинулся на спинку стула и начал: — Значит, дело было в прошлом году. Я пошёл на первое свидание с одной девушкой. Пума. Красивая, спортивная, из хорошей семьи. Ручка Феликса замерла над бумагой. Его левое ухо чуть опустилось. — Мы пошли в ресторан, всё чинно-благородно. Я заказал стейк с кровью, потому что... ну, потому что так положено. Она заказала то же самое. — И что дальше? — голос Феликса прозвучал ровно. Слишком ровно. — А дальше принесли еду. Я смотрю на этот стейк, а он буквально... ну, ты понимаешь. И меня начинает тошнить. — Прямо в ресторане? — Прямо в ресторане. Я пытался сдержаться, правда. Но запах... В общем, я выбежал в туалет. А когда вернулся, она уже доедала. Посмотрела на меня и сказала: «Ты странный хищник». Хвост Хёнджина, до того лениво лежавший на полу, вдруг обвился вокруг ножки стула. — А я что? Я сказал: «Да, я странный хищник. Я мурчу на десерты, и меня тошнит от крови. И знаешь что? Мне нормально». Она не перезвонила. — Понятно, — сказал Феликс. — Что ты записал? — Ничего. — Как это — ничего? — изумился пантера. — Ты не дал мне времени. Рассказывал слишком быстро, — Феликс аккуратно вывел в блокноте первую строчку. — Ладно. Теперь официально. Какие эмоции ты испытывал? — Стыд. И злость. На себя и на неё. За то, что не такой. За то, что она не приняла. — Уши? — Что — уши? — Что делали твои уши в тот момент? Хёнджин задумался. — Прижались. Сильно. Я их как будто спрятать пытался. — Хвост? — Обвился вокруг ножки стула, — Хёнджин посмотрел на свой хвост, который сейчас делал ровно то же самое. — Как сейчас. О, гляди. Работает. — А голос? — Ну... дрожал, наверное. И я не мурчал. Я вообще не мурчу, когда мне плохо. Феликс записал несколько строк. Его лицо ничего не выражало, но левое ухо чуть опустилось — почти незаметно, на несколько миллиметров. — Теперь ты, — сказал Хёнджин. — Расскажи свою историю. — У меня нет истории. — Феликс. — Правда нет. — Тогда расскажи, что ты чувствуешь сейчас, — предложил Хёнджин, и его голос стал мягче. — Без истории. Просто... сейчас. Феликс отложил ручку. Посмотрел на свои пальцы — они сжимали край блокнота. Посмотрел на Хёнджина — тот сидел, подавшись вперёд, и смотрел внимательно, без улыбки. — Я чувствую... — начал Феликс и осёкся. Его уши медленно поползли вниз. — Я не знаю. — Злишься? — Нет. — Грустишь? — Нет. — Тогда что? — Хёнджин склонил голову, и его уши повернулись, ловя малейшие оттенки интонаций. — Раздражение. Но не на тебя, — Феликс помолчал. — На неё. На эту пуму. Которая тебя не приняла. В тишине аудитории что-то щёлкнуло. Может быть, старый обогреватель. Может быть, что-то другое. — Ты злишься на моё неудачное свидание, которое случилось за год до нашего знакомства? — уточнил Хёнджин. — Я не злюсь. Я просто... считаю это несправедливым. — Ты защищаешь меня, — Хёнджин произнёс это медленно, будто пробуя слова на зуб. — Заяц защищает пантеру. Это... очень мило. — Я не защищаю. Я констатирую. — Ага. Конечно, — Хёнджин улыбнулся, но на этот раз без обычной игривости — мягко, почти нежно. — Знаешь, Феликс, ты можешь не говорить про свои чувства. Я уже научился читать. Вот сейчас: уши опущены на двенадцать градусов — это печаль пополам с неловкостью. Пальцы сжимают блокнот — это подавленное напряжение. Хвост... — Мой хвост ничего не выражает. — Твой хвост уже пять минут сжался в точку. Это страх, — Хёнджин помолчал. — Чего ты боишься? Феликс посмотрел на него. В янтарных глазах не было ни осуждения, ни насмешки. Только интерес и что-то ещё — тёплое, глубокое, что он пока не мог назвать. — Я боюсь... неопределённости, — тихо сказал он. — Я не понимаю, что происходит. — Между нами? — Да. Хёнджин протянул руку через стол — медленно, ладонью вверх. Его пальцы, длинные и смуглые, лежали на столе открыто, уязвимо. — Тогда давай определим, — сказал он. — Что происходит между нами сейчас? — Лабораторная, — выдохнул Феликс. — Исследовательская группа. Кофе по четвергам. Ты провожаешь меня домой. — Это факты. А что ещё? — Ещё... ты подарил мне шарф. — И? — И я его постирал. И... Ты попросил не отдавать. — И? — Хёнджин. — Феликс, — он не убирал руку. — Я могу сказать, что происходит со мной. Если хочешь. Феликс молчал. Его уши дрожали. Хвост-помпон вибрировал так, что едва не гудел. — Мне нравится проводить с тобой время, — сказал Хёнджин. — Мне нравится покупать тебе кофе. Мне нравится, когда у тебя дергается левое ухо — это значит, что я сказал что-то, от чего тебе неловко, но приятно. Мне нравится даже то, что ты поправляешь салфетки. И я хочу продолжать. Без лабораторной. Без группы. Просто. — Ты меня пугаешь. — Почему? — Потому что я не знаю, что с этим делать, — честно ответил Феликс. — У меня нет инструкции. Я привык всё планировать, а ты... ты — хаос. Но хаос, в котором мне почему-то хочется остаться. Хёнджин выдохнул — длинно, прерывисто, будто всё это время задерживал дыхание. Его хвост начал медленно покачиваться из стороны в сторону, но не нервно — плавно, умиротворённо. — Значит, ты останешься? — спросил он. — Я не сказал, что уйду. — Вот и хорошо. Профессор Кан, проходивший мимо, задержался у их стола. Взглянул на протянутую руку Хёнджина, на завибрировавший хвост Феликса, на их лица. Хмыкнул. — Отличная работа, — сказал он. — Особенно невербальная часть. Продолжайте. И двинулся дальше. Феликс закрыл лицо ладонью. Его уши пылали. Хёнджин расхохотался — негромко, тепло, совершенно не по-хищничьи, и его хвост радостно застучал по полу. — Вот видишь, — сказал он сквозь смех, — даже профессор одобряет. — Я меняю группу. — Нет, не меняешь. Ты слишком ответственный. Феликс убрал руку от лица. Посмотрел на Хёнджина. Тот сиял — буквально. Даже кончики ушей подрагивали от удовольствия. — Ладно, — сказал он. — Но только до конца семестра. — Конечно, — Хёнджин подмигнул. — Только до конца семестра. И оба знали, что это неправда.

***

Конец семестра приближался неумолимо, как товарный поезд. Феликс чувствовал его каждой клеткой своего аккуратного заячьего тела. Сессия, дедлайны, защита лабораторной — всё навалилось разом, и его идеально выстроенное расписание трещало по швам. Хёнджин, казалось, вообще не замечал надвигающейся катастрофы. Он всё так же приносил кофе по утрам, рассказывал дурацкие истории и мурчал на десерты. Но Феликс научился замечать детали. Тени под глазами. Чуть более медленные движения хвоста. Прижатые уши по вечерам. — Ты спишь вообще? — спросил он однажды, когда они сидели в библиотеке. — Сплю. Иногда. Немного, — Хёнджин зевнул, прикрывая рот ладонью. — У меня три курсовые и ещё отец звонил. — Что хотел? — Как обычно. Узнать, не передумал ли я переводиться обратно. На «нормальный» факультет. Для «настоящих» хищников. Феликс отложил ручку. — Ты не рассказывал, что он до сих пор... — А что рассказывать? — Хёнджин пожал плечами. Его хвост безжизненно лежал на полу. — Он считает, что социология — это не профессия. И что я трачу время. И что... ну, ты понял. — Это неправда. — Я знаю. Но всё равно неприятно, — Хёнджин помолчал. — Знаешь, что самое смешное? Когда я был мелким, я хотел быть как он. Сильным. Уверенным. Настоящим хищником. А потом вырос и понял, что я — это я. И перестать быть собой уже не получится. Феликс ничего не сказал. Просто подвинул к нему свой чай — ещё горячий, с мятой. Хёнджин взял кружку, сделал глоток. Его уши чуть приподнялись. — Ты заботишься обо мне, — сказал он. — Чай остывает. — Нет, я про другое. Ты всегда замечаешь, когда мне плохо. И что-то делаешь. Чай, или плед, или вот это вот... — он неопределённо повёл рукой в воздухе, будто пытаясь поймать невидимое. — Молчаливое присутствие. У тебя талант. — Это не талант. Это... — он не знал какие слова подобрать, но Хёнджин любезно закончил: — Это ты, Феликс. Феликс опустил взгляд к конспектам. Его уши дрогнули. — Пей чай, — сказал он. Хёнджин улыбнулся и послушался. Защита лабораторной прошла успешно. Профессор Кан похвалил их за «глубокий анализ невербальных паттернов» и особенно отметил практическую часть. Когда они вышли из аудитории, Хёнджин прислонился спиной к стене и выдохнул так, будто не дышал последние полчаса, что, вероятно, соответствовало истине. — Всё, — сказал он. — Мы свободны. — У нас ещё экзамен через два дня. — Я знаю. Но лабораторная — это другое. Это наша лабораторная. Феликс хотел возразить, что лабораторная не «их», а просто учебный проект. Но что-то в выражении лица Хёнджина — усталое, но счастливое, с этими ямочками на щеках — заставило его промолчать. — Отметим? — предложил Хёнджин. — Что именно? — Окончание проекта. Свободу. Жизнь. Не знаю. У меня есть вишнёвый пирог. — Откуда у тебя вишнёвый пирог? — Испек. Ночью. Ну, пытался, — Хёнджин почесал затылок, и одно ухо смущённо дёрнулось. — Он немного... кособокий. Но я старался. Для тебя. — Ты испек пирог. Ночью. Перед защитой. — Ну да. Я нервничал. А когда я нервничаю, я готовлю. Обычно получается плохо, но в этот раз вроде ничего. Феликс стоял в коридоре, сжимая в руках папку с материалами проекта, и чувствовал, как что-то в груди расширяется — горячее, тесное, совершенно не поддающееся контролю. — Тогда идём, — сказал он. — Пробовать твой пирог. Но если он подгорел... — Он не подгорел! Ну, только корочка. Совсем чуть-чуть. — Хёнджин. — Ладно, половина корочки. Но серединка идеальная! Квартира Хёнджина оказалась именно такой, какой Феликс её представлял. Нет, не так. Она оказалась именно такой, какой он боялся её представить. На полу в прихожей лежали три пары обуви в хаотичном порядке. На вешалке висели куртки, шарфы и что-то отдалённо напоминающее зонт, хотя зонт явно был сломан. В гостиной на диване громоздились книги, на журнальном столике стояли три пустых кружки и один засохший кактус — тот самый, третий. — Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал Хёнджин, быстро сгребая вещи с дивана в одну кучу. — Я ничего не думаю. — Думаешь. У тебя уши так не дёргаются, когда ты не думаешь. — Мои уши... — Да-да, ничего не выражают. Садись. Я принесу пирог. Феликс сел на край дивана, предварительно поправив смятую подушку. Его хвост нервно подрагивал, но не от брезгливости — от чего-то другого. От того, как естественно Хёнджин двигался в этом хаосе, как его хвост лавировал между разбросанными вещами, как уши подрагивали в такт шагам. Этот беспорядок был живым. Тёплым. Настоящим. — Вот! — Хёнджин вернулся с пирогом на тарелке. Пирог действительно был кособоким — один край выше другого, корочка местами темнее, чем следовало. Но пахло от него потрясающе. Вишней, корицей и чем-то ещё, домашним. — Ты испек это сам? — спросил Феликс. — От начала до конца. Даже косточки из вишни вынимал. Вот этими лапами, — он продемонстрировал свои руки. — Хищник. Пантера. Печёт пироги. — Невероятно. — Ты ещё не пробовал. Феликс отломил кусочек. Отправил в рот. Пирог был... хорошим. Правда, хорошим. Тесто рассыпчатое, вишня сочная, сахара ровно столько, сколько нужно. Он ожидал худшего, но, кажется, зря. — Ну? — Хёнджин подался вперёд. Его хвост замер. Уши встали торчком. — Каков вердикт? — Серединка действительно идеальная. Хёнджин издал звук — что-то среднее между смехом и мурчанием. Его хвост заходил ходуном, уши довольно задёргались. — Я знал! Я знал, что тебе понравится! Ты же любишь вишню, да? Я помню, ты говорил. В кофейне. Второй раз, когда мы ходили. — Ты запомнил. — Я запоминаю всё, что ты говоришь. Это... ну, это важно. Феликс отложил вилку. Посмотрел на Хёнджина. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на него снизу вверх своими янтарными глазами, в которых плясали золотые искры. — Почему? — спросил Феликс. — Что — почему? — Почему это важно? Хёнджин помолчал. Его хвост обвился вокруг собственного колена — защитный жест. — Ты хочешь честно? — Да. — Потому что ты — единственный, с кем я могу быть собой. Полностью. Не притворяться. Мурчать, когда хочется. Печь кривые пироги. Бояться крови. И ты не осуждаешь. Ты... принимаешь. Даже когда я роняю пенал. Даже когда опаздываю. Даже когда мой хвост сбивает вещи. Ты просто смотришь и... остаёшься. Это очень много для меня значит. Феликс смотрел на него. В комнате было тихо — только где-то за окном шумел ветер, да холодильник на кухне гудел свою монотонную песню. — Я остаюсь не поэтому, — сказал он наконец. — А почему? — Потому что ты — единственный, кто видит меня. Не мои оценки. Не мой GPA. Не мои ручки по линеечке. А меня. Того, кто дёргает ухом, когда ему неловко. И боится неопределённости. И не умеет говорить о чувствах. Ты видишь это всё и не уходишь. Это... взаимно. Хёнджин поднялся с пола. Медленно, плавно — так, как умеют только хищники. Опустился на диван рядом с Феликсом. Близко. Так близко, что Феликс чувствовал тепло его тела, запах вишни и кофе, видел каждую ресничку на его веках. — Феликс, — сказал Хёнджин тихо, почти шёпотом. — Я хочу тебя кое о чём спросить. — Спрашивай. — Это всё ещё лабораторная? Или что-то другое? Уши Феликса дрогнули. Хвост сжался в крошечный пушистый шарик. Внутри что-то звенело — тонко, напряжённо, как натянутая струна. — Это что-то другое, — ответил он. — Что именно? — Я не знаю. Но это... важное. Очень. Хёнджин выдохнул. Его плечи, которые Феликс только сейчас заметил, были напряжены, расслабились. Хвост начал медленно покачиваться — не нервно, а умиротворённо. — Хорошо, — сказал он. — Тогда у меня есть предложение. — Какое? — Давай не будем торопиться. Ты не любишь хаос, я не люблю давление. Мы просто будем... продолжать. Встречаться. Пить кофе. Я буду печь кривые пироги, ты будешь поправлять салфетки. И посмотрим, куда это приведёт. — Это звучит как план. — У зайца должен быть план. — У пантеры, кажется, тоже, — Феликс позволил себе улыбнуться. — Ладно. Я согласен. Только одно условие. — Какое? — Ты предупреждаешь, если опаздываешь. И мурчишь только для меня. Хёнджин рассмеялся. Его смех прокатился по комнате тёплой волной, и Феликс почувствовал, как что-то внутри окончательно встало на своё место. — Договорились, — сказал Хёнджин. — Только для тебя. Экзамен Феликс сдал на отлично. Хёнджин — на «хорошо», чем был несказанно горд. — Я думал, вообще завалю, — признался он, когда они вышли из аудитории. — Но у меня был хороший репетитор. — Я не репетитор. Я просто объяснял тебе корреляции. — Шесть раз. — Ты путал независимую и зависимую переменные. — Я гуманитарий! У меня мозг по-другому работает. — У тебя мозг работает вишнёвыми пирогами. — Ой, кто бы говорил. Тот, кто съел три куска вчера. Три, Феликс! — Было вкусно. Хёнджин просиял. Его хвост описал в воздухе торжествующую петлю. — Ты сказал «вкусно». Я запишу. — Не записывай. — Уже. Вот здесь, — он постучал по виску, а потом достал телефон и действительно что-то набрал в заметках. — «Феликс сказал, что пирог вкусный. 18 декабря. Знаменательный день». — Ты невозможный. — А ты всё ещё здесь. Они шли по заснеженной университетской аллее. Декабрьский Сеул сверкал огнями, пахло жареными каштанами и хвоей. Где-то играла рождественская музыка. Хёнджин шагал чуть впереди, его чёрный хвост взметал снежинки, а уши поворачивались, ловя каждый звук праздничного города. — Феликс? — окликнул он, оборачиваясь. — Что? — С наступающим. — Ещё неделя до Нового года. — Я знаю. Просто захотелось сказать. С наступающим. Спасибо, что ты есть. Феликс посмотрел на него. Снежинка запуталась в тёмной чёлке Хёнджина, другая — в кисточке правого уха. Его глаза сияли янтарным светом, а изо рта вырывались клубы пара. Он был совсем не похож на хищника. И одновременно — на кого угодно другого. — С наступающим, — ответил Феликс. — Спасибо, что испек пирог. — Я испеку ещё. Много. Завалим всю квартиру пирогами. — Не надо заваливать. — Ладно, только один противень. И печенье. Ты любишь имбирное? — Люблю. — Значит, будет имбирное. С глазурью. Я научусь. Феликс не ответил. Просто взял Хёнджина под руку и повёл в сторону кофейни — той самой, с дурацким названием и зелёными диванами. Сзади волочился чёрный хвост, счастливо заметая следы на свежем снегу. Рядом семенил белый пушистый комочек. В «Мятном ките» было тепло и почти безлюдно. Они заняли свой обычный столик — дальний, угловой. Хёнджин заказал капучино с карамелью, Феликс — американо. И пирожное на двоих. — Кстати, — сказал Хёнджин, когда принесли заказ. Его уши вдруг прижались, а хвост обвился вокруг ножки стула. — Я хотел спросить. — Спрашивай. — У нас каникулы после Нового года. Две недели. И я подумал... Может, съездим куда-нибудь? Вдвоём. Ненадолго. Просто... отдохнуть. — Куда? — Я не знаю. В горы? Там сейчас снег, тишина. Можно снять домик. С камином. Я буду топить камин, ты будешь читать книги. И никто не будет нас трогать. Феликс замер с чашкой у губ. — Это звучит как предложение поехать в отпуск. Вдвоём. — Ну да. А что? — Ничего. Просто... — Феликс сделал глоток, чтобы скрыть, как дёргается его левое ухо. — Просто я никогда ни с кем не ездил в отпуск. — Я тоже, — признался Хёнджин. — Но с тобой хочу. Тишина, повисшая над столиком, была тёплой и уютной, как тот самый плед, который они по очереди набрасывали друг на друга. — Я подумаю, — сказал Феликс. — Подумай. Только недолго. А то домики разберут. — Ты ещё даже не искал домики. — Уже искал. Вот, смотри, — Хёнджин развернул телефон и показал закладки. Три страницы с фотографиями деревянных коттеджей в горах. — Видишь? Я, может, и безалаберный, но когда дело касается важного... — Ты серьёзно подготовился. — Ага. Я же помню: ты любишь планировать. Вот я и спланировал. Чтобы тебе было спокойно. Феликс смотрел то на фотографии домиков с каминами, то на Хёнджина — растрёпанного, счастливого, с капелькой карамельной пенки на кончике носа. И чувствовал, как последние бастионы его оборонительных сооружений рушатся с тихим, почти неслышным звоном. — Ты невозможный, — повторил он свою любимую фразу. — Ты повторяешься. — Потому что это правда. И да. Я согласен. — На домик в горах? — На всё. На домик. На пироги. На имбирное печенье. На кофе по утрам, — Феликс выдохнул и закончил совсем тихо: — На нас. Хёнджин ничего не сказал. Да и не нужно было. Его глаза сияли ярче всех рождественских огней за окном, хвост выписывал такие загогулины, что едва не сбивал со стола салфетницу, а из груди вырывался низкий, вибрирующий звук — самый счастливый мурлыкающий звук на свете. — Я сейчас расплачусь, — сообщил он. — Это будет позорно. Хищник плачет от счастья в кофейне... — Плачь. Здесь всё равно никого нет. — Ты есть. — Я не считаюсь. — Ты — единственный, кто считается. Феликс протянул руку через стол — впервые сам, без колебаний. Хёнджин вложил свои пальцы в его ладонь. Большая рука хищника и маленькая рука зайца. Серебряный браслет блеснул на запястье одного. Второй браслет — на запястье другого. — «Ручная пантера», — прочитал Феликс надпись на браслете Хёнджина. — «Малышка-зайчик», — отозвался Хёнджин, коснувшись браслета Феликса. — Мы ненормальные. — Мы — мы. И это главное. За окном падал снег. В кофейне пахло корицей и кофе. Пантера мурчала. Заяц улыбался. И где-то на четвёртом этаже университетского корпуса профессор Кан, проверяя отчёты исследовательской группы, задержался на фамилиях «Ли» и «Хван». Перечитал выводы. Хмыкнул в седые усы и поставил высший балл. За межвидовую коммуникацию. За невербальные сигналы. За всё, что не требовало слов, но было ясно как день.