Вкус фиолетового дыма

Вечер. Квартира Горе. 20:00. После долгой прогулки по спальным районам, после школы, общаги, могилы отца, которую Горе так и не решилась посетить — остановилась у ворот кладбища, закурила, посмотрела вдаль и сказала: «В другой раз». Алёна не настаивала. Они вернулись в квартиру, заказали пиццу (Горе — пепперони, Алёна — маргариту с томатами), съели её под какой-то старый фильм про роботов, который Горе включила для фона. Потом долго сидели на кухне, пили чай с мёдом — мёд нашёлся в шкафу, просроченный на месяц, но Горе сказала: «Мёд не портится, это ложь капиталистов», и они ели его ложками. Алёна сидела на табурете, поджав под себя ногу, в той же чёрной футболке Горе, с блондинистыми волосами, собранными в небрежный пучок. Горе — напротив, в серой майке и трениках, фиолетовые волосы растрёпаны, под глазами тени, но она выглядела… спокойной. Почти. — Горе, — сказала Алёна, когда третья чашка чая опустела. — Я хочу спросить кое-что ещё. О том, что ты носишь на поясе. Этот узел. Горе замерла с ложкой мёда в руке. Её лицо стало непроницаемым — как маска, которая опускалась за долю секунды. — Что с ним? — Ты сказала, что не развяжешь его. Что его завязал кто-то, кого больше нет. Кто это был? Горе поставила ложку. Откинулась на спинку стула, глядя в потолок. Молчала так долго, что Алёна уже подумала — не ответит. — Её звали Вера, — наконец сказала Горе. Голос был тихим, почти безжизненным. — Мы познакомились в армии. Она была санитаркой в медпункте, на год старше меня. Высокая, русые волосы, зелёные глаза. Улыбалась редко, но когда улыбалась — я забывала, как дышать. Она не была лесбиянкой. Или была, но не знала об этом. В любом случае, между нами ничего не было. Кроме… — Кроме? — Кроме дружбы. Она была единственной, кто не боялся меня. Кто мог сказать «Горе, ты дура, иди поешь» — и я шла. Кто вытащил меня из казармы в три часа ночи на крышу медпункта, и мы смотрели на звёзды. Я рассказывала ей про мать, про порезы, про то, как ненавижу себя. Она слушала. Не перебивала. Не советовала. Просто сидела рядом. Горе провела рукой по лицу, как будто стирала что-то невидимое. — Однажды я сорвалась. На учениях. Ударила старшину — он меня спровоцировал, но это не важно. Меня посадили под арест на трое суток. Вера пронюхала, пришла ночью, открыла замок (она умела — отец у неё был слесарь), села рядом и спросила: «Что с тобой не так?» Я рассказала. Всё. Про мать, про отца, которого не помню, про шрамы, про порезы. Я плакала, Алёна. Впервые за много лет. Она обняла меня и сказала: «Ты не сломана. Просто треснутая. А трещины можно заклеить». — И она заклеила? — Пыталась. Мы стали ещё ближе. Я думала… я надеялась, что она чувствует то же, что и я. Но однажды она пришла с парнем. Лёха, прапорщик. Сказала: «Мы встречаемся». И посмотрела на меня так, будто просила прощения. Я ничего не сказала. Просто кивнула и ушла. — А рубашка? — Это было перед её переводом. Через месяц после того, как она начала встречаться с Лёхой. Её переводили в другую часть, за тысячу километров. Мы стояли у казармы, она была в этой клетчатой рубашке — тогда ещё новой. Я не умел прощаться. Не умею. Вера сняла рубашку, завязала её узлом у меня на поясе и сказала: «Носи. Когда развяжешь — значит, отпустишь меня. Я буду ждать». Я спросила: «Чего ждать?» Она улыбнулась — своей редкой улыбкой — и сказала: «Когда ты будешь готова любить без страха». Горе замолчала. Её пальцы машинально теребили ткань рубашки, висящей на спинке стула. — Она уехала. Я не развязывала узел. Сначала потому, что думала — она вернётся. Потом потому, что привыкла. А потом… потом я узнала, что Вера вышла замуж за Лёху. Родила дочку. И я поняла, что ждать нечего. Но рубашку так и не сняла. — Ты не отпустила её, — тихо сказала Алёна. — Я не отпустила себя. Веру. Нашу дружбу. Ту ночь на крыше, когда я впервые почувствовала, что меня можно любить не за что-то, а просто так. Потом Женя сказала, что это тупо — носить рубашку бывшей влюблённости три года. Мы поругались. Я заблокировала её. Но рубашка осталась. Алёна встала, подошла к Горе, встала за её спиной и положила руки на плечи. — Можно? — спросила она, касаясь узла. — Не развязывай. — Не развяжу. Просто подержу. Алёна осторожно погладила узел, потом спустилась пальцами к рукам Горе, сжала их. — Ты любила её. — Не знаю. Может быть. Я тогда не понимала, что это такое — любить. Думала, что это боль. Что это когда тебя предают и бросают. Вера не бросила. Она просто… выбрала другую жизнь. Не со мной. — И ты решила больше никому не позволять выбирать не тебя? — Я решила, что проще быть одной. Не ждать. Не надеяться. Не развязывать грёбаный узел, потому что если развяжу — придётся признать, что её больше нет. А я не умею прощаться. Алёна наклонилась и поцеловала Горе в макушку. — Я не Вера. Я не уйду замуж за прапорщика и не уеду за тысячу километров. Но если ты хочешь носить узел — носи. Я не заставляю тебя развязывать что-то, что держит тебя на плаву. Горе резко обернулась, схватила Алёну за запястья, притянула к себе. Они оказались лицом к лицу — в нескольких сантиметрах. — Почему ты такая? — спросила Горе, и в голосе была боль, злость, нежность и отчаяние одновременно. — Почему ты не бесишься, что я ношу чужую рубашку? Почему не ревнуешь? Почему не требуешь, чтобы я её сняла? — Потому что я тебе доверяю, — просто ответила Алёна. — И потому что я не боюсь конкуренции с прошлым. Прошлое не поцелует тебя сегодня вечером. А я поцелую. Она поцеловала. Мягко, почти целомудренно, в уголок губ. Горе выдохнула, расслабляя хватку. — Ты ненормальная. — Возможно. — Почему она никогда не позволяла себе выражать эмоции. Они переместились на диван. Горе легла, положив голову на колени Алёне. Та перебирала её фиолетовые волосы, распутывая колтуны. Горе смотрела в потолок и говорила — долго, путано, иногда останавливаясь, чтобы закурить. Алёна терпеливо ждала. — Тебе сколько лет было, когда ты начала прятать эмоции? — спросила Алёна. — Лет десять, наверное. Мать вернулась с очередной пьянки, начала орать, что я похожа на отца — слабая, плаксивая, никчёмная. Я расплакалась. Она ударила меня по лицу и сказала: «Сопли вытри. Плачут только слабаки. Ты хочешь быть слабачкой?» Я сказала: «Нет». Она сказала: «Тогда докажи. Не плачь. Никогда. Ни при ком». — И ты не плакала? — Почти. Один раз — когда Вера обняла меня на крыше. Но никто не видел, кроме неё. Мать умерла, когда мне было восемнадцать — цирроз печени. Я не плакала на похоронах. Люди шёпотом называли меня чёрствым куском дерьма. Мне было плевать. — Ты злилась на неё? — Я ненавидела её. Но ненависть — это тоже эмоция. Я её показывала. А вот слёзы, страх, нежность — нет. С нежностью особенно сложно. Когда я чувствую, что хочу обнять кого-то или сказать что-то тёплое, у меня внутри будто блок срабатывает. «Нельзя. Слабый. Тебя используют». — А сейчас? — Алёна погладила её по щеке. Горе закрыла глаза. Её голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Сейчас… я чувствую, как это внутри борется. Хочу сказать тебе что-то хорошее — и не могу. Хочу обнять и не отстраняться — и отстраняюсь. Ты меня ломаешь, Алёна. В хорошем смысле. Но это больно. — Тебе больно быть уязвимой? — Мне больно от того, что я не могу быть уязвимой. Что даже когда хочу — не получается. Я как ёж, который забыл, как сворачиваться мягкой стороной наружу. — Ты сворачиваешься, — сказала Алёна. — Ты лежишь у меня на коленях. Ты рассказываешь мне про Веру, про мать, про узел. Это уязвимость. Это доверие. Просто ты этого не замечаешь. Горе открыла глаза, посмотрела на Алёну снизу вверх. На её лице было что-то детское — растерянное, нежное, напуганное. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. — Почему её ненавидели в школе. Горе попросила сигарету. Алёна протянула пачку, Горе закурила прямо на диване — пепел в консервную банку. — В школе я была тихой. Не дралась, не хулиганила. Но меня ненавидели за то, что я носила старую, застиранную одежду — мать пропивала всё, на нормальное не оставалось. За то, что я не приглашала на дни рождения. За то, что у меня не было телефона. За то, что я молчала, когда надо было улыбаться. Дети жестокие. Они чувствуют слабого. Я была слабой — внутри. Снаружи я научилась делать каменное лицо. Но к тому моменту меня уже начали травить. — Как? — Обзывали «отребье», «бомжиха». Кидали портфель в окно. Один раз заперли в туалете на всю ночь. Я сидела на батарее и ревела. Никто не пришёл искать. — А учителя? — Учителям было плевать. Я была из неблагополучной семьи — на мне поставили крест. «Из неё всё равно ничего не вырастет». Одна учительница — биологичка — сказала при всём классе: «Горенская, ты как сорняк. Ничего не даёшь, но живучая». Я запомнила. До сих пор ненавижу биологию. — А кто-то был добрым? — Завхоз дядя Витя. Он пускал меня в подсобку погреться зимой, давал печенье. Он умер, когда я была в армии. Я не приехала на похороны — не дали увольнительную. До сих пор стыдно. Горе затушила сигарету. Её руки дрожали. Алёна взяла их в свои — маленькие тёплые ладони обхватили большие, грубые пальцы. — Ты не виновата, что не приехала. — Знаю. Но всё равно стыдно. — Кто её сломал — или она была такой всегда? — Ты спросила, был ли кто-то, кто меня сломал. — Горе села, отодвинулась от Алёны, чтобы смотреть ей в глаза. — Никто меня не ломал. Я сломалась сама. По кусочкам. Сначала мать — своей любовью-ненавистью. Потом школа. Потом армия, где надо было быть жёсткой, чтобы выжить. Потом Вера, которая выбрала не меня. Потом Женя, которая хотела меня переделать. Каждый раз я думала: «Если я стану ещё жёстче, ещё холоднее — меня не заденут». Но это не работает. — Почему? — Потому что чем толще броня, тем тяжелее её носить. Я устала, Алёна. Я не спала нормально годами. Я просыпаюсь в холодном поту от кошмаров. Я курю по две пачки в день, чтобы заглушить тревогу. Я ем один раз в сутки, потому что готовить на одного — бессмысленно. Я никому не пишу первой, потому что боюсь, что не ответят. Я, блядь, ютуб смотрю на минимальной громкости, потому что любой громкий звук заставляет меня вздрагивать. — Это ПТСР, — тихо сказала Алёна. — Может быть. Но я никогда не была у психолога. Они скажут: «Вам нужно проработать детскую травму». А как её проработать, если я её не помню? Я помню только стыд, боль и одиночество. И сигареты. Алёна придвинулась ближе, обняла Горе за плечи. Та сначала напряглась — как всегда, — потом медленно выдохнула и уронила голову на плечо Алёны. — Ты не сломана, — сказала Алёна в фиолетовые волосы. — Ты треснутая — как тарелка, которую склеили, но трещины видны. Я вижу твои трещины. И они не делают тебя менее красивой. — Ты сравниваешь меня с посудой? — Я сравниваю тебя с кинцуги. Японское искусство чинить керамику золотом. Трещины не прячут — их делают частью узора. Становится только красивее. Горе подняла голову. Глаза у неё были влажные — нет, не плакала, просто блестели. — Откуда ты знаешь такие слова? — Я фрилансер, я пишу статьи. Приходится быть умной. — Ты и без статей умная. — Горе помолчала. — Слишком умная для меня. — Не умная, а настойчивая. И теперь — твоя очередь. Ты рассказываешь про меня. А я хочу узнать, откуда взялась такая, как ты. Твоя очередь, Алёна. Кто ты? Откуда? Почему ты носишь розовое и улыбаешься, даже когда больно? Алёна улыбнулась — но в этот раз улыбка была другой. Не флиртующей, не игривой, а грустной, взрослой. — Ты уверена, что хочешь это слушать? Это не так драматично, как твоя история. Но тоже не радужно. — Я рассказала про шрамы и мать. Ты можешь рассказать, что у тебя там, в розовом мире, тоже есть трещины. Алёна вздохнула, откинулась на спинку дивана и начала говорить. — История Алёны. — Я выросла в обычной семье. Папа — инженер, мама — учительница. Никто не пил, не бил, не бросал. У меня была комната с розовыми обоями, куча платьев и три кота. Я училась на четвёрки и пятёрки, ходила на танцы, мечтала стать архитектором. — Звучит как сказка, — заметила Горе. — Это была сказка. До шестнадцати лет. Потом маме поставили диагноз. Рак груди. Третья стадия. Горе замолчала. Алёна говорила ровно, почти бесстрастно, но её пальцы теребили край чёрной футболки. — Полтора года химии, операций, больниц. Папа продал машину, занял денег. Я бросила танцы, перестала гулять с друзьями. Сидела с мамой, готовила, убирала, ходила в аптеку. Она улыбалась, даже когда было больно. Говорила: «Алёнушка, не плачь. Всё будет хорошо». Я не плакала. Держалась. Как ты. Думала, если буду сильной, она выживет. — Не выжила? — Умерла, когда мне было семнадцать. За месяц до моего дня рождения. Алёна замолчала. Горе взяла её за руку — осторожно, непривычно. — После похорон я два месяца не выходила из комнаты. Папа не знал, что делать. Он сам был раздавлен. Мы почти не разговаривали. Я перестала есть, перестала улыбаться. Похудела до сорока килограммов. Учителя звонили домой, спрашивали, жива ли я. — Что тебя вытащило? — Женя. Мы учились в параллельных классах, почти не общались. Но она пришла ко мне домой, села на кровать и сказала: «Твоя мама не хотела бы, чтобы ты сгнила здесь. Вставай, мы идём гулять». Я сказала: «Отвали». Она не отвалила. Приходила каждый день. Таскала меня на улицу, кормила пиццей, заставляла делать уроки. Она была как старшая сестра, которой у меня никогда не было. — Женя, с которой я разругалась из-за сигарет? — Да. Та самая. Она спасла мне жизнь, Горе. Поэтому я никогда не позволю себе говорить о ней плохо. Даже когда вы поссорились — я не выбирала стороны. Я просто слушала вас обеих. — Ты поэтому не просила меня помириться с ней? — Потому что это не моё дело. Вы взрослые люди. Если захотите — помиритесь. Нет — не помиритесь. Но я не буду между вами. Горе кивнула, задумавшись. — А дальше? После школы? — Я поступила на журфак, потому что архитектура требовала полной отдачи, а я была ещё не готова. Писала статьи для глянца, потом ушла в фриланс. Сейчас пишу для интернет-магазинов, рекламных агенств, иногда делаю тексты для блогов. Это не искусство, но денег хватает. — А отношения? У тебя были девушки? — Были. Две. Первая — в университете, Лена. Красивая, умная, но холодная. Я влюбилась по уши, а она говорила: «Ты слишком эмоциональная». Расстались через полгода. Я плакала неделю. Вторая — Катя, через два года после Лены. С ней было спокойно, надёжно. Но я не чувствовала искры. Мы расстались мирно, она до сих пор иногда звонит, поздравляет с праздниками. — И всё? Всего две? — Я не была влюбчивой. Пока не увидела тебя на фотографии у Жени. Горе покраснела — на этот раз явно. — Ты поэтому так вцепилась? Потому что я похожа на твою маму? — Нет, — Алёна рассмеялась. — Ты вообще не похожа на мою маму. Ты похожа на ураган, который ворвался в мою спокойную жизнь и перевернул всё. В хорошем смысле. Я никогда не была с кем-то таким, как ты. Таким… настоящим. Даже когда ты злишься, это настоящее. Даже когда ты молчишь — это настоящее. Я устала от фальши, Горе. От людей, которые улыбаются в лицо и сплетничают за спиной. Ты не умеешь притворяться. И это то, что меня зацепило. — Я не умею быть милой. — Ты умеешь быть собой. Этого достаточно. Горе сжала её руку — сильно, почти до боли. — Твоя мама была бы тобой горда. — Думаешь? — Знаю. Она хотела, чтобы ты была счастлива. Ты счастлива сейчас? Алёна посмотрела на Горе — на её фиолетовые волосы, на карие глаза, которые сейчас не кололи, а смотрели мягко, почти нежно. — Да, — сказала Алёна. — Впервые за долгое время. Горе кивнула, потом отвернулась, пряча лицо. Но Алёна успела заметить, как дрогнули её губы. — Не смей плакать, — сказала Горе, но голос сел. — Это ты не смей. — Я не плачу. — Я вижу. — Заткнись пожалуйста. Алёна обняла. Крепко, надёжно, уткнувшись носом в фиолетовые волосы. Горе спрятала лицо у неё на плече и замерла. Её плечи вздрагивали — мелко, почти незаметно. — Ты плачешь, — прошептала Алёна. — Нет. Это аллергия на твой шампунь. — У меня шампунь без отдушек. — Тогда на мёд. Просроченный. Алёна не стала спорить. Она гладила Горе по спине, по волосам, целовала в макушку. И чувствовала, как по её собственной щеке течёт слеза — одна, другая. Не от грусти. От облегчения. Они сидели так долго. Фильм давно кончился, на экране прыгала заставка. На кухне кто-то включил музыку — соседи сверху, и Горе, которая обычно бесилась от любого шума, даже не заметила. — Алёна, — сказала она наконец, отстраняясь. Глаза красные, но сухие. — Спасибо. — За что? — За то, что ты спросила. И не сбежала. И рассказала про маму. Я теперь понимаю, почему ты носишь розовое. — Почему? — Потому что это цвет надежды. Твоя мама любила розовый? — Любила. У неё был халат. Розовый, с цветочками. Я его храню до сих пор. Горе кивнула, потом медленно, неуклюже, наклонилась и поцеловала Алёну в губы. Не жадно, как прошлой ночью. А мягко, почти благоговейно. — Я не умею говорить красиво, — сказала Горе, отстраняясь. — Но я… я рада, что ты есть. — Я тоже рада, что я есть, — улыбнулась Алёна. — Иначе кто бы ел с тобой просроченный мёд и гладил по волосам? Горе фыркнула. Потом взяла Алёну за руку и потянула в спальню. — Идём спать. У нас завтра выходной, но я хочу выспаться нормально. А с тобой я сплю нормально. — Комплимент? — Констатация факта. Они легли. Горе — на спину, Алёна — на её плечо. В темноте комнаты, пахнущей табаком и мятой, Алёна закрыла глаза и почувствовала, как рука Горе накрывает её ладонь. — Горе? — М? — Ты когда-нибудь развяжешь узел? Долгое молчание. Алёна уже подумала, что Горе уснула. — Не знаю, — ответила та. — Но теперь, кажется, есть ради чего пробовать. Алёна улыбнулась в темноте. И уснула — под ровное дыхание девушки, которая была похожа на ураган, но оказалась просто человеком. Треснутым, злым, курящим — и самым настоящим из всех, кого она встречала.