Возвращение в дождь

Вода в чайнике закипела ровно в 14:37. Саске запомнил это время. Он сидел на веранде своего дома в клановом квартале Учиха. Поджав одну ногу под себя, вторую свесив с деревянного настила, опираясь спиной о резной столб, который помнил ещё прикосновения его отца. Дом был пуст уже четыре года. Западное крыло заколотили досками после того, как крыша начала протекать, в дождь там было слышно, как капли падают в пустые комнаты, создавая эхо, от которого хотелось выть. В восточном крыле он жил сам: спал в бывшей оружейной,там было меньше места для пустоты, готовил на походной плитке, мылся холодной водой из колодца. Ни фотографий на стенах, ни свитков, ни лишних вещей. Только кровать, стол и стопка старых отчётов по миссиям, которые он перечитывал, чтобы заснуть. Саске жил так с восемнадцати лет. Сейчас ему было двадцать шесть. Восемь лет одиночества, если считать с того момента, как он покинул Коноху в первый раз. Но настоящая пустота началась четыре года назад — в день, когда Наруто женился. Он помнил этот день с фотографической точностью. Каждую деталь. Как выглядело небо, ясное, светло-голубое, с редкими перистыми облаками. Как пахло в храме — ладаном и цветами, приторно-сладко, до тошноты. Как Сакура плакала в первом ряду, а он стоял в четвёртом, сжимая в кармане футляр с кольцами, которые так и не решился подарить. Серебряные, без гравировки, купленные в той же лавке, где его отец когда-то покупал кольцо для матери. Кольца всё ещё лежали в ящике его стола, рядом с запасными кунаями и сломанными часами. Он часто их перебирал. Проводил пальцем по гладкой холодной поверхности, представляя, как надевает одно из них на палец Наруто. Как тот улыбается своей дурацкой, широкой, во всё лицо улыбкой, от которой у Саске всегда сбивалось дыхание. Как говорит «да» на его немой вопрос. Но Наруто сказал «да» другой. Хинате. В белом кимоно, с венком из роз на голове, с глазами, полными слёз счастья. Саске тогда вышел с церемонии до того, как объявили «можно поцеловать невесту». Не выдержал. Забился в какой-то тёмный угол между храмом и старой чайной и курил одну сигарету за другой, хотя ненавидел дым, ненавидел запах табака, ненавидел себя за то, что не успел. Не сказал. Не попытался. Просто стоял и смотрел, как его единственный человек становится чужим. Сейчас, глядя на пустую дорожку перед своим домом, Саске снова почувствовал этот вкус. Горечь несделанного, осевшую на корне языка навсегда. Чайник свистел громче, заливаясь тонкой, пронзительной нотой. Саске не двигался. Он смотрел на тень от вишнёвого дерева, которая медленно ползла к порогу, и думал о том, сколько ещё раз он сможет так сидеть. Один, с кружкой пустого чая, в доме, где не осталось ничего, кроме воспоминаний. А потом с улицы донёсся детский крик. Нет. Саске не хотел поворачивать голову. Правда не хотел. Знал, что увидит. Знал, что это будет делать больно — той особенной болью, которая не режет и не рвёт, а тлеет под рёбрами, как уголёк в торфе. Тлеет годами, не давая пламени, но и не давая остыть. Но шея повернулась сама. Она всегда поворачивалась сама. Как у подсолнуха на свет, на тепло, на голос, который он узнавал из тысячи других. Наруто стоял в саду через дорогу. В оранжевой куртке, доношенной до заплаток. На локтях грубая штопка серыми нитками, воротник выцвел до бледно-жёлтого. Волосы, всё такие же золотистые, как солома, торчали во все стороны, потому что он никогда не умел их укладывать. Таким Саске помнил его всегда, вечно лохматым, вечно в одной и той же куртке, с одним и тем же выражением лица: «Я справлюсь, не волнуйтесь». Боруто сидел у него на плечах, вцепившись обеими руками в отцовские волосы, и орал во всё горло: — Выше, пап! Ещё выше! Я почти достаю! Наруто смеялся. Этот смех — громкий, раскатистый, запрокинутый в небо, Саске впервые услышал в пять лет. На детской площадке за Академией. Наруто упал с качелей плашмя, в лужу, разбив нос в кровь. Любой другой ребёнок на его месте заревел бы. Но Наруто — этот странный, дикий, неправильный мальчик с грязными щеками и сияющими глазами отплёвываясь от воды, заржал так, что вспугнул всех голубей на крыше. Саске тогда подумал: «Идиот». И это слово стало для него ласковым. Самым ласковым, какое он только знал. Сейчас этот идиот с женой и двумя детьми стоял в собственном саду и подбрасывал сына к веткам цветущей сакуры. Хината стояла рядом — тихая, улыбчивая, с корзинкой лепестков в руках. Её живот был округлым. Еще один ребенок, третий или четвёртый месяц, уже заметно под тонким летним платьем. Она смотрела на мужа и сына с выражением, от которого у Саске сводило желваки. Сытость. Умиротворение. Женщина, у которой есть всё, что она хотела. Боруто замахнулся, пытаясь сорвать цветок, перетянул ветку слишком сильно и Наруто, смеясь, подкинул его в воздух, поймал за пояс штанов, прокрутил вокруг себя и поставил на землю. Мальчик взвизгнул от восторга. Хината ахнула и шлёпнула мужа по плечу — шутливо, беззлобно, с той интимностью, которая бывает только у людей, деливших постель тысячи ночей. Наруто почесал затылок тем же жестом, что и двадцать лет назад, когда её забывал выучить урок. И улыбнулся. Виновато. Счастливо. Так, как он улыбался только когда думал, что никто не видит. Саске видел. Он всегда видел. Он видел, как Наруто, не глядя, касается плеча жены — легонько, просто напоминанием о себе. Как целует Боруто в макушку, когда тот задирает нос. Как дышит глубоко, свободно, без той напряжённой складки между бровями, которая появлялась, когда они с Саске оставались одни в штабе Хокаге после ночных дежурств. Саске смотрел и не дышал. Сорок секунд. Минуту. Дольше. Грудная клетка болела — не сердцем, нет. Сердце давно научилось работать через боль, оно стучало ровно и глухо, как метроном на самой медленной настройке. Болели рёбра, межрёберные мышцы, диафрагма. Всё, что удерживало воздух внутри, отказывалось подчиняться. Он забыл, как делать вдох. Забыл, зачем. Он вспомнил, как они ссорились когда им было семнадцать. Как Наруто кричал на него в дождливый вечер: «Ты никогда не говоришь, что чувствуешь! Ты просто блять уходишь! Ты всегда просто уходишь!» А Саске стоял и молчал. Потому что не умел по-другому. Потому что вместо «я боюсь, что ты меня бросишь» он говорил «мне пора на миссию». Вместо «ты — единственное, ради чего я возвращаюсь» он говорил «не жди меня». Он уходил. Всегда уходил. А потом вернулся и обнаружил, что его место занято. Что Хината смотрит на Наруто так, как Саске никогда не смотрел — мягко, терпеливо, всепрощающе. Что она берёт его за руку на людях, не стесняясь. Что она шепчет ему что-то на ухо, и он краснеет, и они идут домой, вместе, к детям, к общей постели, к жизни, в которой Саске был просто другом. Бывшим врагом. «Дядей Саске» для детей, которые здоровались с ним, когда он приходил в гости раз в полгода. Боруто уже бежал к дому. Хината собирала рассыпавшиеся лепестки обратно в корзинку. Как же Наруто смотрел на нее. Дверь дома закрылась. За ней осталась тишина. Вишня продолжала ронять лепестки на пустую дорожку. Саске перевёл взгляд на свою правую руку. Пальцы были пустыми. Ни обручального кольца, ни даже простого серебряного, которое купил четыре года назад и так и не подарил. Пустые пальцы. Холодная кожа. Он сжал их в кулак и понял, что ногти впиваются в ладонь не больно потому что боль внутри была куда сильнее. Чайник на плите выкипел. Свисток захлебнулся, замолк, и стало тихо. Так тихо, что Саске услышал, как в его собственной груди что-то трескается. Тонко, как лёд весной. Он встал. Колени затекли, он просидел на веранде почти три часа, не меняя позы. Зашёл в дом. Закрыл дверь. Поставил пустой чайник обратно на холодную плиту. Риннеган пульсировал — фиолетовые круги сужались и расширялись в такт сердцу, как зрачки кошки в темноте. Он не знал, сработает ли техника. Никто не знал. Те, кто пробовал её до него, либо исчезали навсегда, либо возвращались пустыми — без воспоминаний, без личности, без души. Но Саске уже не было дела до предупреждений. Он потерял слишком много времени на осторожность. — Прости — прошептал он пустому дому. Непонятно, кому — отцу, матери, Итачи, или просто теням, которые бродили по коридорам и вздыхали о несбывшемся. Он сложил печать. Простую, двенадцатизначную — печать чистой медитации. Но Риннеган шепнул другую формулу. Не каноническую, рождённую в ту самую секунду, когда он смотрел на закрывшуюся дверь дома Узумаки. «Ты можешь вернуться, прошептала ему память тысячей голосов умерших Учих. — Сознание — в тело прежнее. Точка отсчёта любая. Выбирай». Саске закрыл глаза и подумал о дне, который хотел бы пережить заново. Не о моменте перед битвой с Кагуей. Не о том, как он встретился с Итачи в последний раз. Не о своём возвращении в Коноху после войны. Он подумал о долине завершения. О дожде. О себе семнадцатилетнем, который стоял напротив Наруто с мечом в руке и сжимал в груди ненависть, за которой прятал всё остальное: страх, неуверенность, любовь — ту самую, которую боялся назвать своим именем. «Если бы я тогда — подумал Саске — вместо того чтобы говорить о разрыве уз, я просто опустил бы оружие. Если бы я перестал играть в бога и просто рухнул перед ним на колени. Если бы я сказал ему правду — обо всём, что чувствую, с самого начала… может быть, сейчас я сидел бы в том доме. С ним. А не смотрел бы на чужое счастье через забор». Изображение размылось. Пол под ногами провалился. Последнее, что Саске увидел в своём времени — солнечный блик на пустом кухонном столе, собственную тень на стене и чашку с отколотым краем, в которую он так и не налил чай. А потом пустота. Холодная. Тягучая. Бесконечная. Он падал по ментальному каналу, который не был ни временем, ни пространством. Это было как снимать с себя кожу, слой за слоем. Сначала отвалилась усталость, та тяжёлая, костная усталость, которую накапливаешь годами. Потом шрамы: на левом боку от миссии в Стране Молний, на правом предплечье от первого задания АНБУ, на коленях от бесконечных тренировок. Потом мозоли, въевшаяся в поры грязь, следы от чая на пальцах, усталость в суставах. Всё сгорало в фиолетовом мареве Риннегана, оставляя только чистое сознание, обнажённое, уязвимое, беззащитное, как нерв. А на смену из ниоткуда прорастало новое тело — горячее, живое, пахнущее кровью и ледяной водой. Кожа гладкая, без шрамов. Мышцы твёрдые, но ещё не налитые той тяжёлой силой, которая появляется к двадцати пяти. Сердце билось неразумно и бешено, как у зверя, загнанного в угол, но готового рвать глотки. Саске открыл глаза. Первое, что он увидел это серое небо. Низкое, тяжёлое, затянутое тучами, которые висели так низко, что, казалось, можно достать рукой. Молнии били где-то за горами, далеко, глухо, как барабанная дробь перед казнью. Дождь обрушивался сверху сплошной стеной — не каплями, а потоками, которые хлестали по лицу, по шее, по груди с такой силой, что приходилось щуриться. Одежда промокла насквозь за секунды: куртка прилипла к спине, штаны налились свинцовой тяжестью, сандалии хлюпали при каждом движении. Саске стоял на мокрой скале. Левая рука сжимала рукоять меча , того самого, который он сделал сам в шестнадцать, из метеоритного железа, выплавленного в кузнице Орочимару. Меч был тяжёлым, непривычным, в двадцать шесть он бросил его в пользу более лёгкого оружия, но семнадцатилетние пальцы помнили каждую зазубрину, каждый миллиметр баланса. Он опустил взгляд на свои руки. Молодые. Без шрамов. Без татуировок. Без въевшейся под ногти грязи долгих миссий. Гладкая кожа, обычные линии судьбы, которые он никогда не умел читать. Он усмехнулся. Сработало. Где-то в глубине сознания он чувствовал второе присутствие настоящего Саске этого возраста, запертого, связанного, оглушённого. У них было время. Несколько часов. Может быть, сутки. Потом сознания должны были слиться в одно и какая половина победит, было непонятно. Двадцатишестилетний или семнадцатилетний. Опыт или молодость. Холодная злость или горячая ненависть. Саске поднял голову. Метрах в пятнадцати напротив стоял Наруто. Семнадцатилетний Наруто. И о боже. У Саске перехватило дыхание — не от страха, не от усталости. От того, как тот выглядел. Мокрый. Злой. Сбитый с толку. Оранжевая куртка разорвана на плече , сквозь прореху видна железная сетчатая рубашка, а под ней грудь, вздымающаяся тяжело и часто. На лице три шрама, потемневшие от дождя. Глаза синие, вертикальные зрачки сузились в щёлочки, как у рассерженного кота. Вода стекает по щекам, собирается в ямочке над верхней губой. Наруто тяжело дышал. Левой рукой прижимал к боку разорванный рукав — под ним сочилась кровь, неглубоко, просто царапина. Правую держал наготове, и на его пальцах вращалась голубоватая спираль — Расенган, сформированный на три четверти, мерцающий, нестабильный, как его настроение. — Я жду — сказал Наруто, перекрывая шум ливня. Голос срывался — то ли от холода, то ли от того, что он сорвал его в предыдущей схватке. — Ты хотел разорвать узы? Так разрывай. Чего встал? Саске не ответил. Он смотрел. На мокрую чёлку, прилипшую ко лбу. На каплю на кончике носа, которую Наруто сдувает, не замечая. На пальцы, нервно сжимающие и разжимающие край разорванного рукава. На чуть прикушенную нижнюю губу, привычка, которая осталась с детства, когда он задумывался над сложной задачей. Саске опустил меч. Не бросил, просто опустил остриём в мокрый гравий, так что клинок звякнул глухо и бесполезно. И пошёл вперёд. Пятнадцать метров это много для разговора и мало для боя. Саске прошёл первые пять за три секунды обычным шагом, не ускоряясь, не крадучись. Сандалии хлюпали по грязи, куртка тяжело хлопала по бёдрам. Наруто замер. Напрягся всем телом. Расенган в его руке дёрнулся, разбрызгивая искры, которые зашипели на мокрых камнях. — Ты чего? — голос Наруто дрогнул. — Ты на меня идёшь без оружия? — Абсолютно. Десять метров. Девять. — Стой, Саске! — Наруто выставил руку с Расенганом перед собой, как щит. Глаза расширились — в них плескалась растерянность. — Я не шучу Семь метров. Шесть. — Я тоже. Пять. Наруто попятился и упёрся спиной в статую Хаширамы, огромную, заросшую мхом, равнодушную. Расенган в его руке задрожал, теряя форму. Концентрация падала, Саске видел это по тому, как искры разлетались всё шире, как сфера становилась меньше. — Прекрати — сказал Наруто. Уже не кричал. Голос сел до хрипоты. — Саске, я не хочу тебя убивать. — А я не хочу умирать. Четыре метра. Саске остановился. Не потому, что испугался , а потому что с этого расстояния он видел лицо Наруто так близко, как не видел никогда. Разорванная губа — прикусил в драке. Тёмные круги под глазами — не спал. Расенган в руке Наруто дёрнулся в последний раз  и рассыпался. Голубые искры осыпали их обоих, зашипели от дождя и погасли. Рука Наруто опустилась. Он смотрел на Саске снизу вверх — злой, растерянный, не понимающий, что происходит. В его глазах горело что-то, чего Саске не видел раньше. Не ненависть. Не вызов. Боль. Обида. И ещё что-то, чему Саске боялся дать имя. — Ты какой-то другой — сказал Наруто. Не спросил — констатировал. — Движения другие. Взгляд. — Да. Саске подошёл вплотную. Один шаг и их разделяли сантиметры. Он протянул руку, не резко, медленно, давая Наруто время ударить, отшатнуться, убежать. Наруто не двинулся. Пальцы Саске коснулись его скулы — мокрой, горячей. Провели вниз, по трём шрамам. Один, второй, третий. Кожа под пальцами покрылась мурашками — не от холода. — Ты чего? — спросил Наруто. Губы дрожали. Саске взял его за подбородок, большим и указательным пальцами, сжал так, что Наруто приоткрыл рот. Провёл пальцем по нижней губе — влажной, припухшей, с запёкшейся кровью в уголке. — Заткнись — сказал Саске. И поцеловал. Не нежно. Не рисуясь. Жёстко, вжимая Наруто спиной в камень, сминая его губы своими, не давая отстраниться. Поцелуй был солёным, дождь, кровь, пот, и совсем не романтичным. Саске прокусил ему губу, специально или случайно, Наруто не понял, но дёрнулся, застонал ему в рот, и этот звук заставил Саске сжать пальцы на его затылке сильнее. Наруто ответил. Не сразу. Сначала просто стоял, раскрыв рот, не зная, куда деть язык. А потом его руки вцепились в куртку Саске с такой силой, что ткань затрещала. Он толкнулся в ответ, грубо, неумело, ударившись зубами о зубы, но не отстраняясь. Саске вжал его в камень сильнее. Коленом раздвинул бёдра Наруто, прижимаясь к нему всем телом. Сквозь мокрую ткань он чувствовал, как напряжён Наруто, как быстро бьётся его сердце, как он дрожит: мелко, часто. — Саске… — выдохнул Наруто, отрываясь на секунду. — Я сказал заткнись. Саске стиснул его челюсть пальцами — не больно, но ощутимо. Заставил замолчать. Посмотрел в глаза — расширенные, влажные, с почти исчезнувшими лисьими зрачками. — Я хочу тебя — сказал Саске. Без подготовки. Без нежности. Просто факт. Прямо сейчас. Здесь. Не возражаешь? Наруто смотрел на него несколько секунд. Потом усмехнулся: криво, с вызовом, как в старые добрые времена, когда они дрались на крыше Академии. — А если возражаю? — Уверен? — сказал Саске и снова поцеловал его — коротко, жёстко, кусая за нижнюю губу. — Ты никогда не возражаешь. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Саске рванул ворот его куртки. Ткань поддалась с мокрым треском, открывая шею, ключицы, сетчатую рубашку. Он наклонился и прикусил кожу там, где шея переходит в плечо. Нежно, потом сильнее, оставляя след. Наруто выгнулся, ударившись затылком о камень, и зашипел. — Больно, идиот. — Потерпишь. Саске провёл языком по укусу — снизу вверх, чувствуя солёный привкус крови. Потом ниже, по ключице, по груди, через сетчатую рубашку, которая ничего не скрывала, только раздражала кожу. Он запустил пальцы под ткань и рванул, сетка порвалась, открывая бледную, мокрую грудь. Наруто дышал тяжело — ртом, как выброшенная на берег рыба. Его руки лежали на плечах Саске, сжимались и разжимались, оставляя синяки, которые Саске даже не чувствовал. — Смотри на меня — сказал Саске. — Не закрывай. Он провёл рукой по животу Наруто, по влажной коже, по напряжённым мышцам. Остановился у пряжки ремня. Расстегнул одним движением, резко, не глядя. Пальцы привычно нашли шнуровку на ширинке, дёрнули. Штаны сползли по бёдрам вниз. Саске помог, стянул до колен, открывая бледную кожу паха, гладкую, без единой тёмной чёрточки. Плоский живот, острые тазовые кости, впадины по бокам, которые он хотел обвести языком. И член, уже твёрдый, стоящий ровно, с розовой влажной головкой, на которой блестела прозрачная капля. Саске смотрел прямо,  не отводя глаз, не стесняясь. Наруто дёрнулся, попытался прикрыться рукой, Саске перехватил его запястье, прижал к камню над головой. — Не прячься — сказал он. — Что, не нравится, когда на тебя смотрят? — Идиот — прохрипел Наруто. — У тебя проблемы с головой. — Давно. Саске опустился на колени. Камни под коленями были твердыми, он почувствовал боль, но проигнорировал. Посмотрел снизу вверх. На Наруто, на его разодранную куртку, на мокрые волосы, на закушенную губу. Не спрашивая разрешения, взял член Наруто в рот. Глубоко, сразу, до упора. Чувствуя, как головка упирается в нёбо, как ствол скользит по языку. Наруто негромко застонал, сквозь зубы, но Саске услышал. Его бёдра дёрнулись непроизвольно вперед, загоняя член глубже в горло. Саске расслабил челюсть, впуская его, и начал двигаться, ритмично, жёстко, без нежности. Чавкающий звук, смешивающийся с шумом дождя. Глубоко. Быстро. Язык обводит головку, давит на уздечку, скользит по вене снизу. Наруто стонал. Низко, гортанно, не стесняясь. Его свободная рука вцепилась в волосы Саске, сжимая их у корней. Не отталкивая, а притягивая. Пальцы дрожали. Саске ускорился. Заглатывая, отпуская, снова заглатывая. Чувствуя, как член набухает ещё сильнее, как под тонкой кожей вздувается вена, как Наруто трясётся всем телом. — Блять..— выдохнул Наруто. — Саске, я… Саске не остановился. Наоборот втянул щёки, создавая вакуум, прошёлся языком по головке, надавил на чувствительное место под уздечкой. Наруто кончил с рыком. Низким, злым, похожим на звериный. Горячо, густо, прямо в горло. Саске проглотил, не поморщившись, продолжая водить языком, вылизывая остатки, пока Наруто не начал отстраняться — чувствительный, дёргающийся от каждого прикосновения. Саске оторвался. Вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на Наруто, тот тяжело дышал, привалившись к статуе, с закрытыми глазами. Наруто открыл. Взгляд был мутным, расфокусированным. Он не понимал почему Саске так действует на него. — Тоже хочешь? — спросил он, глядя на выпуклость в штанах Саске. — Хочу. — Тогда делай, что нужно. Саске встал. Развернул Наруто лицом к статуе — резко, не спрашивая. Положил ладони на его бёдра и сжал, раздвигая ноги шире. Наруто упёрся руками в камень, покорно выгнув спину, без возражений. Только напряжённые лопатки выдавали волнение. — Боишься? — спросил Саске, проводя пальцами по ягодицам — к выходу, который сжимался и разжимался в такт дыханию. — Нет. — Врёшь. — Может быть. Саске достал из кармана куртки тюбик — универсальную смазку для оружия. Выдавил на пальцы холодную, гелеобразную массу. Завёл руку между ягодиц Наруто. Не предупреждая, не спрашивая. Коснулся входа. Провёл по нему пальцем. Влажно, скользко, рисуя круги. Наруто дёрнулся, но не отстранился. — Не дёргайся. — А ты не тормози. Саске аккуратно ввёл один палец, медленно, чувствуя сопротивление. Мышцы сжались. Туго, горячо. — Дыши — сказал Саске. Наруто выдохнул — шумно, сквозь зубы. Палец вошёл глубже, до второй фаланги. — Ещё — сказал Наруто. Второй палец вошёл тяжелее, Наруто был тесным, слишком тесным. Саске разводил пальцы в стороны, растягивая, чувствуя, как стенки пульсируют, как по позвоночнику Наруто пробегает дрожь. — Третий — выдохнул Наруто, не спрашивая, требуя. Саске добавил третий палец. Медленно. Пальцы двигались внутри — массировали, растягивали, готовили. Наруто негромко стонал, ударяясь лбом о камень при каждом толчке. — Хватит — прохрипел он через минуту. — Хватит. Я готов. Саске вытащил пальцы. Расстегнул свои штаны в несколько движений, быстро, почти грубо. Член выпрыгнул из тесной ткани твёрдым, горячим, с бьющейся веной на стволе. Он выдавил остатки смазки на ладонь, обмазал себя от головки до основания. Стал позади Наруто. Приставил кончик к пульсирующему входу. Вошёл. Медленно. Упираясь головкой в тугое кольцо мышц, проталкиваясь вперёд по миллиметру, чувствуя, как Наруто выгибается под ним, как его пальцы скребут по камню, как он закусывает губу до крови. — Твою мать — выдохнул Наруто. — Твою мать, Саске. Саске вошёл до конца. Замер, чувствуя, как член полностью погружён в горячую, влажную тесноту. Наруто дрожал: мелко, часто, как в лихорадке. Внутренние мышцы сжимались в панике, массируя ствол, почти выталкивая. — Дыши. — повторил Саске. Наруто вдохнул. И выдохнул так, что напряжение схлынуло. Мышцы расслабились, и Саске провалился ещё глубже, до самого основания. — Тогда двигайся быстрее. Пока я не передумал. Саске начал двигаться. Медленно, вытаскивал член до половины и снова вталкивал, чувствуя каждую складку, каждое сокращение. Пальцами сжимал бёдра Наруто до синяков, впиваясь ногтями в кожу. Саске не мог держать себя в руках, пока под ним стонет Наруто. Его Наруто. Саске ускорился. Толчки стали глубже, жёстче, почти злыми. Влажный звук каждого входа смешивался со стонами Наруто: низкими, грудными, похожими на рык. Он вжимался лбом в камень, не выдерживая темпа, но не просил остановиться. Саске толкнулся ещё раз. Ещё. Ещё. Член скользил внутри с неприличным, влажным звуком, заглушаемым дождём. Он чувствовал, как в нём нарастает это чувство. Горячо, туго, от самого основания копчика, поднимается по позвоночнику, растекается по затылку. Его рука скользнула вперёд, обхватила член Наруто. Снова твёрдый, скользкий от слюны и начал двигать в такт. — Саске, я…— прохрипел Наруто.  — Кончай. Наруто кончил первым. Сдавленно, сквозь зубы, проскулив что-то нечленораздельное то ли «Саске», то ли «Блять». Его мышцы сжались. И Саске кончил глубоко, чувствуя, как изливается внутрь, как Наруто вздрагивает при каждой новой волне, как становится тяжелее, податливее. Он замер. Уткнулся лбом в затылок Наруто. Слышал, как бьётся его сердце:  гулко, бешено, в такт собственному. Отстранился. Вытащил. Наруто пошатнулся но Саске поймал его за локоть, удержал. Наруто повернулся. Прислонился спиной к статуе, сползая вниз, пока не сел на мокрые камни. Задрал колени, обхватил их руками. Посмотрел на Саске устало, без вызова. — Ты возвращаешься? — спросил он. Обычно. Как спрашивают «ты будешь есть?». — А ты хочешь? — Идиот — сказал Наруто, и уголок его губ дёрнулся вверх. — Конечно хочу. Только ты никогда не спрашивал. Саске сел рядом на корточки, не касаясь. Посмотрел на небо. Такое чистое, голубое, с разрывами в тучах, через которые пробивалось солнце. — Я возвращаюсь — сказал он. — В Коноху. — А как же разорвать узы? — Наруто повернул голову, посмотрел на него. — К чёрту — ответил Саске. — Я нашёл кое-что поважнее. Наруто усмехнулся. Криво, по-своему. — Надеюсь, это не рамен. — Нет. — Тогда пошли. Они встали. Отряхнулись — бессмысленно, оба были мокрыми с головы до ног. Наруто подобрал с земли остатки разорванной куртки, выругался сквозь зубы. — Хината убьёт — сказал он. Саске замер. На секунду перед глазами встала картина: дом Узумаки, цветущая сакура, беременная Хината с корзинкой лепестков. Дверь, которая закрылась перед его носом. Он посмотрел на Наруто. Молодого. Ещё не занятого. Ещё его. — Никого она не убьёт — сказал Саске. — Ты пока не на ней женат. — А должен быть? — Наруто нахмурился. — Не должен — ответил Саске. — Никто никому ничего не должен. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние. Взял Наруто за затылок, пальцами в мокрые волосы, притянул к себе. Поцеловал коротко в лоб, почти по-братски. Только братского в этом поцелуе не было ничего. — Пошли домой — сказал он. — Пошли. Дождь кончился. Солнце вышло из-за туч — яркое, слепящее, какое бывает только раз в жизни. В семнадцать лет, когда всё ещё можно исправить.