Помехи

Она ушла в воскресенье. Не в пятницу, когда был скандал — Рид к тому моменту уже не очень понимал из-за чего вообще всё началось, что-то про планы, про то, что он снова забыл, про какую-то её подругу, которой он сказал что-то не то на той вечеринке. Он слушал вполуха, кивал в нужных местах и думал о переходе во втором куплете, который не шёл уже третью репетицию подряд — Лёва держал бас слишком плотно, не давал воздуха, и надо было найти способ объяснить ему это так, чтобы не началось снова то занудное обсуждение про аранжировку. Не в субботу — в субботу он проснулся поздно, поел, что нашёл в холодильнике, съездил к Лёве, потом скучный семейный ужин в доме отца, затем вернулся, лёг спать. Нормальный день, ничего особенного. В воскресенье, в половине двенадцатого, телефон завибрировал на тумбочке — сначала раз, потом ещё, настойчиво, как бывает, когда звонят, а не пишут. Рид лежал поперёк кровати в джинсах и без футболки, и потолок над ним был тот же, что всегда — белый, с длинным пятном у карниза, уходящим чуть вправо, которое он видел столько раз, что перестал замечать. Снаружи шумел двор: дети гнали мяч по асфальту, кто-то из соседей открыл окно, и оттуда шло радио — неразборчивое, попсовое, с барабанами которые Рид машинально разобрал и нашёл скучными. Он взял телефон. — Я забираю вещи, — сказала Ася, и голос у неё был ровный, без надрыва — именно этот тон, не злой и не слезливый, а какой-то окончательный, который Рид не любил, потому что с ним было непонятно что делать. — Когда? — сказал он. — Сейчас. Ты дома? Он посмотрел в потолок. Пятно у карниза никуда не делось — хозяйка так и не прислала сантехника, хотя обещала ещё в прошлом месяце, а соседи сверху видимо уехали на все лето. — Дома. Она пришла через двадцать минут, и Рид открыл дверь и сразу отступил в сторону, потому что она явно знала, что делает — вошла быстро, с маленькой сумкой через плечо, в светлом платье и кедах, тёмные волосы убраны, и на лице было то самое выражение, которое Рид видел у неё впервые и которое ему не понравилось сразу — сосредоточенное, закрытое, как у человека который принял решение и теперь просто выполняет действия. Она прошла прямо к полке над его столом, не оглядываясь, и взяла всё аккуратно и быстро: зарядник, книгу с загнутым уголком на середине — он никогда не спрашивал что она читала — маленький флакон духов, который стоял там уже несколько месяцев и к которому Рид так привык что перестал замечать. Он стоял у стены, засунув руки в карманы, и наблюдал за всем этим с тем тихим, почти физическим раздражением которое появлялось когда надо было участвовать в чём-то скучном и неизбежном. Как собрание в универе. Как разговор с соседом про парковку. Как вот это — когда человек приходит с готовым сценарием и просто разыгрывает его, и ты должен стоять и ждать своей реплики. Ася застегнула сумку — аккуратно, не торопясь, как делала всё — и обернулась. В июльском свете, который шёл из окна сбоку, Рид заметил что под глазами у неё чуть темнее чем обычно, и что она смотрит на него прямо, но как-то так, как смотрят когда смотреть больно и всё равно смотришь, потому что последний раз, потому что надо запомнить или наоборот, надо убедиться в чём-то окончательно. — Ася, — сказал он, потому что пауза затянулась и это начинало раздражать отдельно. Она не двинулась с места. — Ты даже не попросишь остаться, — сказала она тихо. Пальцы сами нашли медиатор в кармане джинсов — он всегда там был, как ключи, просто привычка — и Рид начал крутить его между указательным и средним, медленно, почти не замечая. — Ты хочешь чтобы попросил? — Я хочу, — она говорила ровно, без надрыва, и именно эта ровность давалась ей явно не просто — он видел как она держит плечи, чуть напряжённее чем надо, — я хочу чтобы тебе этого хотелось самому. Чтобы ты хоть раз сказал что-нибудь настоящее. Про нас. Про то, что между нами. Рид смотрел на неё. Думал о том. что переход во втором куплете не шёл именно потому, что бас давил слишком рано, секунды на полторы раньше чем надо, и это тащило всё вниз прежде чем текст давал на это разрешение. Надо было сказать Лёве в пятницу, но в пятницу был скандал и потом не вышло. В среду скажет. Медиатор сделал ещё один оборот. — Ты сама прекрасно знала с кем имеешь дело, — сказал он, и в голосе не было жестокости — просто факт, как он это видел. — Я никогда не притворялся. Что-то в её лице дрогнуло — едва заметно, на секунду — и Рид поймал это краем зрения, не успев понять что именно. Она сглотнула. Опустила взгляд на свою сумку, потом подняла обратно. — Знаю, — сказала она. — Я знала. Я просто думала, что что-нибудь изменится. — Короткая пауза, почти незаметная. — Что ты изменишься. Вот это было уже совсем лишним. Рид открыл рот — не успел ничего сказать, потому что она уже шла к двери, спокойно, с прямой спиной, и он смотрел на её тёмные волосы и на светлое платье в июньском свете из коридора и думал что нет, серьёзно, что конкретно не так, что конкретно он должен был сделать иначе, он же никогда ничего не обещал, они хорошо проводили время, всё было нормально, и теперь она приходит с этим своим окончательным лицом и говорит что хотела чтобы он изменился, как будто это вообще справедливое ожидание, как будто это его задача — меняться под чужие представления о том, каким он должен быть. — Всё нормально, Рид, — сказала она уже у двери, не оборачиваясь. — Просто нет смысла. Дверь закрылась — тихо, аккуратно, с тем особым звуком, который бывает, когда человек уходит последний раз и не хочет ничего ломать. В квартире стало тихо. Только радио из соседского окна — всё то же, попсовое, с теми же скучными барабанами — и дети во дворе, и июньская жара которая давила через стекло, превращая воздух в комнате в нечто тёплое и чуть застоявшееся. Рид стоял у стены. Медиатор лежал в сжатом кулаке — он не помнил, когда перестал его крутить. Он разжал пальцы. Посмотрел на него — обычный, чуть потёртый по краю, таких была целая горсть в ящике стола. Убрал в карман. Прошёл на кухню, налил воды из-под крана и выпил стоя над раковиной, глядя на своё отражение в тёмном стекле навесного шкафчика — зелёные глаза смотрели обратно, спокойные, с той лёгкой раздражённостью которая ещё не успела никуда деться. Ты даже не попросишь остаться. Рид поставил стакан. Нет, не попросит — потому что всё было нормально, потому что он никогда ни о чём не врал, потому что он такой какой есть и это нормально, и если кому-то это не подходит — это их проблема, не его. Она знала. Она сама говорит, что знала. Значит это её выбор и её последствия, и непонятно за что здесь кто-то должен чувствовать себя виноватым. Он вернулся в комнату, лёг на кровать, взял телефон. Написал Лёве, что репетиция в среду в три, надо поговорить про второй куплет. Лёва ответил через минуту — окей. Рид убрал телефон и закрыл глаза. За окном июль шёл своим — жаркий, равнодушный, с детьми и радио и запахом нагретого асфальта, который поднимался снизу и никуда не девался. Всё было нормально. Три недели спустя он написал песню. Это было не из-за неё — это надо было понимать правильно. Просто поводов накопилось. Лёва спросил на репетиции, вскользь и без нажима, как умел: всё нормально? — и этот вопрос остался где-то на краю и крутился там, потому что что значит вообще "всё нормально", он всегда в порядке, это его нормальное состояние, и сам факт, что кто-то считает нужным спросить — раздражал отдельно и непонятно, почему. Потом была фотография — случайно, в истории общего знакомого. Ася на каком-то мероприятии, в незнакомом месте, рядом незнакомые люди, и она смеялась — легко, запрокидывая голову, так как всегда смеялась, как будто ничего не было и всё прекрасно. Рид посмотрел три секунды и закрыл. Ладно. Значит нормально ей. Значит прекрасно. Значит весь этот разговор про "я хотела чтобы ты изменился" — это было что, просто слова, просто способ красиво уйти и оставить его в дураках, а сама уже через три недели смеётся как ни в чём не бывало. Отлично. Хер с тобой тогда, сама прибежишь, посмотрим. В ночь с пятницы на субботу, в начале третьего, он лежал в темноте и слушал как кто-то на улице включил музыку — тихую, далёкую, только бас пробивался сквозь стену, монотонный и тупой, как чужое сердцебиение. Потолок над ним был тёмным и безмолвным. Рид лежал и думал, что она прекрасно себя чувствует судя по всему, что весь этот спектакль с сумкой и с ты даже не попросишь был просто способом заставить его почувствовать себя виноватым, а он не виноват, никогда ничего не обещал, она знала с кем имеет дело. Пальцы нашли медиатор на тумбочке. Начал крутить. Думал: ладно, если так, не больно-то и надо. Встал. Взял телефон, открыл заметки, начал писать — быстро, почти без остановок, с тем злым удовольствием, которое бывает, когда говоришь наконец то, что думаешь и никто не перебивает. Всё ,что между нами, не нашло основ. Да, именно, её проблема что не нашло, не его — он не строил никаких иллюзий, он был честным, он всегда честный, это вообще-то одно из его лучших качеств, если разобраться. Медиатор лежал на столе рядом с телефоном. Он не заметил, когда положил. За окном город жил своей ночной жизнью — редкие машины, чьи-то голоса где-то далеко, тот же бас сквозь стену, уже тише. Рид писал и не думал ни о чём, кроме слов, которые шли злые и точные и именно такие как надо, и это было хорошо, это было правильно, это было его. К четырём текст был готов. Он перечитал один раз — хорошо, точно, именно так. Лёг спать. Засыпая поймал краем сознания: она смеялась на той фотографии запрокидывая голову. Легко, без оглядки. Убрал мысль. Закрыл глаза. На следующей репетиции он принёс текст в гараж. Лёва уже был там — сидел на старом диване у стены и что-то слушал в наушниках, один наушник снят, второй в ухе, как всегда когда ждал и не хотел терять время. Когда Рид вошёл, он снял оба и убрал в карман — молча, без вопросов. Дэн появился через десять минут, чуть влажный от жары, поставил сумку у барабанов и сразу начал подтягивать кожу на малом — методично, не торопясь, как будто ему было всё равно есть кто-то рядом или нет. Рид положил распечатку на усилитель. — Текст. Лёва взял листок, не вставая. Читал — сначала быстро, по диагонали, потом вернулся к началу и медленнее, с той паузой перед каждой строфой, которая у него означала, что что-то зацепило. Рид видел как глаза прошли по припеву второй раз, третий — остановились. Лёва поднял взгляд, посмотрел на него — коротко, одну секунду — и ничего не сказал. Передал листок Дэну. Дэн читал с тем отдельным выражением, с которым читал всегда — как будто текст и он находились в разных комнатах и он просто смотрел через стекло, оценивал без вовлечённости. Потом положил листок на барабан, взял палочки. — Давай. — Тяжёлый будет? — спросил Лёва. Он уже стоял с басом, попробовал пару нот вполголоса — проверял строй. — Нет, — сказал Рид. — Есть место где надо упасть. Покажу. Он встал у микрофона, взял гитару, закрыл глаза на секунду — не для концентрации, просто так, просто чтобы услышать как это должно звучать прежде чем выйдет наружу. Мелодия жила в пальцах со вчерашней ночи, ждала. Начал. Медленно, с давлением внутри которое не взрывалось а тлело — именно так, не скандал, не слёзы, а вот это холодное и точное. Потолок в разводах, ты тихо дышишь рядом. Голос шёл хрипловато, без попытки сгладить, и гараж держал звук хорошо — акустика здесь была живая, стены не врали. Дэн вошёл на третьей строфе — тихо, только хай-хэт, простой ритм, нашёл сразу и не промахнулся. Лёва за ним — бас лёг снизу, плотно. Рид открыл глаза. Прошли до конца — первый раз, неровно, Лёва чуть промедлил на переходе, Дэн взял финал на такт раньше, чем надо было. Рид остановил. — Ещё раз. Лёва сыграл переход снова. То же самое. — Не то. — Технически всё верно, — сказал Лёва. Спокойно, без защиты — просто уточнял. — Технически верно и правильно — разные вещи. — Рид подошёл, показал на грифе как именно — медленно, потом быстрее. — Слышишь? Ты даёшь бас раньше чем текст даёт тебе на это разрешение. Тянешь вниз когда надо ещё держать. Лёва смотрел на его руки пока он показывал — внимательно, с той сосредоточенностью, которая у него появлялась, когда он действительно слышал. Кивнул. Попробовал. Лучше. Рид не сказал этого вслух. Просто кивнул и отошёл обратно к микрофону. — Дэн. Финал берёшь рано. Дэн посмотрел на него — прямо, без обиды. — На сколько? — Такт. Дай гитаре договорить. — Рид помолчал секунду. — И паузу перед припевом держи дольше. Не считай — почувствуй когда. Дэн покрутил палочку между пальцами — раз, два — и кивнул. Без слов. Прошли ещё раз. Потом ещё. К третьему прогону что-то начало складываться — не целиком, не идеально, но то самое ощущение, когда три человека вдруг начинают слышать одно и то же одновременно. Рид это почувствовал телесно, раньше, чем осознал — что-то в том как бас лёг под голос, как пауза Дэна растянулась именно на столько, сколько надо было, как всё это вместе стало не просто текстом под аккорды, а чем-то живым. Он допел последнюю строчку. Замолчал. В гараже стояла та особая тишина которая бывает сразу после звука — живая, ещё не остывшая. Дэн опустил палочки на колени. Смотрел куда-то в сторону, как смотрят когда проверяют что-то внутри. Лёва стоял с басом и смотрел на Рида — с тем выражением которое Рид видел у него редко и которое не умел до конца читать. Что-то тихое. Что-то понявшее. — Хорошая, — сказал он наконец. Просто. Без интонации вверх. — Знаю, — сказал Рид. После репетиции Дэн уехал быстро — кивнул, взял сумку, вышел. Лёва остался, как иногда оставался — без объяснений, просто сидел на диване и красил ноготь, последний, мизинец, очень аккуратно. Лак был чёрный. В гараже было тихо. За маленьким окном под потолком августовский вечер наливался оранжевым, и косой свет ложился на пол длинной полосой, на пыль и на конверты от кабелей и на носок Ридова ботинка. Он убирал гитару в чехол и молчал. Лёва молчал тоже — тем своим молчанием, которое никогда не было пустым. — Про Асю, — сказал Лёва наконец. Не вопрос. Рид застегнул молнию. — Просто песня. Лёва подул на ноготь. Посмотрел на него — коротко, сбоку, с той лёгкой паузой перед словами, которая у него всегда означала, что он уже решил говорить или нет и решил говорить. — Злая песня. — Честная. — Это одно и то же? Рид взял куртку с крюка и не ответил — не потому что не нашёл что сказать, а потому что вопрос был правильный и именно поэтому отвечать на него не хотелось. Лёва не стал давить — просто принял молчание как ответ и вернулся к своему мизинцу. Рид вышел через боковую дверь. Во дворе было душно — август не отпускал даже к вечеру, воздух стоял тёплый и неподвижный, и где-то за забором соседи жарили что-то, запах шёл через весь двор. Рид остановился, достал сигарету, закурил. Смотрел на освещённые окна дома напротив — чужие, жёлтые, с чужими силуэтами внутри. Честная или злая. Он затянулся. Какая разница.