(Не)винный

Вечер медленно изживал себя. Солнце давно зашло за горизонт, оставив на небе чернильные разводы. Часы лениво трещали стрелкой круг да кругом. Феликс валялся на постели, разморенный тяжёлым днём и горячим душем. Последние пару минут он занимал себя тем, что просматривал новое видео. Его тонкие черты лица застыли в непривычной маске спокойствия, но внутри всё кипело и скрежетало. На экране шла запись свежего эпизода их группового кода. Его сняли пару дней назад, но выложили лишь пару часов назад. Выпуск был посвящен Чонину, Чанбину и Хенджину, а потому интерес Ли был подогрет до предельного состояния. Сценарий включал в себя поход в студию и пробное занятие пилатесом. Альфа знал об этом и до того, как увидел видео – Хенджин рассказывал и более того, втянулся, и ходил следующие дни сам. Феликс был заинтригован тем, что же заставило его омегу так втянуться в такое занятие. Особенно удивительно это было по той причине, что Хван жаловался на боли в теле, после первого занятия. Тут явно было что-то скрытое. А потому Феликс включил видео сразу, как только смог. Поначалу всё было невинно. Инструктором был поджарый бета с обезоруживающей улыбкой. Он шутил с ребятами и объяснял тонкости пилатеса и технику выполнения упражнений на растяжку. Честно говоря, Ли было глубоко плевать на то, что он говорил. Он не вслушивался в слова, пропуская их смысл мимо ушей. Всё его внимание было приковано только к одному человеку на экране. Хенджин, его своевольный, высокий, невыносимо прекрасный Хенджин лежал на тренажёре в обтягивающих лосинах, подчёркивающих длину ног. Его тёмные волосы разметались по коврику, пухлые губы сложились в ленивую, даже блаженную, чуть провокационную улыбку. Тренер, ничего не подозревая, нависал над ним, поправляя положение таза. — Чувствуешь растяжение? — спросил инструктор мягким голосом, положив ладонь на поясницу Хвана. – Выпрями ногу чуть сильнее. — О да, — выдохнул Хенджин так, как будто речь шла вовсе не о разогреве мышц. — То есть… да. Помогите мне, пожалуйста. Феликс сжал планшет так, что хрустнул защитный чехол. Запах темного шоколада, раскрывающий его собственный напитанный горечью феромон, начал заполнять комнату, вытесняя воздух. Аромат был едким и тяжёлым, втянувшим ревность, заполняющим пространство и оседающим, как туман. На экране Чанбин и Чонин что-то весело комментировали, их тоже мучали растяжками, но камера упорно возвращалась к Хенджину. Инструктор провёл рукой по внутренней поверхности его бедра, опуская ногу глубже. — Ах… — голос Хенджина дрогнул. И это не было звуком боли. Это был приглушённый, мелодичный звук. Стон удовольствия, вырванный из пухлых губ. Омега на экране прикрыл глаза, длинные ресницы затрепетали, и его губы сами собой приоткрылись. Со стороны казалось, что он находится на грани экстаза. От вида того, как посторонний бета бесцеремонно касается его омеги, у Феликса помутилось в глазах. От вида того, как охотно его омега подставляется под чужие руки, мутило вдвойне. — Вот так, хорошо, — услышал он голос инструктора, ставший в его ушах издевательским. — Расслабься. Позволь мне вести тебя. Хенджин послушно обмяк. Он откинул голову назад, обнажая длинную шею, оголяя то самое местечко на пахучей железе, где должна была цвести его метка. Но её не было. Не потому, что Феликс не хотел. А потому, что он ждал. Ждал полного, осознанного согласия этого капризного, гордого создания, которое на камеру упивалось тем, как чужие руки блуждают по его телу на глазах у тысяч преданных фанатов. Ему нужно было знать, что они оба готовы рискнуть и обнажить миру факт своих отношений. Скрывать метку не получится, только если постоянно носить высокий ворот и прятать горло. Это могло сказаться на карьере. И на карьере Хенджина, в первую очередь. Альфа просто хотел быть ответственным и придерживаться лучшего решения для своего омеги. А этот маленький гаденыш пользовался своей свободой, явно путая её с вседозволенностью. — Сучка, — прошептал Феликс. Его низкий голос, обычно тёплый и бархатный, если речь шла о любимом омеге, упал на целую октаву ниже, превратившись в рык. Он перемотал запись на три минуты назад, чтобы убедиться. Хенджин знал. В какой-то момент его тёмный взгляд скользнул прямо в объектив скрытой камеры, стоявшей на штативе. Его глаза блеснули торжеством. Он знал, что Феликс это посмотрит. Он хотел, чтобы альфа это увидел. Хенджин добивался своего. Он хотел, чтобы Феликс сорвался. Он испытывал цепь его выдержки на прочность, ожидая, когда звенья разогнутся или переломятся к чертям. — Что ж, — выдохнул Феликс, гася экран. В комнате стало темно. Его запах стал тяжёлым, почти удушающим. — Ты сам этого хотел...

***

Хенджин вернулся в общежитие позже всех. Он сделал вид, что устал, что еле волочит ноги. Смыл с себя запахи, прилипшие за день, пот и пыль зала для пилатеса. Он ходил туда и сегодня тоже да ещё и с таким воодушевлением, словно это его новое любимое хобби. Теперь он не только потрясающий танцор и невероятный художник, но ещё выдающийся контрологист. Самым выдающимся в нем, по мнению Феликса, был его зад. В прямом и переносном смысле. Он шлёпал босыми ногами по полу. Его волосы были влажными после душа, а на пухлых губах играла победоносная улыбка человека, который только что подложил бомбу, нажал кнопку обратного отсчёта и с минуты на минуту ждал взрыва. Он зашёл в их общую спальню, ожидая увидеть Феликса за играми или музыкой. Но Феликс сидел на кровати, положив ногу на ногу, в чёрной футболке, открывающей мускулистые плечи. В одной руке он держал свой телефон, на экране которого застыло статичное изображение. Хенджин, прижатый к стойке под инструктором. — Привет, — Хенджин изобразил удивление. Даже притворно зевнул. — Ты ещё не лёг? Долгий день был. — Иди сюда, — сказал Феликс. Хенджин медленно подошёл. Он был выше Ли, это нерушимая разница, но сейчас, когда Феликс смотрел на него снизу вверх с этим звериным спокойствием, именно Хенджин чувствовал себя маленьким. И ему это, чёрт возьми, нравилось. Он сам спровоцировал эту ситуацию. Он хотел, чтобы Феликс наконец перестал быть вежливым, терпеливым, таким ласковым и хорошим с ним, и просто взял своё. Потому что омега был его. Вне сомнений и обсуждений. — Ты хорошо провёл время? — спросил Феликс, откладывая телефон. — Более-менее, — Хенджин повел плечом, подыгрывая. — Инструктор-ним очень милый. У него сильные руки. Знаешь, как глубоко он меня растянул? Он перегнул палку. Намеренно. Феликс усмехнулся. С губ, похожих на розовый бантик, соскользнул тихий, почти неслышный звук. Дерзкий, почти дикий. Не то рык, не то шипение. Веснушки на его лице, обычно делающие его похожим на ангела, сейчас казались брызгами крови на мраморе. — Раздевайся, — приказал он. Не попросил, не намекнул. Проговорил четко, тоном, не терпящим отлагательств. — С чего бы? — Хенджин вскинул бровь, скрещивая руки на груди. Но его омега внутри уже затрепетал. Запах красного вина, терпкий и насыщенный, нетерпеливый, ударил в нос Феликсу, смешиваясь с горчащим запахом темного шоколада в пьянящий коктейль. — Я сказал, сними, — Феликс поднялся. Его золотистые волосы блеснули в тусклом свете ночника. — Или мне придётся разорвать эту футболку прямо на тебе. Выбор за тобой, детка. Он никогда не называл Хенджина деткой. Только, когда был до отвратительного зол. Это слово, сорвавшееся с губ низким, грудным рыком, мгновенно растопило остатки сопротивления. Хенджин медленно, задирая руки, стянул футболку через голову. Он остался в одних свободных тренировочных штанах, завязанных шнурком на бёдрах. Его бледная кожа с едва заметным после горячего душа румянцем покрылась мурашками. — Подойди к зеркалу, — Феликс кивнул на большое напольное зеркало в углу комнаты. Хенджин послушался, чувствуя спиной приближение альфы. Тяжёлый запах темного шоколада стал таким густым, что в горле пересохло, а во рту скопился сладко-горький вкус. Феликс встал за его спиной. В зеркале отразилась идеальная картина: тёмный высокий омега с пухлыми поджатыми губами и похожий на разъярённое божество альфа, который смотрел на него из-за плеча. — Ты думал, это весело? — спросил Феликс, проводя пальцами по шее Хенджина. Нежно. Медленно. — Подставляться чужому мужчине. Стонать для него. Для камеры. Но на самом деле для меня. — Я не… — начал Хенджин, но запнулся, когда пальцы Феликса сжались на его затылке, заставляя чуть наклонить голову. — Не ври мне, — прошептал Феликс. Его дыхание обожигало. — Твой запах сейчас говорит громче тебя. Ты пахнешь не испугом. Ты пахнешь желанием. Ты хотел, чтобы я это увидел. Ты хотел, чтобы я пришёл в ярость. Ты хотел разозлить меня. Хенджин прикусил нижнюю губу, не отвечая. Это было молчаливое согласие. Омега внутри выла, все инстинкты кричали. Да, да, да... Феликс рывком развернул его к себе лицом. Их носы почти соприкоснулись. Веснушки Феликса сейчас почему-то казались Хенджину самыми опасными вещами на свете. Его розоватые губы сжались в жёсткую нить. — Влажный, — констатировал Феликс, скользнув ладонью под резинку его штанов. Даже мимолётного прикосновения хватило. Хенджин всхлипнул, когда пальцы альфы нашли его уже готовым, горячим, пульсирующим. — Смотри, как ты реагируешь на мой гнев. Тебе нравится, когда я злюсь. — Отпусти, — выдавил Хенджин, хотя его колени уже дрожали. — Нет, — спокойно ответил Феликс, и в этом спокойствии отчётливо ощущалась ядовитая ярость, граничащая с желанием подавить. Словно вся его сущность готова была стереть омегу в порошок, вжать его в кровать, поставить на колени и опустить его на своё место. — Ты устроил для меня шоу, и я покажу тебе, чем это для тебя закончится... Он толкнул Хенджина, вжав в поверхность зеркала, и наклонился к нему. Его губы коснулись ключицы омеги, затем спустились ниже. Это были не поцелуи. Это были укусы. Маленькие, болезненные, собственнические укусы, от которых Хенджин выгибался дугой, хватаясь за альфу. — На колени, — голос Феликса упал до шепота, в котором не было и капли его обычной мягкости. Он прикусил мочку чужого уха и отстранился, сложив руки на груди. Хенджин, наученный горьким опытом игры с огнём, не стал перечить. Не сейчас. Сейчас в глазах напротив плескалось что-то первобытное, то, что он сам же и пробудил. Колени коснулись ворсистого ковра, и от этого звука по позвоночнику пробежала горячая дрожь. Феликс подошёл. Его пальцы — тонкие, унизанные серебряными кольцами, которые предательски блестели в лунном свете, — скользнули в гриву тёмных волос Хенджина, сжались в кулак и резко запрокинули его голову назад. — Смотри на меня, — приказал он. — Смотри только на меня и проси прощения. — Я не буду... — начал было Хенджин, но осекся. Феликс молниеносно переместил руку с его волос на горло. Не сжимая, просто положил ладонь, охватывая адамово яблоко пальцами, заставляя смотреть в лицо. Он показывал своё превосходство, доказывал власть, которую имеет над этим омегой. Я здесь хозяин. Ты должен подчиняться. Подчинись мне. — Не будешь? — бровь его изогнулась. Веснушки на его лице в лунном свете казались россыпью золотого песка, а розовые губы растянулись в хищной усмешке. — Ты танцевал с другим альфой. Ты позволил ему прикоснуться к тому, что принадлежит мне. Твоя шея, — он слегка надавил большим пальцем на пульсирующую жилку, — моя. Твои губы, — он провёл ногтем большого пальца по нижней губе Хенджина, оставив на ней след и заставив того вздрогнуть, — мои. Ты решил, что можешь распоряжаться моей собственностью без моего ведома? — Я не собственность, — выдохнул Хенджин с остатками былой дерзости, хотя голос уже сел, превратившись в хрип. Он знал, что проигрывал. Но он и не хотел быть победителем. И Феликс знал это. Даже лучше, чем сам Хенджин. Он усмехнулся коротко и холодно. — Ошибаешься. Альфа потянул Хвана за челюсть вверх, сжимая пальцы на кости до болезненного треска, заставляя встать, отпустил его горло и резко, без предупреждения, развернул Хенджина, толкая грудью на кровать. Тот упал лицом в шёлк покрывала, не успев даже опереться на руки, слишком ослабшие, чтобы успеть перенять вес. Феликс навис сверху, прижимая его лопатки к матрасу всем весом своего небольшого, но невероятно сильного тела. — Сегодня ты запомнишь, кому принадлежишь, — прошептал он прямо в ухо, и горячее дыхание обожгло кожу. — Я буду ломать тебя, пока от твоей гордости не останется и мокрого места. И когда я закончу, ты будешь плакать и благодарить меня за каждую секунду. Потому что ты, блять, добился своего. Ты хотел разозлить меня и ты сделал это. — Ты не посмеешь, — прохрипел омега, пытаясь вывернуться, но Феликс лишь сильнее придавил его затылок. Он не был уверен, хорошая ли это идея, но раззадорить альфу ещё сильнее хотелось. Хотелось довести его ярость до всех разумных и неразумных пределов. Щекой Хенджин уткнулся в простыню, нос забило концентрированным, удушающим запахом шоколада, перекрывающим кислород в горле сильнее любых рук. — Не посмею? — переспросил Феликс, и в его тоне зазвучало искреннее, жгучее веселье. — Детка, ты сам разбудил во мне зверя. Ты этого захотел. Сейчас ты узнаешь, на что способен альфа, когда его омега ведёт себя как последняя шлюха. Одним грубым движением он разорвал тонкую ткань нижнего белья омеги. Хлопок жалобно затрещал, и прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи ягодиц. Хенджин ахнул, но возражения застряли в горле, когда первый шлепок обрушился на нежную плоть. Звук получился хлёстким и до страшного неприличным в абсолютной тишине комнаты. Жжение расцвело на коже алым пятном, и Хенджин сжал зубы, отказываясь вскрикнуть. — Считай, — коротко бросил Феликс. — Что? — Я сказал тебе считать. Второй шлепок пришёлся на то же место. В этот раз было жёстче. Сильнее. Хенджин дёрнулся, но Феликс прижал его поясницу, не давая сдвинуться с места. — Два, — выдавил он сквозь зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Умница, — похвала прозвучала насмешливо, почти ласково, и это было хуже любой грубости. Потому что они оба знали, что это лишь манипуляция инстинктами. Омега инстинктивно ищет похвалы и избегает чувства отвержения, а когда эти ощущения сталкиваются, рождается слом. Организм не знает как реагировать, и чувствительность обостряется до предела. Тело становится похожим на оголенный провод. На ягодицы обрушились ещё шлепки. Третий... Четвёртый... Пятый... Феликс не спешил, выдерживая между хлесткими ударами паузы, оставляя Хенджина ждать, заставляя его кожу гореть, а мышцы — непроизвольно сжиматься от напряжения. Руки у Феликса не были огромными, но пальцы и гибкая ладонь оставляли после себя точные, болезненные отпечатки. — ...Семь, — выдохнул Хенджин, когда Феликс внезапно остановился. Жжение пульсировало, разливаясь от ягодиц к бёдрам и ниже, превращаясь в тягучую, острую потребность. — Ты покраснел, как пион, — констатировал Феликс, поглаживая горящую кожу кончиками пальцев мягко, почти благоговейно нежно. Контраст был убийственным. — Красиво. Но недостаточно... Он перевернул Хенджина на спину одним рывком, разводя его ноги в стороны и вставая между ними . Теперь Хенджин лежал перед ним полностью открытый, мокрый, с раскрасневшимися щеками и расширенными зрачками, в которых плескалась смесь страха и вожделения. Его эрекция была очевидна, и Феликс скользнул по ней взглядом с откровенным презрением. — Посмотри на себя, — сказал он низко, всем тоном передавая манерную брезгливость. — Стоило тебя немного отшлёпать, и ты уже растекаешься. Как тебя вообще можно назвать омегой? Ты просто кусок мяса, который хочет, чтобы его трахнули. Оскорбление попало точно в цель. Хенджин дёрнулся, лицо его исказилось от унижения и неожиданного возбуждения. Чёрт возьми, как только у альфы язык повернулся такое про него сказать? — Замолчи, — прошипел он. — Замолчи? — Феликс наклонился, нависая, и схватил его за подбородок, сжимая челюсть так, что Хенджин не мог закрыть рот. — Не ты ли час назад вилял задом перед Минхо на репетиции? Не ты ли ходишь на этот долбаный пилатес, чтобы раздвинуть ноги перед симпатяжкой-тренером? А не ты ли устроил эту дешёвую сцену ревности? Ты хотел моего внимания, шлюха? Получи. С этими словами он толкнул два пальца меж губ Хенджина, скользнув глубоко, едва ли не в глотку, насколько хватало длины пальцев, но достаточно, чтобы вызвать у омеги рвотный рефлекс, заставляя того захлёбываться собственной слюной. — Соси, — приказал альфа. — Смочи их хорошо. Потому что я не собираюсь тратить на тебя смазку. Тебе же будет хуже, если будет недостаточно влажно. Хенджин застонал, обхватив губами тонкие пальцы, проводя языком по костяшкам, чувствуя привкус собственной слюны и холодного металла колец. Унижение обжигало, смешиваясь с абсолютным, животным подчинением. Он сосал пальцы Феликса так, словно это был его член, заглатывая глубже, давясь, но не останавливаясь, пока слюна не потекла по подбородку на шею, очерчивая дрожащий кадык. — Хорошая сучка, — равнодушно прокомментировал Феликс, вынимая пальцы и оставляя блестящую нить слюны. — Всё умеешь, когда надо. Но сегодня я хочу видеть твоё лицо. Он резко, без предупреждения, вошёл в омегу сразу двумя пальцами. Хенджин вскрикнул. Не от боли, та была терпимой, а от неожиданности. Феликс двигал пальцами грубо, растягивая скупым, почти жестоким движением, ища ту точку внутри, которая заставит омегу забыть, как дышать. – Ты слишком мокрый для того, кто притворяется, что ему не нравится, – констатировал Феликс, увидев, как тело Хенджина подаётся навстречу. – Тебе нравится, когда с тобой обращаются как с дешёвкой, не так ли? – Нет… – выдохнул Хенджин, но его бёдра дрожали. – Врёшь, – Феликс нащупал простату и надавил, резкими короткими толчками заставив Хенджина выгнуться дугой и закричать. – В этом вся твоя проблема, Хенджин. Ты врёшь даже себе. Ты хотел метку? Ты хотел, чтобы я сорвался? Так вот, я сорвался. И теперь, – он вынул пальцы и встал на колени, стягивая штаны пониже, – теперь ты получишь то, о чём молил все эти месяцы. Член Феликса был длинным, идеально прямым, с розовой головкой, блестящей от выделений. Хенджин смотрел на него, облизнув пересохшие губы, и в горле пересохло окончательно. — Посмотри, как я возбуждён, — Феликс провёл рукой по стволу, не спеша, дразня. — Это ты сделал со мной. Твои танцы, твои ужимки, твой запах... Ты довёл меня до безумия. Теперь расхлёбывай. Он не спросил разрешения. Он вошёл резко, одним долгим, глубоким толчком, раздвигая влажные, податливые стенки. Хенджин заскулил гортанно, срывая голос, вцепляясь ногтями в простыни. Феликс был везде. Слишком много, слишком глубоко, слишком грубо. — Тише, — прошипел Феликс, начиная двигаться мощно, размеренно, как поршень. Он был чертовой машиной, когда того хотел. И Хенджин теперь знал это наверняка. — Ты хотел этого. Ты хотел, чтобы я тебя отымел. Так получай. Он схватил Хенджина за горло, сжимая, перекрывая доступ воздуха. Большим пальцем он нашёл яремную ямку и надавил, наслаждаясь тем, как расширились глаза Хенджина, как судорожно захлопал его рот. — Не дыши, — приказал Феликс спокойно, ускоряя темп. — Не смей дышать, пока я не разрешу. Толчки становились жёстче, глубже. Каждый раз Феликс входил до конца, ударяясь головкой о шейку матки, заставляя Хенджина всхлипывать. Нехватка воздуха смешивалась с диким, нечеловеческим возбуждением. В ушах шумело, перед глазами плыли чёрные точки, а всё тело превратилось в одну сплошную нервную точку, где оставались только член Феликса внутри и его рука на горле. — Ты умираешь, — прошептал Феликс, наклоняясь к самому лицу Хенджина. — Ты чувствуешь, как уходит воздух? Это я беру его. Я отнимаю его у тебя, потому что ты не заслуживаешь дышать тем же воздухом, что и я. Хенджин попытался кивнуть, но не смог. Он лишь схватился за запястье Феликса, не пытаясь оторвать — наоборот, прижимая сильнее, умоляя. Ещё. Ещё. Задуши меня. Сделай больно. Только не останавливайся. Феликс понял. Он всегда понимал своего омегу без слов. — Грязная, больная сучка, — выдохнул он с нескрываемым восхищением в секунду, когда злоба перерастает в желание отдать всё, ослабляя хватку ровно на секунду, чтобы Хенджин сделал один жадный, хриплый вдох, и тут же снова сжимая горло. — Тебе нравится, когда тебя душат, пока трахают? Тебе нравится быть на грани? — Да... да, пожалуйста, — прохрипел Хенджин разорванными связками. — Чего пожалуйста? Кому ты говоришь «пожалуйста», кусок дерьма? — Альфа... Альфа, пожалуйста! — закричал Хенджин, чувствуя, как оргазм накатывает неумолимо, как поезд на всех парах. — Нет, — Феликс резко остановился, замер внутри и ослабил хватку на горле. — Нет. Ты не кончишь, пока я не разрешу. Хенджин завыл от разрывающего чувства внутри. Он был на краю, который казался ему концом света. Пульсирующий, дрожащий, мокрый от пота и слёз, которые наконец потекли по вискам. — Пожалуйста... я всё сделаю... я больше не буду... только дай кончить... — Чего ты больше не будешь? — Феликс начал двигаться снова, на этот раз медленно, мучительно, дразняще. — Я не буду танцевать с другими... не буду флиртовать... не буду... — всхлипывал Хенджин. — И? — И... я твоя собственность, — выдохнул Хенджин, окончательно, бесповоротно ломаясь. — Я твоя вещь. Твоя шлюха. Твоя сука. Только твоя. Феликс улыбнулся. По-настоящему, довольно, с хищным оскалом, обнажившим клыки. — Вот теперь ты понял. Он сжал горло Хенджина, одновременно вбиваясь в него с неистовой, разрушительной скоростью. Каждый толчок сотрясал кровать, каждый был глубже предыдущего. Феликс входил так сильно, что кровать жалобно скрипела, ударяясь о стену. Хенджин потерял счёт времени. Он был нигде и везде. На грани обморока от асфиксии, на грани безумия от стимуляции. Каждая его частичка, каждая точка внутри горела, Феликс бил по его чувствам без остановки, и мир сузился до этого бешеного ритма, до низкого, хриплого дыхания над ухом, до запаха шоколада, смешанного с терпким, густым ароматом собственного возбуждения. — Кончай, — приказал Феликс, и это было похоже на отпущение грехов. — Кончай сейчас, грязная омега. И Хенджин кончил с криком, который перешёл в беззвучный хрип. Сперма выплеснулась на собственные грудь и живот горячими, липкими толчками. Тело выгнулось дугой, ноги свело судорогой, пальцы скрючились, впиваясь в руки Феликса. Но альфа не останавливался. Он продолжал двигаться сквозь спазмы, жестко, безжалостно, и через пару десятков секунд Хенджин кончил снова, на этот раз слабее, но ещё более мучительно, потому что нервные окончания горели, а мозг отключался. — Не останавливайся, — прошептал Хенджин потерянно. Он был в бреду, на грани сознания, когда разум раскалывается, превращаясь в мягкую бесформенную массу, способную лишь принимать то, что ему дают и желать большего. — Пожалуйста, не останавливайся... — И не собираюсь, — ответил Феликс и впился зубами в его шею. Укус был сильным, раздирающим нежную кожу до крови. Новый всплеск боли смешался с новой волной оргазма, накрывшей Хенджина с головой, лишив его зрения и слуха на несколько секунд. Он провалился в небытие, за грань простого существования, и всё его тело было будто бы соткано из боли и возбуждения. Словно весь его организм был создан теперь лишь для того, чтобы волны оргазма прошибали его снова и снова, напрягая мышцы, натягивая сухожилия, заставляя кровь закипать в венах. Теперь он не кричал. Он беззвучно открывал рот, как рыба, выброшенная на берег, содрогаясь в конвульсиях. Феликс кончил в него глубоко, прижимая его бёдра к матрасу с такой силой, что на коже останутся синяки. Хенджин чувствовал, как член пульсирует внутри, как горячее семя заливает его, наполняет, перетекает через край, смешиваясь со смазкой и потом. Тепло разлилось по низу живота, добираясь до самых кончиков пальцев. Полный, влажный, неприличный. Именно таким он теперь был. Это всё, чем он теперь был. Хенджин чувствовал, как капли стекают по внутренней стороне бедра, и от этого становилось стыдно и сладко одновременно. Альфа замер, тяжело дышал, прижимаясь лбом к плечу Хенджина. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь двумя сбитыми дыханиями и приглушённым стуком сердца, грозящим взорваться в грудной клетке. Потом Феликс медленно, осторожно вышел, и Хенджин почувствовал, как опустошение смешивается с абсолютным, тотальным удовлетворением. Феликс перекатился на бок, притягивая Хенджина к себе. В его движениях уже не было грубости, а только бережность, как будто он держит в своих руках самую драгоценную вещь. Провёл ладонью по его мокрым, спутанным волосам, откидывая их со лба. — Мой хороший, — прошептал он в макушку. Хриплый голос снова стал низким, глубоким, почти ласковым. — Ты довел меня. Заставил наказать тебя. И знаешь? Ты был таким послушным в конце. Хенджин лежал, чувствуя, как по лицу всё ещё беззвучно катятся слёзы, смывая остатки гордости и напряжения. — Ты сломал меня, — прошептал он, касаясь пальцами шеи, где пульсировала метка и следы от укусов. – Вдавил меня так глубоко, чтобы я понял своё место. Я чувствовал себя таким слабым и беспомощным... — Ты сам этого хотел, — Феликс поцеловал его в висок. — Ты хотел быть укрощённым. Я просто дал тебе то, о чём ты молил. Хенджин кивнул, утыкаясь носом в жемчужную маску Феликса, вдыхая успокаивающийся, смягчившийся шоколадный запах. – Знаю... И я в восторге... Это было так... – Значит, больше никакого пилатеса, да? – уклончиво спросил альфа. – Может быть... Ну разве что иногда... – Хёнджин. – Да, больше никакого пилатеса... – вздохнул Хенджин, прикрывая глаза. Он добился своего. Феликс сорвался, наказал, выжег всю дерзость дотла. И теперь Хенджин чувствовал себя... свободным. Как ни странно. Сломанным, грязным, использованным и абсолютно, бесконечно счастливым.