Концентрат

       Открой глаза и долго вспоминай, где ты сейчас находишься. Какого цвета твои волосы и почему будильник голосит "Rape Me" чуть раньше, чем мамаша по обыкновению войдёт без стука с полным до краёв бокалом сладкого мартини, предположив, что ты захочешь (может быть), ополоснуть им рот. Немного посмотрев в обклеенный зеркальной плиткой потолок, где ты смотрелся, как коллаж из вырезок журнала, ты повернулся в сторону окна, и только после этого моргнул... Как раз сейчас над горизонтом, по такому случаю, редели солнечные лужи. Иллюзия победы гордо поднималась над домами, рассасывая ночь и расщепляя мрак, рассеивая кванты. Фотоны света борются с микрочастицами Ада, на разных уровнях идёт своя борьба, скрепляясь в нечто подобие брака. Две равные вселенные танцуют в циклическом ритме наполненный страстью закрученный танго, но даже если так, то бой, который нам в конечном счёте надоест, придётся оспаривать вечно... И что? Никто не хочет напрягать мозги. Тебе удобнее вообще не думать о каком-то там абстрактном будущем. Жевать резинку и наматывать её на палец, а после, ковырять этим пальцем в носу. Но, не смотря на очевидность выбора, ты видишь в отражении себя пустившиеся вдоль скукоженного тела микротрещины, обугленные кратеры от взорванных вчера под вечер бомб, молниеносные ушибы и ухабы, внушительную гематому на боку, ободранные в кровь ладони, ссадины… Всё это было следствием присутствия в тебе аспекта острого цинизма, впускаемого каждый раз по вине отягощённого хаотичностью разума, и в эти самые моменты, ты ненавидел себя. Тебя зовут 231 Кубический Дюйм Пауланера и ты, — ненавидишь себя. Одевшись в шмотки похожие на тряпки из урны и взъерошив торчащие, и без того во все стороны волосы, ты вышел на крыльцо, вдыхая плотный аромат витающих в пространстве изотопов трития. Жар полыхает, свет, мерцание. Растопленные волны сахарных лучей возносятся над высыхающим асфальтом, пронзая слой поверхности твоих окоченевших за ночь глаз. Уничтожая холод, оживляя. Ты поднимаешь руку, влажно выдыхаешь, щуришься от спрятанных в углах твоей души воспоминаний... — ярких, ядерных, глубоких, как сейчас, пронзающих поверхность кожи на рассвете, словно солнце, одержавшее победу... Ад... Вчера случился самый настоящий Ад. Сражение в развалинах Рейхстага под выстрелы грохочущих, литых орудий. Стреляли слева, справа, сбоку и откуда-то из-за спины, цепляя танками тела, замешивая их с землёй и превращая брошенную оболочку в тесто. Биологический позор. То действо, от которого кровь стынет в жилах, заставляя в ужасе кривить лицо. Ты прятался в углах, сливался с темнотой, полз по полу и кашлял, задыхаясь от колючей пыли. Шквал криков, жуткие молитвы... «Мама!» — слышал ты вокруг себя. — «О, боже, мама! Помоги!»... За каждым поворотом враг, под каждым трупом лужа застывающей, как цемент крови. Но это было не вчера. То было сном. Отчетливым и ярким сном, — не вспоминай об этом... Что? Ну, а сегодня что? Сегодня понедельник, брат. Сегодня пламенный рассвет, кофе, пара помятых сигарет, а так же телефон в кармане ладного, дизайнерского кардигана. Отличная, крупная вязка с эффектом растянутых с боку краёв. Жизнь, что продумана до мелочей, просчитана, дополнена ошибками предшественников, где все они наглядно постарались объяснить тебе, как жить. Так будет завтра, было вчера, сегодня… Стоп. Постой-постой... А, что было вчера? Всего лишь воскресенье, брат. Любимый бар, где после парочки стаканов пенного ты вдруг полез к ребятам за соседний стол, чтобы сказать им, что они — тупиковая ветвь эволюции. Неудивительно, что по утру ты обнаруживаешь на своём боку внушительный синяк. Руки ссаднят, кожа с ладоней содрана. В порыве буйства чувств, ты видимо вчера не рассчитал в полёте точку приземления. Асфальт? Может и так. Определённо, все, кто был знаком с тобой, считали, что ты сам понятия не имеешь, чем для тебя закончится следующая минута, так что... Забудь, что кто-то там боится прикорнуть рядом с тобой на лекции. Не думай, почему кто-то не хочет тратить на тебя своё время. Твоего лучшего друга зовут Шот Эсполона , и Шот тоже никогда не замечал в тебе чётко очерченных целей. У главных лестниц университета, куда ты прикатил на скутере, твой лучший друг расселся на ступенях с видом ветерана. Он всасывает сигаретный дым, и не сгибая правой перевязанной бинтом ноги, задумчиво разглядывает даль. Вчера ему достались порванная куртка и смещение коленной чашечки. В таком же виде вы неслись вчера верхом на скутере, от самого ближайшего травм пункта до восточной окраины города, где стоило залечь на дно. Будто у дна есть уровни, и каждый раз ты сравнивал очередное дно со всеми предыдущими на прочность. — Дружище, как нога!? — кривишься ты, подъехав к другу, громко трындыча движком. — Нормально — отвечает друг, ведёт лицом и вновь затягивается, щелчком закидывая сигарету в урну. — Бывает... — тихо отвечаешь ты, а сам осознаёшь, что друг сегодня явно чем-то недоволен. Возможно тем, что по твоей вине его рукав у куртки оказался порван. И по твоей вине его колено сильно пострадало. Его костяшки кулаков разодраны, и тоже по твоей вине... Нет, другу интересно, когда ты провоцируешь кого-то из толпы, крича: «Из-за таких как вы наша сарана летит к чертям!», ты хоть немножечко соображаешь? Ты хоть улавливает иногда, что у парней напротив могут быть слишком большие возможности? Они нахмуриваются, но ты упрямо продолжаешь извергать: «Вы, гнойные язвы на теле планеты! Вы тупиковая ветвь эволюции!» В конечном счёте, вы с другом замечаете, что парни-то не баловни, у них есть цель, есть чистые стремления: зарядка по утрам, как минимум. И крупные, натренированные кулаки. Их кулаки летят в тебя, но Шот вступается. Шот, как всегда вступается. Ну, прости… Ради бога, прости меня… Вчера всё закончилось крайне удачно. Вас с другом выпнули на улицу, и Шот, схватив тебя за шиворот, увёз обоих по направлению к травм пункту у восточной окраины города. По дороге вы громко смеялись, перекрикивая трындычание скутера, а Шот не мог согнуть своей ноги, из-за чего смотрелся будто рыцарь, держащий пику у плеча и тыча ей в лица придуманных им же горгулий. — А, сука, боль адская! — Держитесь, сэр Шот Эсполона! Башни травм пункта уже виднеются! Ну а потом... Когда в травм пункте наконец его колено вправили, ты заманил приятеля «отлить» в очередную подворотню, где было тихо и темно, и где ты уложил на свой язык манящую таблетку антидепрессанта. — Что это? — удивился Щот. А ты молчишь, ведь у тебя на языке таблеточка и ты не слишком-то торопишься её глотать. Шот улыбается, подпрыгивает на одной ноге к тебе, уверенно врезается ладонью в стену за твоей спиной, после чего вы с ним приятно так… …целуетесь. Ух, ничего себе! Постой-постой... Серьёзно, да?  Вчера вот это было, да? Смешно тебе? Хо-хо... Когда два друга лижутся под действием веществ, чтобы потом на утро сделать вид, что ничерта не делали? Удобно, да? Изображать оно-то хорошо, так ведь не всем дано столько терпения. Шот, например вот помнит, как ему хотелось большего. Он даже гладонул тебя по выпирающим в районе паха джинсам, но ты заныл: — Э-э-э-э, ты чего? Я же сказал, всё остальное только после свадьбы. Поэтому, наверное, у Шота взгляд сегодня утром слишком уж озлобленный. — Всё, — говорит, — Устал. — И чё? — Ничё! Мы ведь хотели сваливать отсюда, помнишь!? И как мы это сделаем, когда всё время в ж...пу окунаемся!? — Я не хочу уезжать! Не хочу сбегать из собственного дома! Хочу здесь что-то поменять! — Дык, хули ты тогда сидишь? Хватай сородичей и на пикет! Хватит хернёй страдать! Вперёд! Ты обижаешься. Ты фыркаешь и второпях выкручиваешь руль, выруливая в сторону проспекта. Сегодня что-то изменилось. Да? Сегодня ты почувствовал необъяснимое и яркое желание сменить изъезженную траекторию. Перескочить за вал. За риф. Прибавить скорости и выскочить. Возможно, вырваться. Взлететь. Расправить сложенные крылья в воздухе и взмыть, уверенно беря свой курс на юг. «Пусть кто-нибудь меня собьёт» — мелькает в сером веществе, пока ты трындычишь движком, — «Пусть кто-нибудь меня размажет по асфальту! Сегодня я такой! Я так хочу!» Ты закрываешь воспалённые глаза и отрываешь от руля обе руки, чтобы расправить их, как птица, что взмывает в воздухе. Проносишься на красный свет, чудом проскакиваешь мимо колёс огромной фуры у обочины, быстро просачиваешься между автобусов, но между тем, на всём своём ходу, врезаешься в бредущего куда-то пешехода. Удар по корпусу заставил резко разлепить глаза. Не по размеру вытертые рукава сомнительного вида человека ещё сильнее удлиняются в размере. Места разрывов джинс его колышутся в полёте бахромой, комок волос жиденькой бороды торчит, как холм, подрагивая, словно колоски на лёгком ветерке, а треснутая кое-где подошва сношенных под стельки кед, издалека поблёскивает грязным, упаковочным скотчем... "Вот это да!" — слышны то тут, то там восторженные выкрики прохожих. Консилиум группировался в узкое кольцо. Ты медленно снимаешь шлем: в твоих глазах испуг, зрачки расширены, дыхание глубокое и учащённое, неровное сердцебиение... Ты понимаешь, больше никогда не будет так же весело, как несколько часов назад. Не будет скорости, летящих мимо красочных домов, не будет милых подворотен, где можно придаваться странностям под действием веществ с любимым братаном... Один из знающих зевак подходит к пострадавшему поближе. "Мёртв", — бездушно заключает он. — «О, Боже...»... — понеслось. — «Эти безмозглые подростки!»...«Отмажут же!»...«Эх, человека жаль!»…«Хотя...»… В толпе прослеживались люди, знающие новоиспечённого убийцу лично. Павел Сергеевич — препод по физике, что вроде бы тебя любил, нахмурившись, покачивает головой. Дружки по группе кривятся. Другие, с каменными лицами, тушуют страх, всеми своими спинами спасая плачущих девиц, что морщатся, в умах замешивая пострадавшего с убийцей в нечто однородное. Тебе плевать. А между тем мигалки и сирены быстро приближаются к месту событий. Серьёзные дядьки, вооруженные планшетами, круто берут тебя под белы рученьки и уволакивают вместе с виноватым скутером туда, где для тебя уже не будет ничего по-старому. А дальше всё: решётка, страх, отчаяние. Допрос с пристрастием, где монотонный голос говорит тебе о мере пресечения за причинение тяжких телесных, приведших к смерти пострадавшего… Формальность, отчёт, подотчётность, не важно! Жизнь больше никогда не станет прежней. Врубаешься? Ни в коем случае не думай о ближайшем будущем. Ложись и засыпай, вот всё, что нужно знать. Закрой глаза и долго представляй себе спокойный лес с проросшими дубами. Шуршание листвы и мягкость девственной травы на фоне пляшущей в такт ветра василькового цвета поляне. Оставь сегодняшние страхи позади. Всё может быть гораздо проще, если не угадывать, что будет дальше... Биение сердца, беспечное дыхание, сияние луны и мириады звёзд, окрасивших твоё лицо в бесчувственный оттенок камня. Закрой глаза, за тем открой, и долго вспоминай, где ты сейчас находишься. Где ты сейчас находишься? Где ты сейчас находишься? Скажи мне… Где? Ты открываешь сонные глаза. Обшарпанные стены, запах ацетона. С изъеденного трещинами потолка свисает лампочка на оголённом проводе, и если повернуться в сторону окна, то можно обнаружить кое-где прожжённую сигаретами раму, надёжно стиснувшую стёкла. С тюремным антуражем камеры сравнить нельзя, но сходство между ними явное. Немного посмотрев на свод, усеянный прострелами от пуль, где ты любил когда-то рисовать прицелы в долгие часы агонии, ты импульсивно смял измученный кошмаром лоб, поднялся на ноги, и, прижимая воющий от голода живот, поплёлся в ванную. В квартире было очень грязно. Пусто, ужасающе. Ободранные косяки светились дырами, а не дверьми, увенчанные парами ржавых, расшатанных петель. Бесцветный пол от каждого неверного движения скрипел, кран дребезжал, зубная щётка походила на ёршик... Определённо, все кто был знаком с 9-ти Миллиметровым Стволом Макарова, считали, что ты сам понятия не имеешь, зачем ты существуешь... ...Дальше. Почистив зубы и налив себе чашечку сублимата покрепче, ты долго думаешь, почему твоё тело такое унылое. Ты весь, как старый пол этого дома скрипел от каждого неверного движения. Казался сам себе бесцельным, обесцененным. Смотрел на отражение и видел светлые, знакомые черты, но эти очертания были практически мёртвыми... Задрав рукав и осмотрев болезненные руки, торчащие из рукавов, как высохшие ветви чёрного под корень дерева, ты так же вспомнил о недавно принятом решении, — закончить впихивать в себя дерьмо, для облегчения восприятия жизни. Дерьмом облегчить жизнь не то чтобы нельзя, а невозможно в принципе. Пора бы браться за голову, и всё бы хорошо, да перспективы ноль. Всё дело в том, что дальше у тебя подкожное развитие болезни и скорая кончина, которую ты сам же заработал. Если не веришь, то присмотрись внимательно. В кармане твоего халата шелестит бумажка. Чувствуешь? Достань её и посмотри на заключение медицинского обследования. Ты получил его вчера и носишь под рукой, потому что выкинуть жалко, а показать кому-то, означает сдаться. Магнитно-резонансная томография подтвердила первую стадию Карциномы печени, что в общем-то, тебя не очень трогает. Просто ты не любишь просыпаться под вечер. Не радует тебя, и засыпать под душещипательные мысли о вечности. Не радует утром, днём, не радует вечером, ночью. В уединении или в компании друзей, во время принятия пищи и секса. Ни даже тогда, когда ты готовишься сделать инъекцию... Ты... ...слышишь меня? Часть человечества считает, что индивидуумы вроде тебя, это провал. Ты временами соглашаешься, ведь почему не согласиться бы, но большую часть времени ты посылаешь их, как посылал бы рупор пропаганды. Зачем тебе их мнение, когда они не ведают, как ты свободен, чист, когда ты ТАМ. Когда перемещаешься под действием отмеренного в трубке концентрата за горизонт для большинства из них недоступных событий. Они не видят и не знают, как ты невероятен ТАМ, когда бежишь, расправив руки весело, стирая границы превратного мира. Как ты скользишь между новых дверей, как смеёшься в лучах заходящего солнца, и как веселишься кидаясь в румяного брата обрывками сахарной ваты, и эти пучки, невесомо, неслышно, легко опускаются всем своим весом на плечи отца, что играет, играет сонет на сверкающем в свете лучей фортепьяно… Прекрасно. И вечно. И вот почему ты встречаешь рассветы в убогом халате, в поту, будто взмокший в конец дирижёр на последнем часу исполнения Баха и робко, дыша через раз, запускаешь в себя что-то вроде обугленной фа наркотической фальши... А дальше? А дальше, ты скоро умрёшь. Ты спустишь с молотка остатки мебели и вколешь концентрат в количестве несовместимом с жизнью клеток организма. Возможно даже на прощание, ты, может быть, отловишь торч, но больше, увы, никогда не проснёшься... И никогда не почувствуешь счастья... И не вернёшься. И что? Осталось только выбрать дату и обвести её красным кружочком. Прощальное письмо, внезапно повзрослевшему, но всё такому же румяному, как в детстве брату... — но позже. Ты точно что-нибудь отправишь, вроде объяснительной на электронный адрес, только не сейчас, не важно, брату твоему не до тебя, не до страдающего упыря, что умирает от съедающего его рака печени... ...А если поразмыслить? Кто ближе всех к тебе из самых близких? Брат? А как он выглядит? Не он ли снился тебе только что с серьёзным повреждением коленной чашечки? А может, это был не сон? А может, это иллюзорная, отличная от нашей, непривычная тебе реальность? Тогда какого чёрта ты сидишь и ковыряешься в носу!? Звони ему!... На циферблате час, в руке бумажка с заключением медицинского обследования, а в голове воспоминание о том, как вы несётесь с ним по главным улицам на скутере, изображая рыцарей. Не медля ни секунды, ты тыкаешь во въевшиеся в корпус кнопочки дешевенького телефона. Какие-то клички, завуалированные шифры, значки, сочетания цифр. В целях конспирации ты обозвал когда-то брата Шот. Для тех, кто может быть не в курсе, то Шот Белладонны, это очень прикольное прозвище. Ты слушаешь гудки, постукиваешь пальцем... Длительность уничтожает лучше, чем летящий в спину нож, дробящий жертву до состояния фарша... На этом ринге с Ожиданием, приятель, у тебя нет ни единого шанса. — Ствол? «Да» Усталый голос...Спал...Тяжелый день на службе, как обычно. Ему нет дела до тебя. Весь ты ему по большей части безразличен. Точнее ты его мишень. Ты нечто вроде вируса, с которым твой успешный брат усиленно сражается. День ото дня пытается очистить общество, вылавливая крыс и прочих паразитов, нагло присосавшихся к живущим здесь. А ты? Ты всё ещё сопротивляешься. Как опытный юрист ты воздействуешь словом на органы жалости. Стреляешь слезоточивыми фразами, каешься. Настроенный на мученический лад ты смело возвещаешь о своей капитуляции. Ты говоришь ему: «Я знаю, что сейчас час ночи, брат, но нам бы пообщаться. Да, братец, именно сейчас! Уединённый парк…», ты говоришь, «Ворота сломаны, но мало кто об этом знает… Есть информация! Поверь мне, стоящая»... Ты извиваешься, как змей, юлишь, как лиса и елозишь, как слизень. Неважно!... Ты любишь ощущение недосказанности в разговоре. Врубаешься? — Жду через полчаса, — спокойно отвечает брат, — И не вздумай опаздывать. Всю дорогу ты систематично запоминаешь: улицы, дома, дорога. Там, определённо где-то ТАМ, ты сбил того сомнительного вида человека. Он не был так уж и сомнителен. Здесь, вряд ли можно обратить внимание на вид его поношенных, заклеенных бесцветным скотчем кед. Особенно тебе, когда из арсенала у тебя лишь лёгкий плащ, берет и скомканные на концах, сальные волосы, но там, во сне... Ты был таким обычным, чистым, классным, умопомрачительным. Весёлым парнем, любящим семью, друзей и только-только начинающим знакомиться с разнообразием химических, опасных «личностей»... А если сон, он, — здесь? Что если «здесь», тебе только снится?... — О, Господи... — кричишь ты в голос, сухо прорубая воздух неожиданным, гортанным отзвуком. — ААААА — рычишь. — О, Боже мой... — начало наступления, дробь барабанов, глашатые со всех концов кричат тебе о переходе к бою... Чувствуешь? — Оооооо... ...это Ад стучится в твои двери... Скорее вытирай горячий пот со лба! За тем последует слой холода! Закручивает кости, чувствуешь? Как сдавливает череп, чувствуешь? Распахиваешь плащ, оглядываешь небо, стонешь, озираешься! Но главное, послушай! Выслушай!... Ад никуда не денется... Ты слышишь меня? Ад никуда не денется. ...Брат здесь. Стоит и курит, кутаясь в шинель эсэсовских чиновников. Начищенные сапоги, прилизанные волосы, отчетливость успеха в старте приближённого к правдоподобности Третьего Рейха. Сплошь блеск эмблем и сверкающих молний. Железный крест за доблесть на груди, уложенные штабелями в недрах портсигара самокрутки с табаком from Dublin, не имеющих фильтра... Он презирает тебя. Он презирает всё, что ты когда-либо намеревался выбрать. — Ломает, да? — Послушай, брат, — пунктиром изрекаешь ты, — Просто спокойно выслушай, идёт? И тут ты окончательно теряешь связь с реальностью. Ты говоришь ему о снах, о вариациях того, что видел ты. Возможно, этих вариаций сотни, тысячи! Ты говоришь ему, — «Я видел нас!» ...Вы были сверстники, гоняли на классическом, наикрутейшем скутере, смеялись, ржали под аккорды диких, психосоматических гитар. Вы были счастливы, учились в институте, клеили девушек, а иногда… Сейчас это совсем неважно, брат, но вы дружили там! По-настоящему! Ты мямлишь, спотыкаясь голосом: — Мы жили правильно! Наши родители, друзья…Все были живы, Шот! Там очень здорово!… ...Волнуешься, но продолжаешь вваливать, — «Возможно, оба мы живём и существуем где-то в параллельном мире, брат! Живём, работаем и учимся...» — ты мямлишь, спотыкаясь голосом. — «Есть вариации другого здесь! Я ухватил сегодня нас обоих, и то, что я увидел, было нечто! Там, мы беспечны! Там мы полны, объёмны, счастливы! Возможно там, у нас нет за плечами стольких километров крови, брат!...» — ты говоришь, и с каждым словом спотыкаешься всё громче — «Я, это всё почувствовал!!!...» Твой брат критично проворачивает торс, сверкая складкой шерстяного пиджака шинели. Закидывает руки, пряча в них лицо. Вздыхает тяжко, тяжело, а ты ещё сильнее вваливаешь фразы, бесперебойно спотыкаясь голосом... — Возможно, я нашёл отсюда выход, брат! Мне кажется, я отыскал лазейку! Сон, — это как то тайное окно в другие вариации «сегодня-здесь», в которое мы можем проскочить и очутиться в совершенно новом месте!... — Я так устал от этого дерьма, — мотает головой твой брат. — Я понимаю! — вваливаешь ты, — Мои слова напоминают бред, но если бы ты мог понять меня... ...Все аргументы, факты, доводы крошились в прах от каждого его движения. Под каждым шагом умирали лучшие твои часы: твой смех, твой шепот, сахарная вата, кружение под звуки фортепиано в лучах заходящего солнца. Он их топтал своими сапогами, раздавливал о каблуки, изничтожал нажатием носка вместе с остатками истлевшего окурка... Тебя здесь нет. Теперь здесь не осталось даже твоего невидимого контура. — Братишка... — мямлишь ты. — Порой нам кажется, что нам приснился бред. Да, это так! Но если мы всего лишь предположим, брат, только лишь предположим, что вариации в пространстве бесконечны, то это значит, мы где-то просто кляксы, брат, какие-нибудь долбанные кляксы, но нам нормально там, вполне себе… — О, боже мой, — кривится брат, подняв одним рывком объёмный воротник и хлопнув портсигаром. — Ты, бл…, когда-нибудь заткнёшься? — Я понимаю, — вваливаешь ты. — Нет, нихрена ты не сечёшь, — смеётся брат, — Твоя интоксикация. Она ведь даже не твоя. И это ключевое, Дюйм, — смеётся брат и плавно выдыхает дым расчётливыми клиньями. Ты сглатываешь ком. Ты круто тормозишь ресницами. Твой брат за это время затоптал уже вторую сигарету, смотря в твои зрачки, как хищник, ожидающий блеяния жертвы. Ему достаточно лишь убедить тебя, что ты глупец. Достаточно сыграть с тобой в рулетку, зная, что магниты в шарике и в барабане сами провернут афёру. Он, это здесь умеет, брат. Он, это здесь по высшему разряду может. Марш кавалерии врезается в ваш мир, не дав тебе задать вопрос с присущей тебе здесь сегодня несуразностью. Вибрация и незатейливый мотив, — как раз, что надо для нацистов из восточной окраины города. Твой брат выуживает телефон, с отчетливой на внешней стороне символикой SS, и медленно подносит данное произведение искусства к уху: — Слушаю, — бездушно обрубает брат, — Поймали, говоришь? О, ясно, я сейчас приеду. Твой брат срезает связь и смотрит на тебя с пристрастием. Он смотрит на тебя, как на букашку медленно ползущую под ободком его сверкающего унитаза. Такого же кристально-белого, как всё его движение. Чистейшего, как всё его дерьмо. — Поехали, — он заключает, резко направляясь прочь от глади озера, закутываясь в теплое на вид, военное пальто, а ты задумываешься... Он назвал тебя Дюйм. Дюйм Пауланера, в чье тело ты бы с удовольствием сейчас вернулся, брат, пусть даже тело это несколько часов назад себя же загнало в тупик. Не Ствол Макарова, а Дюйм. Ты вообще врубаешься?