Диагноз: Саламандр

Вечерний Магнолия-сити дышал влажным асфальтом и неоном. После двенадцатичасовой смены в операционной Люси Хартфилия чувствовала себя так, будто её пропустили через центрифугу. Сегодня она держала в руках сердце, в буквальном смысле. Пожилой мужчина, мистер Дреер, трижды уходил в фибрилляцию, и трижды она возвращала его обратно, действуя с точностью, отточенной годами практики. Сейчас, в десять вечера, ей хотелось только одного: тишины и виски. Бар «Хвост Феи» располагался в подвальчике старого кирпичного здания на пересечении Черри-стрит и Седьмой авеню. Никакой вычурности: потёртые кожаные диваны, приглушённый янтарный свет, запах дубовых бочек и старого дерева. Здесь не играла громкая музыка, здесь не клеили девушек подвыпившие клерки. Сюда приходили, чтобы побыть наедине с собой. Люси толкнула дверь, и колокольчик над входом издал мелодичный звон. И замерла. Бар гудел, как улей, в который бросили камень. Люди стояли плечом к плечу, воздух был спёртым и жарким, а откуда-то из глубины зала доносился возбуждённый шёпот. Это было настолько не похоже на привычный «Хвост Феи», что Люси на мгновение усомнилась, не перепутала ли она дверь. — Люси! — раздался знакомый голос. Хеппи, её бессменный бармен, отчаянно махал ей рукой из-за стойки. На его лице читалась смесь паники и веселья. Люси вздохнула и, привычно работая локтями, спасибо хирургической практике, где умение протиснуться между капельницами и мониторами жизненно необходимо, — пробралась к барной стойке. — Что здесь происходит? — спросила она, усаживаясь на своё любимое место — крайний стул слева, откуда отлично просматривался весь зал. — Вы что, раздаёте бесплатные напитки? Или Хеппи, ты наконец решился на стриптиз? — Очень смешно, — фыркнул Хеппи, но глаза его смеялись. — Виски, как обычно? — Одинарный. И объясни мне, ради всего святого, почему в моём тихом убежище сегодня филиал вокзала. Хеппи ловко наполнил стакан и, наклонившись к ней, прошептал: — Он здесь. — Кто «он»? Король Англии? — Люси усмехнулась и сделала первый, самый вкусный глоток. Тепло растеклось по горлу, и напряжение в плечах немного отпустило. — Хуже. Или лучше, смотря с какой стороны посмотреть. Нацу Драгнил. Люси нахмурилась. Имя определённо было знакомым, но она никак не могла связать его с конкретным лицом. Где-то на периферии памяти всплывали обрывки: огромный рекламный щит на центральной площади, кричащие заголовки в журналах, которые она пролистывала в очереди за кофе. — Певец? — спросила она без особого интереса. — Певец? — Хеппи театрально схватился за сердце. — Люси, ты живёшь под землей? Это же Саламандр! Его последний альбом «Пламя» три месяца держался на вершине всех чартов. У него двести миллионов подписчиков в Инстаграме. Он собирает стадионы! — Потрясающе, — сказала Люси таким тоном, каким обычно говорила «пациент, перестаньте гуглить свои симптомы». — Но это не объясняет, почему я не могу спокойно выпить. — Потому что, — Хеппи понизил голос до шёпота, — он сидит прямо за твоей спиной. Люси инстинктивно обернулась, но увидела только плотную стену людей, которые делали вид, что увлечены своими напитками, но то и дело бросали взгляды в сторону столика у окна. — И что ему нужно в нашем скромном баре? У него что, нет личного бара? Или острова? Или бара на острове? — Говорит, ищет тихое место, — Хеппи пожал плечами. — Ирония судьбы, да? Люси хмыкнула и повернулась обратно к стойке. Ей было всё равно. Сердце мистера Дреера билось сейчас ровно и спокойно в его груди, а это значило, что день прожит не зря. Всё остальное — декорации. — Знаешь, Хеппи, — сказала она, делая ещё один глоток, — сегодня у меня был пациент, который решил, что он знает о своей болезни больше меня, потому что «прочитал статью в интернете». Ты представляешь? Он заявил, что у него не тахикардия, а «огненное проклятие», и что ему нужен не кардиолог, а шаман. — И что ты сделала? — Хеппи опёрся локтями о стойку, предвкушая очередную байку из операционной. — Я сказала ему: «Мистер Грин, если вы не перестанете спорить со мной, я вызову шамана, и он будет проводить ритуал изгнания духов прямо через разрез на вашей груди. И поверьте, духам это понравится ещё меньше, чем вам». Хеппи прыснул. — Ты жестока, Люси. — Я честна. Пациенты должны доверять врачу, а не поисковику. И знаешь, что самое смешное? После моей «угрозы» он стал шёлковым. Лежал, не шевелился, даже дышал по команде. Иногда людям просто нужен кто-то, кто возьмёт ответственность на себя. В этот момент справа от неё раздался смех. Не вежливый смешок, не дежурное «ха-ха», а настоящий, заливистый, чуть хрипловатый хохот, похожий на лай довольного пса. Люси повернулась. В полумраке бара на соседнем стуле сидел мужчина. И это было... неожиданно. У него были волосы цвета заката, не просто розовые, а тёплые, словно в них запутались лучи солнца. Они торчали во все стороны, и было совершенно непонятно, то ли он только что проснулся, то ли это такая модная укладка. На нём была простая чёрная футболка, которая предательски обтягивала широкие плечи и сильные руки, а на шее болтался кулон в виде драконьего клыка на потёртом кожаном шнурке. Но больше всего поражали его глаза —тёмные, почти чёрные, но при этом невероятно живые и тёплые. Они сияли таким искренним, почти детским восторгом, что на мгновение Люси забыла, где находится. — «Духам это понравится ещё меньше, чем вам», — процитировал он и снова рассмеялся. — Это гениально! Он смеялся всем телом. Плечи тряслись, голова запрокидывалась, и в этом смехе было столько жизни, что, казалось, сам воздух вокруг него вибрирует. Люси моргнула. — Простите, — произнесла она ледяным тоном, — мы с вами знакомы? Смех оборвался. Мужчина уставился на неё с таким выражением лица, будто она только что сказала, что Земля плоская. — Подожди, — он наклонился ближе, и Люси уловила запах — древесный, с нотками карамели и ещё чего-то неуловимо тёплого. — Ты правда меня не знаешь? — Должна? — Люси подняла бровь. — Вы мой новый пациент? Если да, то предупреждаю: гуглить симптомы при мне запрещено. Он уставился на неё. Просто уставился, не мигая, а потом на его лице расцвела улыбка — широкая, открытая, обнажившая ряд ровных белых зубов. И в этот момент Люси подумала, что он действительно похож на собачку — такую, которая приносит тебе мячик и смотрит с абсолютной, безоговорочной любовью, ожидая, что ты бросишь его снова. — Я Нацу, — сказал он просто, будто это всё объясняло. — Люси, — ответила она, пожимая протянутую руку. Ладонь у него была горячей и сухой, а рукопожатие — крепким, но не навязчивым. — Хирург-кардиолог. Если у вас проблемы с сердцем, вы по адресу. Если нет — я всё равно рекомендую проверяться раз в год. — У меня нет проблем с сердцем, — сказал Нацу, и в его глазах заплясали искорки. — Пока что. Люси не поняла, было ли это предупреждение или обещание.  

***

  Он заказал ей ещё виски. Она не отказалась. — Так ты хирург? — спросил Нацу, пододвигая свой стул ближе с той бесцеремонной непосредственностью, которая была бы неприличной для любого другого человека, но ему почему-то прощалась. — Типа, режешь людей? — Типа, спасаю людей, — поправила Люси. — Резка — это только часть процесса. Основное — это диагностика, наблюдение, послеоперационный уход... — И угрозы про духов, — вставил он с ухмылкой. — Это эксклюзивный метод, — она позволила себе лёгкую улыбку. — Пока не запатентован. Нацу расхохотался снова, и несколько человек в баре обернулись, зашептавшись. Кто-то даже поднял телефон, пытаясь снять исподтишка, но Хеппи метнул в сторону нарушителя такой взгляд, что телефон мгновенно исчез. — А ты? — Люси повернулась к нему всем корпусом, изучая. — Что ты делаешь в жизни, кроме того, что собираешь толпы в баре? Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — не раздражение, нет. Скорее, любопытство. — Я пою, — сказал он, внимательно наблюдая за её реакцией. — Это я уже поняла. Что именно поёшь? — Поп-музыку. Ну, типа, энергичная, с огоньком. — Огонёк, — повторила Люси, отпивая виски. — Подходящая тема для человека с розовыми волосами. — Эй! — он притворно оскорбился, но глаза смеялись. — Это натуральный цвет! — Конечно, — она кивнула с серьёзным видом. — И я королева Англии. — Серьёзно! — он наклонился ближе, и запах карамели стал сильнее. — В моей семье у всех такой цвет. Это... генетическое. Типа мутации. Огненная мутация. — А, так вы мутанты, — Люси сделала ещё глоток. — Что ж, теперь понятно. — Что понятно? — Почему ты такой... — она сделала паузу, подбирая слово, — энергичный. Если бы у Нацу был хвост, он бы сейчас вилял им. Она это буквально чувствовала, эту исходящую от него волну обожания и радости от того, что кто-то разговаривает с ним не как с идолом, а как с человеком. — Слушай, — вдруг сказал он, подаваясь вперёд, — а пойдём куда-нибудь? Люси подняла бровь. — Куда, например? — Не знаю. Гулять. Тут рядом парк. Или крыша. Я люблю крыши. — Ты часто приглашаешь незнакомых девушек на крыши? Он на мгновение смутился, и это было так неожиданно, видеть этого уверенного в себе, сияющего мужчину смущённым, что у Люси что-то дрогнуло внутри. — Вообще-то... да, — признался он честно. — Но это не то, что ты думаешь! — А что я думаю? — Ты думаешь, что я ловелас. Что я привожу девушек на крыши, чтобы соблазнять их видом на город и своей харизмой. — А это не так? — Нет! — он сказал это с такой горячностью, что Люси чуть не рассмеялась. — Я привожу их на крышу, потому что мне там хорошо. И я хочу поделиться этим. Понимаешь? Она смотрела на него, на этого розоволосого, взлохмаченного, нелепого и одновременно невероятно притягательного мужчину, который смотрел на неё с такой надеждой, будто она решала его судьбу. — Понимаю, — сказала она наконец. — Но на крышу я с тобой не пойду. Он поник. Буквально. Плечи опустились, улыбка погасла, и Люси снова поразилась тому, насколько он был... псом. Собачкой, которой не бросили мячик. — Но, — продолжила она, и он мгновенно встрепенулся, — ты можешь угостить меня ужином. Завтра. В семь. Я заканчиваю в шесть, а в семь буду голодна как волк. Улыбка вернулась на его лицо с такой скоростью, что, казалось, осветила весь бар. — Я заеду! — воскликнул он, и снова несколько голов повернулись в их сторону. — То есть, я пришлю машину. Или сам заеду. Как лучше? — Сам, — сказала Люси, вставая и доставая из сумочки купюры. — И без опозданий. Я ненавижу ждать. — Я никогда не опаздываю! — заявил он с той же горячностью, и Люси почему-то поверила. Выйдя из бара в прохладную ночь, она вдруг поняла, что улыбается. Впервые за долгое время — просто так, без причины.

***

Нацу Драгнил был катастрофой. Не в плохом смысле — в том смысле, в каком катастрофой бывает цунами, землетрясение или извержение вулкана: стихия, которую невозможно контролировать, но которая завораживает своей разрушительной красотой. Он заехал за ней ровно в семь. Не в шесть пятьдесят девять, не в семь ноль одну — ровно в семь. Люси, привыкшая к точности (в операционной секунда промедления может стоить жизни), оценила это. Машина у него была под стать ему: ярко-красный кабриолет, который рычал, как голодный зверь. Сам Нацу сидел за рулём в белой рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими загорелые предплечья, и, увидев её, расцвёл улыбкой. — Ты прекрасно выглядишь! — выпалил он. Люси надела простое чёрное платье. Ничего особенного, просто удобное и элегантное. Но по тому, как загорелись его глаза, можно было подумать, что она вышла в бальном наряде. — Спасибо, — она села в машину. — Куда едем? — Сюрприз, — он подмигнул. Сюрпризом оказался небольшой ресторан итальянской кухни, спрятанный в тихом переулке старого города. Никакой помпезности, никаких папарацци у входа, только клетчатые скатерти, свечи в стеклянных банках и запах свежего базилика. — Откуда ты знаешь это место? — спросила Люси, когда они устроились за угловым столиком. — Я знаю много мест, — ответил Нацу, и в его голосе прозвучала какая-то странная, мимолётная усталость. — В моей работе важно иметь убежища. Места, где можно просто... быть. — Быть собой? — Быть собой, — подтвердил он. — Знаешь, это сложнее, чем кажется. Люси смотрела на него, на этого мужчину, который собирал стадионы и разбивал сердца, и вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Усталость в уголках глаз. Едва заметную напряжённость в плечах, которая не исчезала даже здесь, в тихом убежище. — Расскажи мне, — попросила она. — О своей работе. Он рассказывал. О бесконечных гастролях, о толпах фанатов, которые кричат так громко, что потом три дня звенит в ушах. О том, как трудно писать песни, когда ты всё время в дороге. О продюсерах, которые хотят, чтобы он был «более коммерческим», и о том, как он сбегает в маленькие бары, чтобы почувствовать себя человеком, а не продуктом. — Почему «Хвост Феи»? — спросила Люси. — Хеппи, — улыбнулся Нацу. — Мы с ним старые друзья. Он единственный, кто не берёт с меня плату за вход. — Он с тебя вообще плату не берёт, — заметила Люси. — И за мои напитки тоже, кстати. — Потому что ты — моя гостья. — Я не напрашивалась. — Поэтому ты и гостья, — он улыбнулся, и в его глазах снова заплясали тёплые искры. Они говорили до полуночи. Вернее, говорил в основном он — о музыке, о детстве, о том, как в семь лет впервые вышел на сцену и забыл слова песни, а потом просто начал орать что-то несвязное, и зал взорвался аплодисментами. — С тех пор я понял, — сказал он, обхватывая ладонями чашку с чаем (он не пил алкоголь, что Люси отметила про себя), — что энергия важнее слов. Если ты горишь, то люди загорятся вместе с тобой. — Ты и правда как огонь, — тихо сказала Люси. — Саламандр, — он усмехнулся. — Так меня называют фанаты. Глупо, да? — Почему? Подходит. Горячий, яркий, иногда опасный. — Я опасный? — он притворно удивился. — Опасный для тех, кто подходит слишком близко. Можно обжечься. Он наклонился через стол — так близко, что Люси снова уловила запах карамели и древесины. — А ты не боишься обжечься, Люси Хартфилия? — Я хирург, — ответила она, не отводя взгляда. — Я работаю с оголёнными нервами каждый день. Ожоги меня не пугают. Он смотрел на неё долго — так долго, что воздух между ними, казалось, накалился до предела. А потом откинулся назад и расхохотался, тем самым смехом, от которого у Люси в первый раз дрогнуло сердце. — Ты невероятная, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Просто невероятная.

***

Прошёл месяц. А потом ещё один. Их встречи стали регулярными, насколько это было возможно при его гастрольном графике и её больничных сменах. Когда он был в городе, он ждал её у выхода из больницы, и коллеги уже привыкли к красному кабриолету, который урчал на парковке ровно в тот момент, когда Люси заканчивала смену. Когда он уезжал, он писал ей сообщения: бесконечные, сумбурные, полные восклицательных знаков и эмодзи. Она отвечала ему реже, но он знал: каждая её фраза выверена, каждое слово значит ровно то, что значит. И это делало её сообщения драгоценнее любых многословных признаний. Но был один аспект его личности, с которым Люси столкнулась неожиданно и который заставил её пересмотреть своё отношение к Саламандру. Ревность. Спрятанная глубоко под слоем обаяния и улыбок, но оттого не менее свирепая. Первый звоночек прозвенел, когда Люси упомянула коллегу — доктора Локи, молодого и перспективного нейрохирурга, с которым она консультировалась по поводу одного сложного случая. — Локи? — переспросил Нацу, и его обычно тёплый голос приобрёл стальные нотки. — Это тот высокий рыжик, который вечно трётся около тебя? — Он не «вечно трётся», — спокойно ответила Люси. — Он консультирует. Это работа. — Он смотрит на тебя, — сказал Нацу, и его руки, лежащие на столе, сжались в кулаки. — Я видел. Когда заезжал за тобой во вторник. Он смотрел на тебя так, будто ты — экспонат в музее, который он хочет украсть. — Нацу, — Люси накрыла его кулак своей ладонью, чувствуя, как напряжены его мышцы, — я хирург. На меня смотрят. На меня смотрят медсёстры, пациенты, студенты-практиканты. Если бы я обращала на это внимание, я бы не смогла работать. — Это другое, — упрямо сказал он. — Я знаю, как мужчины смотрят на женщин. И я знаю, как он смотрит на тебя. Он ревновал. Ревновал яростно, преданно, как пёс, который рычит на любого, кто подходит слишком близко к его хозяйке. И в этом было что-то до невозможности милое, но если бы не удушающая интенсивность его ревности. Но была и обратная сторона. На премьере его нового клипа, куда он настоял, чтобы она пошла с ним, Люси увидела его в окружении поклонниц. Девушки такие красивые, ослепительные, в дизайнерских платьях, то и дело вились вокруг него, как мотыльки вокруг огня. И он улыбался им. Обнимал за плечи для селфи. Целовал в щёку, позируя перед камерами. Увидев лицо Люси, он мгновенно оказался рядом. — Эй, — шепнул он, беря её за руку. — Это просто работа. Это ничего не значит. — Я знаю, — ответила она ровно. Но что-то внутри неё сжалось. — Правда? — он заглядывал ей в глаза, ища подтверждения. — Ты не злишься? — Нацу, — она вздохнула, — ты поп-звезда. Твоя работа — нравиться людям. Я это понимаю. — Но ты мне нравишься по-настоящему, — сказал он с такой горячностью, что несколько человек обернулись. — Ты — не работа. Ты — это ты. И в этот момент Люси поняла разницу. Он был ловеласом — но не тем ловеласом, который коллекционирует победы. Он любил всех, он излучал обожание на каждого, кто оказывался в радиусе его внимания, потому что такова была его природа. Он не мог не дарить тепло. Но его настоящая любовь — это та, от которой он не ждал ничего взамен, та, которая заставляла его рычать на соперников и светиться изнутри, когда она входила в комнату, — была одна. Она.

***

Всё изменилось в ночь, когда у Люси случился критический пациент. Это была сложнейшая операция на открытом сердце. Аневризма аорты, готовая разорваться в любой момент. Люси стояла за операционным столом восемь часов без перерыва. Восемь часов абсолютной концентрации, когда мир сужается до размера операционного поля, а всё остальное — неважно. Когда она, шатаясь от усталости, вышла из дверей больницы в три часа ночи, у входа стоял он. Нацу сидел прямо на ступеньках, закутавшись в какую-то немыслимую жёлтую толстовку с драконом, и держал в руках два стаканчика с кофе. Увидев её, он вскочил так резко, что один стаканчик полетел на землю. — Люси! — Что ты здесь делаешь? — она смотрела на него, не веря глазам. — Ты же... у тебя сегодня концерт в Лас-Вегасе. Я видела афишу. — Я отменил, — сказал он просто, подходя ближе. — Что значит отменил?! — То и значит, — он протянул ей уцелевший стаканчик. — Хеппи написал, что у тебя сложная операция. Что ты можешь не выйти до утра. И я... я не мог там быть. На сцене. Прыгать и улыбаться, когда ты здесь... Он замолчал, подбирая слова. — Когда ты здесь сражаешься, — закончил он наконец. — Я не мог. Люси смотрела на него. На его уставшее лицо (он, наверное, летел несколько часов, чтобы успеть к больнице). На его взлохмаченные волосы. На его глаза, в которых сейчас не было ни искорки веселья, только тревога и что-то ещё. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Нацу, — прошептала она, — ты сорвал концерт? Из-за меня? Ты хоть представляешь, сколько это стоит? — Плевать, — отрезал он. — Организаторы в ярости. Менеджер грозится уволиться. Продюсер прислал мне тридцать гневных сообщений. Но мне плевать, понимаешь? Ты важнее. Он стоял перед ней. Всемирно известный певец, кумир миллионов, человек, который мог получить всё, что угодно, по щелчку пальцев, и смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение во всей вселенной. — Ты сумасшедший, — сказала Люси, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Да, — согласился он. — Сумасшедший. Потому что я тебя люблю. Она замерла. Воздух вокруг стал густым, как сироп. — Что? — Я тебя люблю, — повторил он. — Я, наверное, понял это ещё тогда, в баре, когда ты сказала про духов, а я засмеялся. Или когда ты назвала меня мутантом. Или когда ты не попросила у меня автограф. Я не знаю точного момента, но я знаю, что это случилось. Ты — первая, с кем я могу быть собой. Не Саламандром. Не поп-звездой. Просто Нацу. Он шагнул ближе. Ещё ближе. — Я знаю, что я сложный. Я ревнивый. Я вспыльчивый. Я могу быть навязчивым, как муха. Но я обещаю тебе: я буду лучшим. Ради тебя… я буду лучшим. Люси стояла, не в силах пошевелиться. Перед глазами проносились все их встречи: его смех в баре, его ревность к Локи, его сообщения, полные глупых эмодзи, его фигура на ступеньках больницы, когда он ждал её в три часа ночи с остывшим кофе в руках. — Ты действительно как пёс, — прошептала она наконец. — Что? — Ты приносишь мне кофе в три часа ночи. Ты срываешь концерты, чтобы сидеть под дверью. Ты рычишь на коллег. Ты смотришь на меня так, будто я — это центр вселенной. Она шагнула к нему и взяла его лицо в ладони. — И я, кажется, тоже тебя люблю. Сумасшедшего, ревнивого, нелепого. Всего тебя. Он издал звук, что-то среднее между смехом и всхлипом, и прижал её к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. — Я не отпущу тебя, — прошептал он в её волосы. — Никогда. Ты моя. Моя. — Собственник, — пробормотала она, уткнувшись в его плечо. — Твой, — поправил он.

***

Шесть месяцев спустя В баре «Хвост Феи» снова было тихо. Нацу Драгнил сидел на своём любимом месте у стойки и смотрел на экран телефона, где новостной заголовок кричал: «Саламандр сделал предложение известному кардиохирургу! Эксклюзивные фото помолвки!» Под заголовком красовалась фотография: он, розоволосый и сияющий, стоит на одном колене на той самой крыше, куда когда-то не позвал Люси в первый вечер. А она, уставшая после смены, в медицинском халате поверх вечернего платья, которое он заставил её надеть «для сюрприза», прижимает ладони к лицу, и в её глазах блестят слёзы. — Ты счастлив? — спросил Хеппи, протирая стакан. — Я ещё никогда не был таким счастливым, — ответил Нацу, и это была чистая правда. Дверь бара открылась, и вошла Люси. Всё в том же медицинском халате, с уставшим, но довольным лицом. — День был долгий? — спросил Нацу, пододвигая ей стакан с виски. — Ужасный, — она села рядом и сделала глоток. — Пациент решил, что он огнедышащий дракон, и пытался поджечь кислородную маску. Нацу расхохотался, тем самым смехом, который она когда-то услышала в первый вечер. — И что ты сделала? — Сказала, что я лично знакома с Саламандром, — Люси улыбнулась уголками губ, — и что он категорически не рекомендует играть с огнём. — Ты использовала моё имя? — Нацу просиял. — В операционной? — Иногда даже хирургам нужна твоя помощь.