«Друг»

Он шёл домой пешком. Не потому что хотел идти — такси было бы проще, меньше времени, меньше воздуха в лёгких, — а потому что ноги пошли сами, и Чонгук не стал их останавливать. Он вышел из кафе и просто шёл. Фонари желтели по обеим сторонам улицы, было холодно, и дыхание вырывалось маленькими облачками, которые сразу же таяли. Он смотрел на асфальт, на свои ботинки, на трещины в плитке, на то, как чья-то жвачка вмёрзла в стык между плитами — серый кружок, совсем незаметный. Он смотрел на это и думал ни о чём, или пытался думать ни о чём. Не получалось. В кафе было тепло. Кофе остывал в кружке. Тэхён смотрел на него, и в этом взгляде было что-то такое — не злость, не обида, — что Чонгук не мог расшифровать, пока сидел напротив. Молчание. Тэхён просто молчал, и это молчание было тяжелее любого ответа, потому что в нём было слишком много всего сразу, и Чонгук не мог подобрать к нему ключ. Он сидел и ждал. Потом Тэхён сказал «пора», встал, и они вышли, попрощались у угла — коротко, без объяснений. Тэхён повернул в одну сторону, Чонгук в другую. Вот и всё. Он остановился у пешеходного перехода. Красный свет, машин почти не было, поздно. Он стоял и ждал зелёного, хотя мог бы перейти, и думал: зачем я это сказал. Зачем вообще поднял тему Хосока именно сейчас, именно там, именно после той недели. После четырёх дней в его квартире, после утра с завтраком, после темноты на кухне, после всего этого — сел напротив и сказал: «есть хороший парень, альфа, думаю, вы подойдёте». Идиот. Светофор переключился. Чонгук перешёл. Он сам не мог понять, что на него нашло. Нет — мог. Вот в этом и было всё дело. Он слишком хорошо понимал, что на него нашло, и именно поэтому не мог остановиться. Те четыре дня были слишком. Слишком близко, слишком много, слишком тепло — и он не умел с этим справляться иначе, кроме как создать дистанцию. Отодвинуть что-то, вставить буфер между собой и тем, что начинало подниматься внутри. Хосок был буфером. Хосок был способом выдохнуть и сказать себе: всё под контролем, ты просто хороший друг, ты хочешь, чтобы ему было хорошо. Только Тэхён посмотрел на него так, что Чонгук вдруг перестал верить собственным словам. Он завернул в переулок — здесь было тише, меньше фонарей, только окна домов светились по обеим сторонам. Чья-то кошка сидела на подоконнике и смотрела на улицу с таким видом, будто ей было глубоко всё равно. Чонгук посмотрел на неё, кошка на него, не отреагировала. Он пошёл дальше. Неделю назад всё было иначе. Нет — не неделю. Дольше. Уже несколько недель что-то шло не так, только он не позволял себе называть это по имени. После признания Тэхёна у подъезда — того, настоящего, когда Тэхён стоял в жёлтом свете и говорил про шесть лет и про то, как ждал, — Чонгук ушёл домой и провёл ночь в каком-то ватном оцепенении, в котором слова возвращались снова и снова, укладывались по-разному, меняли форму, но смысл оставался неизменным. Тэхён его любит. Любит давно. Любит так, что молчал шесть лет. Любит так, что советовал насчёт Джина и при этом умирал от этого, и ни разу не показал — ни разу, за всё это время. Чонгук лежал в темноте и думал: это не может быть правдой. Не потому что он не верил Тэхёну. А потому что это разрушало слишком многое. Слишком многое из того, что он выстроил для себя как норму: Тэхён — друг, лучший из всех, близкий как семья, но именно семья, не больше. Он умел жить с этой нормой. Он привык к ней, она была удобной и безопасной, как старый свитер — разношенный, понятный, никаких неожиданностей. А теперь Тэхён стоял у подъезда и говорил, что всё это время этот свитер горел, просто тихо, и Чонгук не замечал. Он не писал несколько дней. Не потому что не хотел — а потому что не знал, что писать. Каждый раз, когда открывал чат, курсор мигал в пустом поле, и слова не приходили. «Привет» звучало как будто ничего не случилось, «нам надо поговорить» звучало как приговор, «я думал о том, что ты сказал» было правдой, только что дальше этой правды — он не знал. Он думал. Конечно, думал — только об этом и думал, хотя старательно делал вид, что нет. Просматривал рабочие файлы и думал о Тэхёне. Заказывал еду и думал о Тэхёне. Включал телевизор, смотрел в экран и видел не то, что там было, а видел, как Тэхён стоит в жёлтом свете и говорит тихим голосом: «я хотел быть тем, ради кого ты просыпаешься по утрам». Вот в чём была проблема. Чонгук умел игнорировать многое — умел отводить взгляд, умел переключаться, умел находить другое занятие, когда что-то становилось неудобным. Но это не отпускало. Цеплялось и не отпускало, как будто в нём застряло что-то острое, и он не мог ни достать, ни перестать чувствовать. В те дни он ещё разговаривал с Джином — они переписывались иногда, не так часто, как раньше, но иногда. Чонгук открывал эти сообщения и перечитывал, и пытался нащупать то, что раньше было там — этот знакомый тихий жар, когда Джин писал что-нибудь смешное или неожиданное. Не нащупывал. Или нащупывал, но всё слабее, как радиосигнал, который уходит, чем дальше едешь от города. Он не думал об этом специально. Просто замечал. Однажды они встретились — случайно, у кофейни рядом с его студией. Джин зашёл купить что-то с собой, Чонгук как раз выходил. Они поговорили минут десять у входа — про работу, про общих знакомых, про погоду, которая в ноябре была совсем нестерпимой. Джин улыбался, говорил что-то про новую кофемашину, которую купил на работе, и Чонгук слушал и кивал и думал о том, что Тэхён сейчас, наверное, на работе, правит чей-то текст, держит кружку двумя руками, как всегда. Не о Джине думал. О Тэхёне. Потом Джин сказал что-то про Хосока — мол, давно не виделись, надо бы собраться, ты ещё не знаком с ним? Нет, ответил Чонгук. Хороший парень, сказал Джин. Давно один, немного закрытый, но если разговорить — не отпустит. И добавил — почти вскользь, уже протянув руку за своим стаканом: «Твой Тэхён как вообще? Я ему про Тэхёна рассказывал, он не против познакомиться, если что». Чонгук что-то ответил. Что-то нейтральное, вежливое, правильное. А потом шёл домой и думал об этом. Не о Хосоке — о том, что Джин сказал «твой Тэхён», и это «твой» прозвучало так легко и само собой, как будто это было очевидно всем, кроме самого Чонгука. Твой. Как будто это давно, так и есть. Но это не так. Это не может быть так. Тэхён — омега, красивый, умный, из тех, кого замечают. Тэхён достоин кого-то, с кем биология будет работать так, как она задумана для омег и даст все, что он заслужил. Чонгук знал это так давно, что эта мысль стала частью фундамента, частью того, на чём стоял. Тэхён заслуживает лучшего. Не его. Он повторял себе это как молитву — несколько дней подряд, с упорством человека, который знает, что молитва уже не работает, но продолжает, потому что не знает другого способа. Хосок — это был Хосок. Незнакомый, абстрактный, альфа. Чонгук его даже не видел никогда, не знал, как он выглядит, о чём говорит, что слушает. Это было важно — то, что он его не знал. К Ынджэ ревновать было невыносимо. Ынджэ был рядом — каждый день. Тэхён с ним смеялся так, как смеялся раньше только с Чонгуком. Если Тэхён будет с Ынджэ — Чонгук будет видеть это постоянно. Будет знать каждую деталь, будет слышать про него, будет присутствовать при этом в роли «старого друга, который всегда рядом». Это было невыносимо думать. Хосок был другим. Абстрактным. Чонгук его не знал — ни лица, ни голоса, ничего. Это был просто человек, который мог бы дать Тэхёну то, что нужно. Феромоны альфы, течку прожить рядом по-настоящему, метку, если захочет — всё то, что Чонгук не мог. Отдать что-то дорогое незнакомцу больно — но это другая боль, чем отдать кому-то, кого видишь каждый день. Он думал: если Тэхёну будет хорошо с кем-то, кого я не знаю, я смогу с этим жить. Я буду знать только, что ему хорошо, и этого будет достаточно. Он думал об этом — и убеждал себя, что это забота. Что он хочет для Тэхёна хорошего. Что это правильно. Почти убедил. Лежал в темноте и думал: я идиот. Я такой идиот, что это даже уже не смешно. В тот же вечер Джин написал — что-то про кино, которое посмотрел, спросил про выходные. Чонгук ответил. Они болтали ещё немного, и в какой-то момент, без особого умысла, Чонгук написал: «Слушай, тот твой друг — Хосок. Расскажи про него ещё». Джин рассказал. Пару сообщений. Дизайнер, спортивный, любит готовить, немного интроверт в новой компании, но потом раскрывается. Хороший, повторил Джин. По-настоящему хороший. Чонгук читал это и думал: вот. Вот оно. Подходящий. Вот так и началось. Вот так Чонгук оказался на той дороге, которая привела его в кафе и к тому молчанию, которое Тэхён ему преподнёс вместо ответа. Дом был уже виден — знакомый угол, знакомое дерево у подъезда, которое весной становилось густым, а сейчас стояло голым. Чонгук остановился у двери, достал ключи. Стоял секунду, держа их в руке, не вставляя. Взгляд Тэхёна в кафе — он не мог его выкинуть. Там было что-то, что он узнал, только не сразу. Не злость. Не разочарование, хотя и это тоже было. Что-то другое — глубже. Что-то, что бывает у человека, когда он давно готовился к удару и всё равно не успел подготовиться. Когда ждал и всё равно больно. Чонгук смотрел на это лицо и понял — не головой, а как-то иначе, глубже, — что сделал что-то плохое. Не злое, не намеренно жестокое. Просто плохое. Трусливое. Он вставил ключ в замок. Открыл дверь. В квартире было тихо и темно. Он снял куртку, обувь. Прошёл на кухню, поставил чайник. Пока вода закипала — стоял у окна и смотрел на улицу. Фонари. Пустой тротуар. Кошка с третьего этажа напротив всё ещё сидела на подоконнике — или другая кошка, он не мог сказать точно. Телефон положил рядом экраном вниз — не хотел смотреть, не хотел видеть, есть ли там сообщение. Тэхён не написал бы сейчас, он это знал. Когда Тэхену тяжело, он уходил в себя. Закрывался, переваривал, выходил потом — медленно, аккуратно, только когда разобрался внутри. Чонгук знал это. Он пил чай и думал: ладно. Пусть пройдёт немного времени. Пусть уляжется. Потом поговорим нормально. Только вот «нормально» он себе не очень представлял. Что он скажет? «Прости, что предложил тебя познакомить с хорошим парнем»? Это звучит как оправдание, которое не оправдывает ничего. «Прости, что не понял, насколько это было больно»? Это было ближе к правде, но и это было не всё. Правда была в другом. Правда была в том, что он всё понял. Что он сидел в том кафе и смотрел на Тэхёна и понимал — просто не хотел позволять себе понимать до конца. Потому что если позволить — всё. Дальше нет пути назад к той удобной норме. Дальше — только вперёд, в неизвестность, в то, чего он боялся, не называя страх по имени. Он поставил кружку. Посмотрел в окно. Кошка наконец ушла с подоконника — теперь окно было тёмным. Несколько дней прошли так. Тэхён не писал, Чонгук тоже. Это молчание было другим, чем то, которое бывало раньше, когда просто оба были заняты и не думали об этом. Сейчас в молчании было содержание. Оба знали, что другой тоже молчит. Оба это чувствовали. Однажды Чонгук ехал в такси — куда-то по работе, не важно — и смотрел в окно, и в голове проигрывался тот вечер, тот взгляд, то молчание. И он поймал себя на том, что думает: когда последний раз Тэхён смотрел на него без этой усталости в глазах? Когда последний раз им было просто хорошо, без напряжения, без этого слоя, который успел вырасти между ними? Течка. Конечно, течка. Пять дней. Смех из-за пересоленного бульона. Пальцы, которые встретились на упаковке с печеньем. Темнота на кухне и руки на талии — то, что Чонгук потом не давал себе вспоминать, потому что каждый раз, когда вспоминал, становилось трудно дышать. Тэхён смотрел на него тогда. В той темноте. Смотрел и не отводил тёмных глаз, и это было — Чонгук не мог подобрать точное слово. Это было слишком много для одной секунды. Слишком честно. Слишком близко. Он сдвинулся тогда. Сделал шаг назад, убрал руки, сказал «извини», ушёл. Потому что если бы не ушёл — что-нибудь произошло бы. Он это знал. И это было страшно. Такси остановилось. Чонгук вышел. Стоял на тротуаре секунду, прежде чем идти дальше. Достал телефон, открыл чат с Тэхёном. Смотрел на пустой экран ввода. Закрыл. Убрал в карман. Пошёл по своим делам. Так продолжалось несколько дней. Они не виделись, не переписывались, каждый жил своей жизнью, и со стороны это, наверное, выглядело бы как обычная пауза между двумя занятыми людьми. Только внутри у Чонгука это выглядело иначе — как незавершённый разговор, который нельзя закончить, потому что продолжать его страшно, а обрывать — неправильно. Однажды он встретился с Джином — просто выпить кофе, ничего особенного. Сидели в кафе, разговаривали про разное. Джин был в хорошем настроении — рассказал, что познакомился с кем-то. Недавно, но что-то там завязывается. Чонгук слушал и кивал, и где-то внутри отмечал, что не чувствует той знакомой тянущей боли, которая раньше появлялась, когда Джин говорил о ком-то другом. Боль не появилась. — Кто? — спросил Чонгук. — Намджун, — сказал Джин. — Друг Хосока. Они вместе учились, так и познакомились. Высокий, смешные очки, разговаривает так, как будто читает вслух. — Джин улыбнулся. — Но как-то не раздражает. Чонгук снова кивнул. Намджун. Хосок. Джин с Намджуном. Чонгук слушал и кивал, а потом подумал о Хосоке. Он сам обещал Джину познакомить его с Тэхёном. Странность была в том, что это не было заботой о Хосоке. Это была тихая мысль о том, что вот — есть момент, есть повод, и если сейчас не сделать — Чонгук снова потянет, снова будет откладывать, снова будет ждать, пока что-нибудь изменится само. А ничего само не меняется. Он это знал. Он сказал Джину: «Про Хосока — я всё ещё думаю, что можно было бы познакомить его с Тэхёном». Джин посмотрел на него немного внимательно — чуть дольше, чем обычно — потом кивнул: «Твоё дело. Только аккуратнее». Аккуратнее — это Чонгук тогда не понял, что имелось в виду. Или понял, но решил не понимать. Он написал Тэхёну вечером того же дня. Просто так. «Привет. Как ты». Три слова, ничего лишнего. Тэхён ответил не сразу. Через час, коротко: «Нормально. Ты?» — и это «ты?» с вопросительным знаком было первым за несколько дней, что Тэхён сам написал ему что-нибудь, пусть и два слова. Чонгук смотрел на это сообщение дольше, чем нужно для ответа. Написал: «Тоже. Соскучился». Долгая пауза. Потом: «Я тоже». Он выдохнул. Они начали переписываться снова — осторожно, не торопясь, как люди, которые знают, что это что-то хрупкое сейчас, и стараются не задеть. Маленькие сообщения, простые. Чонгук что-то смешное нашёл в интернете — кот застрял в пакете и возмущался. Тэхён прислал голосовое — коротко, три секунды, засмеялся так, что Чонгук переслушал раза три. Потом обменялись несколькими фразами про погоду, про работу. Ни слова про кафе, ни слова про тот взгляд, ни слова про Хосока. Чонгук думал об этом всё время. И в эти дни, когда они снова начали разговаривать, он упоминал Хосока. Не специально — или специально, он сам не знал. Просто как-то само выходило. Однажды они шли — встретились наконец живьём, вышли просто погулять, без особого плана, только чтобы подышать воздухом после нескольких дней тишины — и проходили мимо кафе, где играла музыка. Что-то лёгкое, джазовое. Чонгук сказал: «Хосок такую музыку любит, кстати. Говорил, что в студенческие годы слушал джаз запоями». Тэхён не ответил ничего. Просто кивнул — коротко, без выражения. Продолжал идти. В другой раз — сидели у Чонгука, смотрели что-то по телевизору, кто-то в кадре готовил ужин. Чонгук сказал: «Хосок, говорят, хорошо готовит». Тэхён взял пульт, прибавил звук. Не грубо, просто — прибавил звук. Ещё один раз — они разговаривали про кино, про что-то, что только вышло, и Чонгук опять это сказал: «Хосок бы точно пошёл на такое. Он любит вот это — когда история непростая». На самом деле он не знал, что тот любит, соврал. Тэхён посмотрел на него. Долго. Потом сказал: «Чонгук». Просто имя, ничего больше. И в этом «Чонгук» было столько — как будто предупреждение, как будто просьба, как будто маленький стоп, — что Чонгук замолчал и больше в тот вечер не произносил имя Хосока. Но не понял. Или не захотел понять. Он думал так: говорю про Хосока, чтобы Тэхён привык к этому имени. Чтобы оно стало менее чужим. Чтобы когда они встретятся — не было такого ощущения, что это совсем незнакомый человек. Он думал: это забота. И одновременно, где-то в самом тёмном углу, который он не открывал, — думал другое. Что если говорить об этом достаточно часто, может быть, он сам начнёт верить в то, что говорит. Что это правильно. Что именно так и надо. Однажды они сидели в кафе — уже привычном, у окна, кофе и молчание вперемешку с разговором, — и Чонгук вдруг поймал себя на том, что слушает Тэхёна. Просто слушает — как тот рассказывает что-то про рукопись, которую наконец сдали, про автора, который в последний момент вернул старое название, и про то, что иногда лучшие решения — это те, от которых сначала отказываешься. Тэхён говорил, и руки его двигались — он всегда говорил немного руками, когда увлекался, чуть-чуть, не размашисто, но заметно. Чонгук смотрел на его руки и размышлял: я знаю тебя семь лет. Я знаю как смеёшься, когда что-то по-настоящему смешно, и как молчишь, когда тебе больно. Я знаю тебя так, как, наверное, не знает никто другой. И что ты делаешь с этим? — спросил кто-то внутри. Ничего, ответил он себе. Я ничего с этим не делаю. Я делаю все правильно. Правильно для себя. Правильно для Тэхена. Тэхён замолчал на полуслове, посмотрел на него. — Ты слушаешь? — спросил он. — Да, — сказал Чонгук. — Слушаю. Тэхён чуть прищурился — так смотрел, когда не был уверен, что ему говорят правду. Потом кивнул и продолжил. А в голове у Чонгука вертелось: Хватит. Надоело. Хватит топтаться на месте. Надо сделать что-нибудь, потому что так — невыносимо.

***

Чонгук позвонил — не написал. Голос Тэхёна в трубке был тихим, немного сонным — воскресное утро, тот ещё не окончательно проснулся. — Тэ, — сказал Чонгук. — Давай в субботу встретимся в кафе. Нормально посидим, давно не было. Мне нужно что-то тебе сказать, поэтому отказ не принимается. Пауза. — Во сколько? — В три часа. Я выберу место, напишу. Ещё пауза — чуть длиннее— не согласие и не отказ, просто: — Ладно. В субботу Тэхён просыпался с ощущением. Не с мыслью — с ощущением, которое не хотел называть, потому что боялся спугнуть. Он лежал в кровати, смотрел в потолок — трещина, всё там же — и думал: сегодня. Мы встретимся. Просто выйдем вместе, как раньше. Или не как раньше? Может, по-другому. Он встал. Включил чайник. За окном было серо — обычный ноябрьский день, не яркий, не праздничный. Но ему казалось, что он немного светлее, чем обычно. Он не знал, куда они пойдут. Чонгук не сказал. Тэхён не спрашивал — он боялся, что если спросит, то прозвучит так, будто он ждёт чего-то особенного. А он ждал. И стеснялся этого ожидания, и прятал его, и всё равно оно было. Он пошёл в душ. Долго стоял под водой, зажмурившись, не думая ни о чём. Потом - полотенце, крем, всё как обычно, но чуть тщательнее. Он вытер голову не торопясь, разобрал волосы пальцами — они легли мягко, как он хотел. Взял с полки парфюм — тот, который Чонгук когда-то назвал «вкусным», не подумав, просто так. Сейчас Тэхён вспомнил это и чуть улыбнулся — разбрызгал на запястья, на шею, за уши. Потом замер перед открытым шкафом. Он перебирал вешалки: тёмно-серая водолазка, тонкий свитер с высоким воротом, хлопковая рубашка, которая сидит по фигуре. Достал одну, приложил к себе, посмотрел в зеркало. Повесил обратно. Достал другую. И так несколько раз, пока не рассмеялся сам над собой — дурак, это просто кафе, просто выход на час, просто... может быть, не просто. Он выбрал свитер — мягкий, тёмно-синий, почти чёрный. К нему — те же джинсы, что всегда обычно носил, но он знал, что они сидят хорошо. И серое пальто сверху, потому что холодно. Шарф — тот, мягкий, светло-серый. Он обмотал его в два слоя, концы спрятал внутрь. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Волосы чуть вьются на концах — от влажности, наверное, или от того, что он сегодня не так долго сушил их феном. Он улыбнулся. Себе. Зеркалу. Дню. Чего он ждал? Честно — он сам не мог сказать точно. Не признания. Нет. Просто — что-то сдвинется. Что-то, что застряло, вдруг стронется с места. Четыре дня во время течки, их разговор у подъезда — он думал, что это было начало. И вот сегодня — продолжение. Может быть. Он вышел на улицу. Холодно. Он поднял воротник, засунул руки в карманы. Прошёл до метро, сел на поезд. Смотрел в окно — за стеклом мелькали станции, лица, огни. В наушниках играло что-то спокойное, без слов, просто фон. Он не слушал ни музыку, ни объявления. Он думал о нём. Кафе было небольшим — из тех, куда заходишь, когда хочешь тишины, когда не нужна громкая музыка и чужие разговоры. Тэхён толкнул дверь, с порога осмотрелся — и увидел его. Чонгук сидел за столиком у окна, как всегда. Только вот рядом с ним кто-то ещё. Незнакомый. Альфа — Тэхён понял это сразу, хотя отсюда не улавливал запахов, просто — почувствовал. И шаг его стал чуть короче.

***

Суббота выдалась тихой. Небо было белым — не облачным, а именно белым, плоским, без теней. Чонгук приехал в кафе раньше всех — как всегда, он не умел приходить вовремя, всегда немного раньше, всегда с этим неловким ожиданием. Занял столик у окна — подальше от стойки, поближе к свету. Сел, просмотрел меню, хотя уже знал, что возьмёт. Хосок пришёл через десять минут. Высокий, в коричневом свитере, темноволосый. Улыбка сразу — открытая, без усилий, из тех, что видишь и понимаешь, что человеку не нужно стараться производить впечатление, оно само получается. Чонгук встал, они пожали руки. — Слышал о тебе от Джина, — сказал Хосок. Голос спокойный, без попытки заполнить тишину. — Взаимно, — сказал Чонгук. Они сели, заказали кофе. Поговорили немного — про Джина, про работу. Хосок оказался лёгким в разговоре — не болтливым, но таким, что молчание не было неловким. Чонгук смотрел на него и думал: Джин был прав. Хороший парень. Спокойный. Умеет слушать. Потом открылась дверь кафе, и вошёл Тэхён. Чонгук увидел его сразу — тот осмотрелся с порога, нашёл его взглядом. Пальто тёмно-серое, шарф почти закрывал половину лица, волосы немного вьются на концах — это было от холода, они всегда так немного завивались, когда он долго ходил на улице. Красивый. Он был красивым. Чонгук смотрел на него и не мог отвести взгляд, забыв на секунду, что рядом сидит кто-то ещё. Потом Тэхён увидел, что рядом с Чонгуком сидит кто-то ещё, и шаг его чуть изменился. Чонгук встал, помахал. Тэхён подошёл. — Тэхён, это Хосок, — сказал Чонгук. — Он друг Джина, отличный парень. — И улыбнулся. Тэхён смотрел на него. Одну секунду. Потом перевёл взгляд на Хосока, протянул руку. — Тэхён, — сказал он. Ровно. — Хосок. — Тот пожал руку. — Джин много о тебе говорил. — Приятно, — сказал Тэхён. Вежливо, нейтрально. Сел. Чонгук сел обратно. Внутри что-то сделалось неловким. Что-то, что он не мог назвать. Они разговаривали. Хосок оказался интересным собеседником — говорил про работу, спрашивал Тэхёна про издательство, и тот отвечал, и разговор шёл ровно. Чонгук слушал их и смотрел — на то, как Тэхён держит кружку, на то, как иногда отвечает Хосоку с маленькой осторожной улыбкой, вежливой. Не той. Не той улыбкой, которую Чонгук знал. Но Хосок этого не знал, он видел просто человека, с которым приятно поговорить. Через примерно час Чонгук взял телефон, посмотрел на экран. — Слушайте, — сказал он. — У меня тут кое-что срочное по работе. Клиент написал, надо разобраться. — Встал. — Вы без меня пока,хорошо? Я, наверное, ненадолго. Тэхён посмотрел на него. Этот взгляд — Чонгук его поймал и не удержал. В нём было всё сразу: понимание, и боль, и что-то похожее на беспомощный вопрос — «зачем», — который так и не был задан вслух. Только секунда. Тэхён отвёл взгляд раньше, чем Чонгук успел ответить хоть что-нибудь. — Ладно, — сказал Тэхён. Тихо. Хосок кивнул. — Не вопрос. Чонгук надел куртку. Вышел. На улице — белое небо, холодный воздух. Он пошёл в сторону метро, засунул руки в карманы. Сзади через стекло — Тэхён и Хосок. Он не оборачивался.

***

Они просидели ещё около часа. Хосок оказался не плохим. Совсем не плохим — это Тэхён признал себе, пока ехал в такси домой. Говорил интересно, не перебивал, смеялся над тем, что правда смешно. Другой человек — в другое время, в другом состоянии — мог бы подумать: интересный. Мог бы дать номер или согласился встретиться ещё раз. Тэхён смотрел в окно такси — огни улицы, красный светофор, кто-то перебегал дорогу. Не сейчас. Не сегодня. В голове вертелось одно: «Мне нужно что-то тебе сказать». «Мне нужно что-то тебе сказать». Он так старался с этим свитером, с парфюмом, потому что на секунду поверил — или позволил себе поверить, одну коротенькую секунду, — что это свидание. С Чонгуком. Что они встретятся, поговорят, выпьют кофе, и что-нибудь сдвинется. Потому что всё, что было между ними после того вечера у подъезда, — это же что-то значит. Это должно что-то значить. Но пришёл и увидел Хосока. Такси остановилось. Тэхён расплатился, вышел. Он не злится на Хосока. Хосок ни в чём не виноват. Он злится на Чонгука. Это горячее, неприятное, настоящее — злость, которую он не привык давать себе. Злость на то, что Чонгук не видит. Или видит — и всё равно делает вот это. Всё равно раз за разом выбирает самый длинный путь в обход, самый сложный способ не делать того, что очевидно. И злость на себя — тоже. За то, что верил. Чонгук стоял у подъезда.

***

Чонгук пришёл сюда почти сразу после кафе — не домой, сюда. Сам не совсем понял, зачем. Просто ноги пришли сюда, потому что так и надо было. Потому что он должен был увидеть Тэхёна — просто увидеть, убедиться, что всё хорошо, что Тэхён вернулся домой, что там всё нормально. Он не признавался себе в том, что хочет просто увидеть его. Стоял с телефоном в руках, думал написать. Потом — нет, подожду живьём. Смотрел на подъездную дверь, на фонарь над ней, на листья, которые кто-то давно не убирал у ступенек. Холодно. Он переминался с ноги на ногу. Такси остановилось у тротуара. Дверь открылась — и вышел Тэхён. Чонгук помахал ему. Поднял руку — и тут Тэхён поднял голову. Увидел его. И Чонгук сразу понял, что что-то не так, потому что Тэхён не улыбнулся. Вообще. Просто посмотрел — секунду — и пошёл прямо к нему. Шаг был другим. Не тем, каким Тэхён обычно ходил — лёгким, немного вразвалочку. Сейчас — прямым, ровным. Как будто он шёл не к подъезду, а именно к нему, Чонгуку. Чонгук стоял и улыбался — он ещё не понял. Тэхён подошёл. Остановился в полушаге. И ударил его по щеке. Не больно — пощёчина, открытая ладонь, не кулак. Но звонкая. И совершенно неожиданная — Чонгук даже не успел отшатнуться, просто стоял и хлопал глазами, голова немного повернулась от удара, и он смотрел сейчас куда-то в сторону фонаря. Несколько секунд. Потом медленно повернулся обратно. Тэхён стоял напротив — руки по швам, дыхание чуть учащённое. На лице было что-то такое, что Чонгук видел редко: не злость — злость он видел. Что-то больше злости. Что-то, что стоит за злостью, когда человека задело по-настоящему, глубоко, и он уже не может держать это внутри. — Зачем? — сказал Тэхён. Тихо, но это была та тишина, которая громче крика. — Что? — Чонгук всё ещё не до конца понимал. — Тэ, я— — Зачем ты оставил меня там? — Тэхён говорил ровно, но в каждом слове что-то натянуто до предела. — Что это вообще было? Какие срочные дела? Ты даже не умеешь нормально врать. — Я хотел, чтобы вы поговорили— — Мы поговорили. Хорошо. Отлично. Он нормальный парень. — Пауза. — Только я не просил его мне искать. Чонгук открыл рот. Тэхён перебил — не громко, просто: — Почему тебя вообще волнует моя личная жизнь? — Он смотрел на Чонгука прямо, не отводя взгляд, и в этом взгляде было что-то, от чего Чонгук хотел отступить, но не смог сдвинуться с места— Ты прекрасно знаешь, что я к тебе чувствую. Прекрасно знаешь, что я люблю тебя. И ты всё равно делаешь вот это. — Тэхён на секунду сглотнул. — Так к чему всё это было? Зачем? Это был второй раз у этого подъезда. Тэхён это понял в ту же секунду, как сказал. Это место точно было проклято — снова здесь, снова он говорит вслух то, что держал внутри, снова этот фонарь над дверью и холодный воздух и Чонгук напротив с этим выражением лица. Чонгук стоял молча секунду. Потом, быстро, как будто собравшись: — Поэтому и хочу тебя свести. Чтобы ты перестал думать обо мне так. — Это не твоё дело, — сказал Тэхён сразу, без паузы. Голос не дрогнул. — То, что я чувствую — тоже не твоё дело. Я сам с этим разберусь. — Пауза. — И если тебе так неприятна эта мысль — что кто-то тебя любит, — то ты мог бы просто сказать мне это прямо. Без Хосоков. — Мне не неприятна эта мысль, — сказал Чонгук. — А зачем тогда? — Потому что... — Чонгук остановился. — Потому что я хочу для тебя лучшего. Не меня. Тэхён смотрел на него. Что? — Лучшего — это что? — Это... — Чонгук замолчал снова. Потом — тихо, через усилие: — Это альфа. Это нормальная семья. Полноценная. Это метка. Это то, что ты сможешь завести детей — настоящих, как положено. Это течка, которую можно пережить не в одиночестве. — Он говорил это, и голос становился тише с каждым словом, как будто слова весили, и он еле держал их. — Я не могу дать тебе ничего из этого. Я — бета. Это всё, что я есть. И если ты будешь со мной — однажды поймёшь, что упустил всё, что должен был иметь. Тэхён не перебивал. Чонгук продолжал — тише, глубже: — Я смотрю на тебя и понимаю, что ты заслуживаешь человека, который войдёт в комнату и тебя успокоит одним присутствием. Который будет рядом в течку по-настоящему, а не просто приносить таблетки. Который оставит тебе метку — не потому что так принято, а потому что захочет, чтобы весь мир знал: ты его. И ты его. И у вас будет всё, что бывает у пар, — переплетение запахов, дети, и всё остальное. А со мной... — Голос сломался. Не сильно, почти незаметно — но сломался. — Со мной у тебя ничего этого не будет. Никогда. И это не потому, что мне всё равно. Это потому, что мне — Чонгук поднял взгляд, и в глазах у него было что-то мокрое, — это потому, что мне не всё равно. Мне слишком не всё равно. И я не хочу быть тем, кто отнял у тебя то, что ты должен был иметь. По щеке что-то потекло. Он не вытер. Просто стоял и смотрел на Тэхёна — который молчал, который больше не был злым, в котором что-то изменилось, пока Чонгук говорил. Что-то размягчилось. Что-то, что держалось твёрдым последний час, вдруг стало другим. Тэхён сделал шаг вперёд. Обнял его. Без предупреждения — просто подошёл и обнял. Руки вокруг плеч, Чонгук немного выше ростом, и Тэхён уткнулся лбом ему в плечо — не в шею, в плечо, просто стоял так. Чонгук не двигался секунду — замер, руки по бокам. Они стояли молча. Тэхён думал, как сказать это. Думал несколько секунд, слушая, как у Чонгука в груди бьётся сердце — быстро, неровно. Потом сказал — тихо, почти в ткань куртки: — А может, мне не нужен альфа. Чонгук не ответил. Слушал. — Может, мне хочется именно такого вот. Как ты. — Тэхён немного отстранился — не разомкнул объятие, просто чуть отвёл голову, чтобы говорить и смотреть ему в глаза. — Метка? Я не вещь. Не хочу, чтобы меня метили, как посылку. Мне нравится мой запах — ирис, белый шоколад, немного дерева. Я не хочу его смешивать с чужим. Это моё. — Пауза. — Дети — не такая и проблема. Если очень захочется, можно усыновить. Это не конец света. Да и дети — они вырастают. Уходят. Это конечно, годы, важные. Но потом ты остаёшься вдвоём с человеком, которого выбрал. С мужем, которого любишь. И если ты выбрал неправильного — тогда всё. А если выбрал правильного — то вот оно, на всю оставшуюся жизнь. — Голос у него стал тише. — Выбирать вместо любимого человека какого-то незнакомого альфу только ради метки и детей— это глупость. Это же глупость, Чонгук. Чонгук молчал. Дышал. — И феромоны, — продолжал Тэхён. — Ты был рядом в течку. Ты принёс мне таблетки. Ухаживал. Ты даже смотрел кулинарные видео ночью, чтобы порадовать меня утром, хотя совсем не умеешь готовить. Смотрел, чтобы мне не стало хуже, — Голос чуть дрогнул. — Мне не было холодно. Я не был один. Это и было — то, что нужно. Не феромоны. Ты. Чонгук не говорил ничего. Тэхён чувствовал, как что-то в нём — в Чонгуке — всё ещё дрожит. Не снаружи — внутри. Как человек, который долго держал что-то тяжёлое и теперь не знает, можно ли опустить, потому что так долго держал, что уже не верит, что можно. — Ты не отнимаешь у меня ничего, — сказал Тэхён. — Ты не делаешь меня беднее. Ты вообще не понимаешь, насколько ты много для меня значишь. Чонгук что-то глухо издал — не слово, просто звук. Тэхён крепче прижался. И тут — в этой тишине у чужого подъезда, в холоде ноябрьского вечера, — Чонгук провалился в другое время.

***

Первый курс. Чонгук тогда ещё не привык к тому, что быть бетой в мире с чётко выстроенной иерархией — это значит занимать место чуть в стороне. Не плохое место, просто другое. Нейтральное. Они тогда уже дружили — полгода прошло с той вечеринки, с той встречи у остановки, с наушника, который он поднял с асфальта. Полгода — это было много и мало одновременно. Достаточно, чтобы знать, как тот смеётся. Недостаточно, чтобы знать, о чём он думает, когда молчит. Чонгук тогда уже думал о нём иначе. Не дружески — хотя и дружески тоже. Но под этим было ещё что-то, что он долго отказывался называть, потому что называть было страшно. Он ловил себя на том, что смотрит слишком долго. Что запоминает маленькие вещи — как тот держит карандаш, как хмурится над текстом, как по утрам чуть прищуривается, будто солнце всегда слишком яркое, даже когда пасмурно. Он знал этот прищур наизусть. Это ненормально? Нормально это или нет? Это была влюблённость. Он это понял — и испугался. Потому что один раз назвав, уже нельзя было не называть. Оно было там, оно существовало, и надо было что-то с ним делать. Он думал о том, чтобы признаться. Несколько недель думал. Откладывал — то не тот момент, то не та обстановка, то слова не те. Говорил себе: подожду, когда почувствую, что можно. Ждал. В один из дней после пар — они разошлись по своим делам, у Тэхёна была какая-то консультация, у Чонгука — ничего, он просто пошёл к выходу медленно, в ушах музыка. И у лестничного пролёта увидел. Тэхён стоял у стены. Рядом с ним — парень. Чонгук не знал его — с другого потока, кажется, или с другого факультета. Высокий, с хорошими плечами, уверенный. Альфа — это чувствовалось по тому, как тот стоял: ровно, без необходимости держать дистанцию, потому что и так всё его. Он говорил что-то. Чонгук вытащил наушник. — Я давно хотел сказать, — говорил тот парень. Голос тихий — интимный. — Ты не заметил, может, но я несколько раз искал повод подойти. Не получалось. Сегодня решил просто сказать. В общем ты мне нравишься. Хочу пригласить тебя куда-нибудь. Тэхён слушал. Чонгук стоял у лестницы, за углом — его не видели. Он не собирался подслушивать. Просто остановился. Просто смотрел. Тэхён молчал секунду — потом на его щеках что-то стало розовым. Он опустил взгляд, потом поднял. Смутился — видно было, как смутился. Парень спросил ещё раз — мягко, без давления: «Ну что, сходим?» И Тэхён сказал «да». Негромко. Почти смущённо. Но сказал. Чонгук стоял за углом и смотрел, как тот парень улыбнулся — широко, как улыбаются, когда получают то, чего хотели. Сказал что-то ещё — Чонгук уже не слышал, надел наушник обратно. Пошёл вниз по лестнице. Вышел на улицу. Холодно. Он застегнул куртку. Он шёл к остановке и думал о том, что это нормально. Что это хорошо для Тэхёна. Что тот парень — альфа. Уверенный. Знающий, чего хочет. Он подошёл и сказал. Не откладывал. Не ждал «правильного момента», не переживал, что «не сейчас», не придумывал сто причин, почему не стоит. Просто сказал — и получил «да». А Чонгук — откладывал. Он ждал уже несколько недель. Придумывал слова, репетировал, отменял, снова придумывал. И пока он ждал, кто-то другой просто подошёл и сказал. И Тэхён сказал «да». Не ему. Другому. Чонгук шёл, смотрел под ноги, на трещины в асфальте. И думал: а что я вообще могу ему дать? Что у меня есть такого, чего нет у того парня? Ничего. Тэхён — омега. Тэхён заслуживает человека, который оставит ему метку — не потому что так принято, а потому что тело само этого захочет. Чонгук этого дать не мог. Как ни старайся. Как ни люби. Есть вещи, которые не изменишь. Он стоял на остановке и смотрел на людей, которые проходили мимо. Парочка — альфа и омега, держались за руки, шли медленно. Просто шли. И он смотрел на них и думал: вот так должно быть. Вот так правильно. Тэхёну с ним нельзя. Неправильно. С ним — это компромисс. Это выбирать из-за симпатии то, что не даст всего. Это брать меньше, чем можно взять. Он не хотел для Тэхёна компромиссов. Тэхён заслуживал всего — целиком, полностью, без пустот. Решение пришло не сразу — нет, это было постепенно, по капле, как вода, которая медленно переполняет тару. Несколько дней после того случая он смотрел на Тэхёна и видел его по-другому. Видел — и понимал: это не его. Не потому, что не нравится. А потому что нравится слишком. Потому что если любишь — значит, желаешь лучшего. А лучшее — это не он. Он перестал думать о том, чтобы признаться. Убрал это в ящик, закрыл. Тэхён стал другом — ближайшим. Стал тем, о котором думаешь: семья. А семье желаешь всего самого лучшего. Семью не ставишь перед выбором — меньше или правильно. Просто хочешь, чтобы было правильно. Чтобы было всё. Чонгук не спросил про то свидание. Тэхён не рассказал сам — или рассказал мельком, без подробностей: «встречался, не понравилось, отказал». Чонгук тогда кивнул. Не спросил почему, не спросил, как. Просто кивнул и перевёл тему. Он не знал, что Тэхён сходил из вежливости. Что на том свидании сказал «нет» — спокойно, без объяснений. Что тот парень не понравился ему уже через двадцать минут — что-то было не то, какая-то пустота за красивыми плечами. Чонгук не знал этого. Он видел только то, что видел — прищуренное смущение, розовые щёки, «да» у лестничного пролёта. И сделал из этого вывод, который закрыл дверь и поставил её на замок на несколько лет. Тэхён для него стал ближайшим другом. Лучшим, который есть. Самым важным. Но не тем, кого можно хотеть. Так он жил. И жил, и жил — до тех пор, пока не услышал тихий голос у подъезда, который говорил про шесть лет. До тех пор, пока не увидел слёзы. До тех пор, пока не провёл четыре дня в его квартире и не понял — без слов, просто понял, — что то, что он убрал в ящик, никуда не делось. Оно там лежало и ждало. Тихо, терпеливо, как Тэхён. Ещё про Джина. Чонгук думал об этом иногда — не часто, не специально, но думал. Джин появился в его жизни уже после того, как дверь была закрыта. Когда он понял, что Тэхён не его, что желать его нельзя — нужно было куда-то деть то, что осталось. Все чувства, которые были там, — они не исчезли. Просто некуда было их направить. Джин был безопасным. Не потому, что плохим — Джин был хорошим человеком. Просто — безопасным. Чонгук смотрел на него и думал: вот, это нормально, это правильно, это то, на что я имею право. Тоже омега, тоже тот, с кем Чонгуку не светит ничего серьёзного — Джин тоже не выберет бету, Чонгук понимал это трезво. Но восхищаться можно. Думать о нём можно. Строить из этого что-то похожее на влюблённость — можно, это безопасно, это не разрушит ни его, ни Тэхёна, потому что Джин держал дистанцию сам, своим существованием. Сначала это была игра, которую он придумал себе, чтобы не думать о другом. Потом игра стала привычкой. Потом привычка стала чем-то, что он принял за настоящее. Он говорил себе: я влюблён в Джина. Повторял это так часто, что почти верил. Только вот каждый раз, когда ему было по-настоящему плохо, он шёл не к Джину. К Тэхёну.

***

Чонгук вышел из воспоминания, как всплывают со дна — медленно, с сопротивлением, как будто там было лучше, понятнее. В ушах ещё стоял звук той лестницы — шаги, которые он сделал вниз, не позволив себе стоять и смотреть дольше. Рядом с ним кто-то всхлипнул. Он опустил взгляд. Тэхён — голова у его плеча, и у него тоже текли слезы. Тихо, почти без звука. Плечи у него немного тряслись, совсем немного, но Чонгук чувствовал. Тэхён плакал. И от этого — вот от этого — внутри у Чонгука что-то сломалось окончательно. Не больно. Не страшно. Просто — сломалось. Как когда убираешь что-то, что держало конструкцию, и всё остальное наконец может упасть на место, как должно было лежать изначально. Я идиот. Такой идиот. Столько лет. Из-за своих комплексов и неуверенности, из-за этого я держал дверь закрытой, пока Тэхён ждал с другой стороны. Он сжал Тэхена в объятьях в ответ — крепко. Обеими руками, по-настоящему, не аккуратно. Уткнулся подбородком в его волосы. — Не плачь, — сказал он. Голос хриплый — от холода, от всего. — Я больше не уйду. Тэхён ничего не ответил. Просто стоял и держался. И этого было достаточно.