Трижды мяу - и ты кот

      Дождь барабанил по стеклу «Пургатория» с монотонностью метронома, отбивая ритм для посетителей, укрывшихся в этом янтарном островке уюта от осенней хандры. Кофейня пахла свежемолотым кофе, корицей и чем-то еще — тем самым теплым, дрожжевым ароматом дома, который Мин Юнги, ее владелец, умудрялся вплетать в каждый уголок. Сам он стоял за барной стойкой, методично протирая кофемашину. Черный фартук, черная водолазка, черные волосы, падающие на глаза — Юнги был монохромным и резким, как росчерк туши.       Звякнул дверной колокольчик. Юнги даже не поднял головы — это было ему совершенно ни к чему. Помимо того, что он был талантливым бариста и угрюмым владельцем кафе, Мин Юнги был еще и вампиром. Почти четырехсотлетний стаж позволял ему не только слышать биение сердца каждого входящего, но и различать его оттенки. Сердце этого гостя билось особенно — быстро, птичкой, с той особенной трелью, которая всегда вызывала у Юнги тихое, теплое чувство где-то в районе давно остановившегося собственного.       — Мятный латте на овсяном, пожалуйста, — проворковали от стойки.       Юнги поднял глаза. Перед ним стоял Пак Чимин. Его официальный арендатор квартиры над кофейней. Его неофициальная головная боль. И самый красивый белый кот-оборотень, которого Юнги когда-либо видел за свои минувшие столетия. Сегодня Чимин был в нежно-розовом свитере, который делал его похожим на французское пирожное, и с влажными после дождя волосами, которые он, по старой привычке, пытался пригладить кончиками пальцев. На макушке, прямо среди темных прядей, нервно подрагивали два маленьких белоснежных кошачьих уха — Чимин явно забыл их убрать, что случалось с ним в моменты сильного волнения или радости.       — Мятный латте на овсяном, — эхом повторил Юнги, уже берясь за стакан и стараясь не смотреть на эти трепещущие ушки, — Без сахара, взбитые сливки сверху, температура ровно шестьдесят пять градусов.       Чимин часто заморгал, его пушистые ресницы дрогнули.       — Ты помнишь.?       — Я помню заказы всех своих постоянных клиентов, — сухо ответил Юнги. Это была ложь. Он не помнил заказы. Он помнил все о Чимине. Например, то, что по вторникам Чимин всегда покупает кофе ровно в 10:05, просыпая свой онлайн-урок по танцам. Или то, что его любимая поза для сна — свернуться калачиком на продавленном диване в квартире наверху. Или то, что когда Чимин в кошачьей форме, он обожает гоняться за солнечным зайчиком, который Юнги специально пускает зеркальцем в окно его спальни ровно в три часа дня. Разумеется, Чимин не знал, что зайчик рукотворный. Он думал, что вселенная просто посылает ему знаки.       Чимин просиял так, будто Юнги только что посвятил ему сонет. Он оперся локтями о стойку, принимая максимально выигрышную позу — он знал, что в этом ракурсе его кошачьи глаза сияют ярче, а линия шеи кажется особенно изящной. Его хвост, который он тоже забыл убрать, обвился вокруг ножки барного стула.       — Тяжелый день? — промурлыкал он, — Тебе стоит поставить другую музыку. Что-нибудь джазовое. Что-нибудь для души.       — Моя душа вполне довольна этим lo-fi, — отрезал вампир, вливая эспрессо в подогретое молоко. На самом деле его плейлист радикально отличался от того, что играло сейчас. Сегодня утром он сменил обычный мрачноватый R&B на легкий, игривый джаз именно потому, что ждал прихода Чимина. Кот-оборотень имел свойство мурлыкать, когда ему нравилась музыка, и Юнги был зависим от этого звука сильнее, чем от редких групп крови.       — Держи, — он поставил стакан на стойку.       Их пальцы встретились. У Чимина они были теплые, почти горячие — наследие кошачьей природы. У Юнги — прохладные, как речной камень. Это столкновение температур длилось долю секунды — заслуга хитрого кота, задержавшего ладонь дольше положенного. Юнги сделал вид, что не заметил, и отвернулся к кофемашине.       — Пожелание дня, — оборотень развернул стаканчик и прочитал надпись, выведенную корявым почерком, — «Мурчи громче, мир спит». О боже, Юнги, это что, для меня?!       — Это стандартная фраза дня. Для всех.       — Вчера утром на стакане у Чонгука было написано «Бодрого утра, гоблин-стажер», — скептически прищурился Чимин.       — Чонгук — особый случай, — не поворачиваясь, бросил Юнги, — Ему нужна дополнительная мотивация, чтобы не разбить четвертую чашку за неделю.       Чимин тихо рассмеялся, и этот смех, переливающийся, как колокольчики, эхом разнесся по пустому кафе. Он взял стакан, выпрямился и, покачивая бедрами настолько, насколько сам считал более соблазнительным, направился к столику у окна. Уселся, закинул ногу на ногу, отпил глоток и… начал откровенно пялиться на Юнги поверх стаканчика. Пристально, не мигая, как умеют только коты и влюбленные.       Юнги слышал, как бьется его сердце. Сердце Чимина стучало быстро, отбивая его имя, вампир готов был поклясться, что слышал в этом стуке «Юн-ги». А сердце самого вампиря, безмолвное, замершее четыре столетия назад, отвечало эхом, которое чувствовал только он сам, медленно отбивая имя одного белого кота.

***

      Три часа спустя, когда утренняя смена закончилась, Чимин сидел на своем потертом диване в квартире наверху. Окна выходили во внутренний двор, и через них был виден клочок серого неба. Напротив него, на кухонном стуле, который он притащил из своего угла, развалился Чон Чонгук — младший бариста, верный друг и, что самое важное, абсолютно обычный человек, кот проверял. Просто двадцатитрехлетний парень с кроличьей улыбкой, неиссякаемым энтузиазмом и руками, которые роняли чашки с завидной регулярностью.       Чонгук грыз морковную палочку — он вечно таскал их с кухни, утверждая, что это полезно для глаз, — и смотрел на Чимина с выражением вечного терпения, словно созерцал неизлечимую, но горячо любимую болезнь.       — Это невыносимо, — простонал оборотень, драматично прижимая ладонь ко лбу. Он уже полностью вернул себе человеческий облик — никаких ушей, никакого хвоста, только безупречная кожа и трагически изогнутые брови, — Я исчерпал себя. Весь мой арсенал растрачен. Три недели, Гуки. Три недели я прихожу туда каждый день. Я сижу так, что мой профиль подсвечен солнцем! Я заказываю напитки таким голосом, будто оглашаю меню десертов в раю! Вчера я, проходя мимо, «случайно» уронил телефон, чтобы наклониться перед ним. Ты знаешь, что он сделал?       — Поднял твой телефон и вручил тебе, не прикоснувшись к твоей руке? — хмыкнул Чонгук с набитым ртом. Он уже слышал эту историю. Не меньше трех раз.       — Он положил его на салфетку! На бумажную салфетку, Гуки! Как будто я чумной! — взвыл Чимин. Он вскочил с дивана и начал мерить шагами комнату. В минуты сильного волнения его движения становились то более рваными, то грациозными, он походил на дрожащую от напряжения натянутую струну, что могла лопнуть в любой момент, — Я красив. Я объективно, бесспорно красив. У меня шелковистая шерсть… то есть кожа! Кожа у меня шелковистая! Глаза — изумруды! Я умею мурлыкать так, что у людей слезы на глазах выступают. Почему он не поддается?!       Чонгук дожевал последний кусок вечернего лакомства, прикидывая варианты.       — Слушай, хён, — начал он, вытирая руки о джинсы, — Я, конечно, не эксперт во всех этих ваших… сверхъестественных делах. Я простой человек. Самое магическое, что со мной случалось до встречи с тобой — это когда я нашел двадцать баксов в старых штанах. Но я смотрел много дорам. Очень много. И я знаю, как работают эти романтические тропы.       Чимин замер на месте. Чонгук и его «драма-логика» — либо гений, либо ходячая катастрофа.       — Продолжай.       — Ты действуешь как главный герой в первой серии, который слишком старается, — он указал на оборотня пальцем, — Ты мурлычешь, ты сверкаешь глазами, ты как будто говоришь: «Эй, я доступен и безумно мил, трахни меня прямо сейчас на этом столе». Но Мин Юнги — не типичный романтический герой. Он — холодный, загадочный чеболь, который держит свои эмоции в бронированном сейфе на дне Марианской впадины. Ты не можешь соблазнить его, будучи открытым и теплым. Ему нужно, чтобы ты был вызовом.       — Вызовом? — уши Чимина снова материализовались, встав торчком от любопытства.       — Именно! — Чонгук подался вперед, — Ты должен игнорировать его. Полный игнор. Никаких взглядов поверх стаканчика. Никаких мурлыкающих нот в голосе. Ты заходишь, заказываешь свой кофе и уходишь. Даже не смотришь на него. Задеваешь его ледяным презрением. Он же весь такой из себя ледяной, да? Покажи ему, как выглядит настоящий мороз! Это классический троп «от ненависти до любви», ну… Только без ненависти.       Чимин сел обратно на диван. Идея была радикальной. Она шла вразрез со всеми его инстинктами. Его кошачья суть требовала ласки, внимания, физического контакта. Игнор был для него так же неестественен, как попытка не гоняться за лазерной указкой.       — Думаешь, это сработает? — спросил он с сомнением, — Ты уверен, что твои дорамы применимы к реальной жизни? Особенно к жизни, где одна сторона — вампир, а другая — кот-оборотень?       — Хён, — Чонгук посмотрел на него с абсолютной, непоколебимой серьезностью человека, который никогда не сталкивался с настоящей магией, но был уверен, что знает о ней все, — Тропы универсальны. Это я тебе как человек говорю. Мы, люди, может, и не умеем превращаться в зверей, но мы изобрели романтические клише. И они работают. Безотказно.       Чимин прищурился. В его кошачьих глазах загорелся опасный огонек. Чонгук был всего лишь человеком. Смертным. Тем, кто не чувствует запах эмоций и не слышит биение сердца за километр. Но, возможно, именно его «человеческий» взгляд на вещи был тем, чего не хватало Чимину.       — Хорошо, — медленно произнес он, — Я не просто кот, я сиамский кот в пятом поколении. Я могу быть гордым. Я могу быть холодным. Завтра же начну операцию «Антарктида».

***

      На следующий день Юнги сразу почувствовал неладное. Во-первых, Чимин пришел не в 10:05. Он пришел в 10:17, чем полностью сбил временную сетку, которую Юнги подсознательно выстроил вокруг своих утренних ритуалов. Во-вторых, пришел он не в мягком свитере или в обтягивающей футболке, а в строгой черной рубашке, застегнутой на все пуговицы, и в очках в тонкой золотой оправе. Он выглядел как молодой профессор, который пришел оценивать диссертацию, а не как котик, выпрашивающий ласку.       В-третьих, он не улыбался. И никаких ушей. Никакого хвоста. Полный контроль над оборотом.       — Американо, черный, без всего. С собой, — сухо произнес Чимин, глядя в меню над головой Юнги, а не на него самого.       В кофейне повисла тишина. Даже кофемашина, казалось, зашипела удивленно. Юнги замер с кувшином молока в руке. Американо? Черный? Для кота, который пил только десертные напитки, потому что не выносил горечи? Чимин, который обычно мурлыкал свой заказ, но сейчас бросил его как команду?       Чонгук, протиравший столы в зале, поднял голову и бросил на Чимина взгляд, полный восторга. «Он реально это делает», — читалось в его глазах.       — Ты болен? — вырвалось у Юнги раньше, чем он успел подумать.       — Нет, — коротко ответил оборотень, и в этом «нет» не было ни одной лишней вибрации. Только лед, — Просто захотелось кофе.       Он поставил карту на терминал с таким видом, будто оплачивал неустойку по кредиту, а не три доллара за напиток. Юнги медленно, очень медленно начал готовить американо. Он чувствовал себя дезориентированным. Это было похоже на то, как если бы солнце вдруг решило взойти на западе. Мир перевернулся. Где томный взгляд? Где затянувшееся прикосновение пальцев? Где, черт возьми, его треклятое мурлыканье, к которому Юнги, оказывается, успел привыкнуть больше, чем к кислороду, который, технически, ему и не был нужен?!       Он протянул стакан. Чимин взял его, аккуратно, двумя пальцами, избегая любого контакта.       — Спасибо, — бросил он, не глядя, и вышел из кофейни так стремительно, будто его преследовали.       Юнги стоял у стойки и смотрел на закрывшуюся дверь еще минуты три. В груди, там, где уже почти четыреста лет ничего не колотилось, появилось новое, смутное ощущение. Сперва он идентифицировал его как раздражение.       Как посмел этот белый пушистый комок нервов нарушить их устоявшуюся игру? Но через пару часов, неправильно приготовив уже четвертый заказ, Юнги понял, что это было не раздражение. Это была пустота.       Чонгук за стойкой тихо улыбался в кружку с какао. План работал.

***

      Операция «Антарктида» набирала обороты. День второй — Чимин пришел в спортивном костюме и заказал черный чай. Сказал «спасибо» тоном, которым прощаются навсегда. День третий — Чимин не пришел вовсе. Юнги прождал его все утро, испортил литр молока, пытаясь взбить пенку, и в итоге закрылся на два часа раньше, сославшись на мигрень. Вампиры, как известно, мигренями не страдают. Но Чонгук, будучи человеком, не знал этого и просто обрадовался внеплановому выходному.       День четвертый стал днем тихой паники. Юнги поймал себя на том, что смотрит на лестницу, ведущую в арендованную квартиру, с таким напряжением, будто оттуда должен был выйти не квартирант, а спаситель мира. Вечером он не выдержал и написал Чимину сообщение. Простое, деловое: «Приходил сантехник, проверял трубы. Все в порядке. Кран на кухне больше не течет». Ложь. Кран никогда не тек. И сантехник не приходил.       Ответ пришел через час: «Ок». Одно слово. Без смайлика, без эмодзи. Юнги смотрел на это «Ок» так, будто оно было написано на неизвестном ему древнем языке. Где его Чимин? Где кот, который обычно присылал ему фотографии красивых листьев с подписью «Этот листик похож на твою улыбку»?       Настоящий удар был нанесен на пятый день. Чимин зашел в кофейню не один. Рядом с ним шел мужчина — высокий, широкоплечий, с идеальной укладкой и голливудской улыбкой. Юнги мгновенно учуял его энергию. Оборотень. Волк, судя по ауре. Сильный, уверенный в себе альфа.       — Мин Юнги, это Ким Сокджин, мой… друг, — пропел Чимин, чуть растягивая слово «друг», — Сокджин-щи, это мой арендодатель, о котором я тебе рассказывал.       — А, тот самый! — просиял Сокджин и дружелюбно протянул руку, — Наслышан о вашем кофе. Говорят, он волшебный.       — Он обычный, — процедил Юнги, игнорируя рукопожатие и поворачиваясь к кофемашине. Его голос был настолько морозным, что стоявший рядом Чонгук поежился, — Что будете заказывать?       На протяжении всего их визита Чимин вел себя безупречно по отношению к Сокджину: улыбался, смеялся, касался его плеча, поправлял ему воротник, даже обвивал хвостом его ногу! Столь же безупречно он игнорировал Юнги. Он не бросил в его сторону ни одного взгляда. Ни одного. Вампир чувствовал, как древняя, темная, совершенно неуместная ревность поднимается в нем, словно застоявшаяся кровь. Он был вампиром. Он контролировал свои желания веками. Но желание выставить этого лощеного волка вон, а Чимина запереть в подсобке и выяснить, что, черт возьми, происходит, было почти неконтролируемым.       — Было вкусно, — Сокджин подмигнул Юнги, оставляя щедрые чаевые, — Идем, Мини?       Когда дверь за ними закрылась, Юнги медленно опустил взгляд на стойку. Там, на мраморной поверхности, лежал один-единственный белый кошачий волосок. Чимин всегда оставлял после себя это маленькое, невольное напоминание о своей природе. Обычно Юнги смахивал их без задней мысли. Сегодня он поднял волосок, посмотрел на него и аккуратно положил в нагрудный карман рубашки.       Чонгук, наблюдавший эту сцену из угла, мысленно поставил галочку. Фаза «Ревность» — активирована.

***

      Этой ночью Чимин, растянувшись на своем диване в истинно кошачьей форме — белоснежный пушистый комок с изумрудными глазами, — тихо урчал в трубку телефона:       — Ты бы видел его лицо, Гуки! Оно было еще более каменным, чем обычно, но глаза… — Чимин перекатился на спину и поймал лапой лунный луч, проникающий сквозь занавески, — В глазах была буря. Я уверен. Ревность — это ключ.       — Я же говорил, — раздался сонный, но гордый голос Чонгука из динамика, — Тропы не врут. Холодный чеболь думает, что потерял свой шанс, и теперь он будет бороться. Я видел это в дораме «Мой сосед — вампир-бариста». Почти дословно.       — Такой дорамы не существует, — фыркнул кот, но в его голосе звучала нежность.       — Еще как существует! Я просто еще не написал ее сценарий, — возразил его друг, — Завтра переходим ко второй фазе. Ты признаешься ему в любви. Но не ему, конечно.       — Что? — Чимин резко сел, его уши встали торчком.       — Ты придешь и громко скажешь, что наконец-то встретил того, кто отвечает тебе взаимностью. Что вы с Сокджином теперь пара. Прямо в кофейне. При всех. Это окончательно его добьет. Он либо сдастся, либо взорвется. В любом случае, правда выйдет наружу.       — Ты уверен? Звучит… жестоко.       — Это романтика, хён, — зевнул Чонгук, — В романтике всегда есть место небольшой жестокости. Потерпи, хэппи-энд близко.

***

      Вторая фаза была рискованной. Чимин пришел в кофейню один, без Сокджина, снова в черном и с пылающим, решительным взглядом, который на этот раз был направлен точно на Юнги. В кафе, как назло, было полно народа. Идеально.       Чимин остановился прямо перед стойкой, так, что их с Юнги разделял только узкий прилавок. Каждый посетитель в зале замер. Чонгук в углу забыл, как дышать.       — Мин Юнги, — произнес он громко, набрав в легкие побольше воздуха.       Сердце Юнги, которое не билось почти четыре столетия, пропустило удар. Точнее, у него возникло физическое ощущение, что оно пропустило удар. Вампирская физиология сошла с ума.       — Да? — его голос был опасно хриплым.       — Я должен тебе кое-что сказать. Это важно, — кот нервно облизнул губы, и это движение заставило Юнги судорожно вцепиться в край стойки, — Ты знаешь, что я… что я кот-оборотень. И я живу у тебя над головой. И я всегда… всегда чувствовал, что между нами есть какая-то странная связь.       Тишина в зале стала звенящей.       — И я пришел сказать, — Чимин сделал паузу, и его голос зазвенел, — Что я наконец-то встретил того, кто отвечает мне взаимностью. Мы с Сокджином теперь пара. Я решил предупредить тебя, потому что он будет часто ко мне приходить. Это ведь не нарушит условия аренды?       Юнги показалось, что мир разбился на осколки и застыл. Каждая деталь стала ослепительно яркой. Пылинка, танцующая в луче света над кошачьей головой. Трещина на деревянной стойке. Запах мяты. Слова. Он медленно, очень медленно переваривал слова. «Мы с Сокджином теперь пара». Пара?!       — Я… аренда… нет… не нарушит, — слова вырывались у Юнги толчками. Он чувствовал, что проиграл. Пока он сидел в своей башне изо льда, кто-то пришел и просто взял то, что он считал своим. Но по какому праву он считал его своим? Он почти четыреста лет жил с девизом «не привязывайся». И в итоге привязался к этому коту так, что теперь не мог дышать.       — Вот и отлично, — улыбнулся Чимин, но улыбка вышла какая-то неуверенная. В плане было уйти гордо и красиво. Оставить его раздавленным. Но вид Юнги был не просто раздавленным. Он был опустошенным. Вдруг стало страшно. Страшно, что он перегнул палку. Страшно, что Чонгук с его дорамами ошибался, — Спасибо за понимание.       Он развернулся и пошел к выходу. Сердце его колотилось где-то в горле. Юнги смотрел ему вслед. Кот уходил. Навсегда. К кому-то другому. Темная, вампирская, собственническая часть его натуры взвыла.       С грохотом, перекрывшим шум кофемашины, Юнги отодвинул стойку, которая служила ему баррикадой.       — Чимин!       Оборотень замер у самой двери. Все посетители дружно втянули воздух. Чонгук за стойкой прижал ладони ко рту, его глаза сияли.       — Припаркуйся, — прорычал Юнги, — И объясни мне все. Сейчас же.       Парой секунд позже они уже стояли в тесной подсобке кофейни, среди мешков с зеленым зерном и коробок с сиропами. Пахло ванилью и пылью. Юнги возвышался над Чимином, уперев руки в стеллаж позади кошачьей головы, блокируя все пути к отступлению. В тусклом свете лампочки его лицо казалось высеченным из мрамора, но в глубине темных глаз бушевала эмоция, которую Чимин отчаянно пытался идентифицировать. Злость? Обида? Или то самое, на что он надеялся?       — Что это за спектакль? — прошипел Юнги. — Кто такой этот Сокджин? И почему ты лжешь?       — Я не лгу! — взвился Чимин. Его кошачья гордость взыграла под давлением. Он оттолкнул руку Юнги и выпрямился, сверкая изумрудными глазами, — Мы действительно встречаемся! Точнее, я надеюсь, что будем. Он — добрый. И теплый. И у него нет проблем с тем, чтобы просто взять и… погладить меня!       Последнее слово вырвалось с каким-то детским отчаянием. Чимин прикусил губу. Проклятье, план Чонгука катился в пропасть. Юнги смотрел на него во все глаза.       — Погладить? — переспросил вампир.       — Да! — кот шагнул вперед, сокращая расстояние до минимума, — Я кот, Юнги! Мне нужна ласка! Мне нужно тепло! Мне нужно, чтобы кто-то зарывался пальцами в мою шерсть и чесал за ухом, а не обращался со мной как с фарфоровой вазой! А ты?! Ты кладешь мой телефон на салфетку, будто боишься испачкаться! Что я тебе сделал?! Ты думаешь, я не знаю, кто ты? Я знаю. Я с первого дня знал, что ты вампир. Мне все равно. Но ты… почему ты такой холодный?!       Последние слова звенели в пыльном воздухе подсобки. Чимин тяжело дышал, его грудь вздымалась. Слезы обиды, несправедливости и трех недель игнора стояли в его глазах. План «Антарктида» окончательно треснул, и из-подо льда хлынуло его истинное, горячее, отчаянное чувство.       Юнги молчал. Он молчал целую вечность, сжавшуюся в несколько секунд. А потом… он рассмеялся. Тихо, хрипло, уткнувшись лбом в плечо Чимина. Его плечи тряслись.       Чимин замер. Потом возмущенно дернулся.       — Ты смеешься надо мной?!       — Нет, — выдохнул Юнги, поднимая голову. В его темных глазах, обычно таких непроницаемых, плескалось что-то до боли уязвимое, — Я смеюсь над собой. Над идиотом, который прожил четыреста лет и так ничему не научился.       Он протянул руку и, наконец, коснулся Чимина. Не мимолетно, не случайно, а осознанно. Его прохладные пальцы легли на теплую щеку кота, поглаживая скулу.       — Я клал твой телефон на салфетку не потому, что ты мне противен, — прошептал он. — А потому, что я боялся. Боялся, что если прикоснусь к тебе еще раз, то уже не смогу остановиться. Твое сердце… оно бьется так громко. И оно такое горячее. Я вампир, Чимин. Ты — живой. Я думал, это… неуместно. Неправильно.       Чимин подался навстречу прикосновению, его глаза расширились.       — Глупый, — выдохнул он, — Глупый, старый вампир. Это было уместно с первого дня.       — А этот твой Сокджин? — вдруг нахмурился Юнги, и его пальцы чуть сильнее сжались на щеке Чимина. Ревность снова дала о себе знать глухим рыком.       — Он друг, — быстро проговорил Чимин, — Просто друг. Актер из моего театрального кружка. Я попросил его подыграть. Это была операция «Антарктида». Моя… стратегия по соблазнению.       — Чья стратегия? — прищурился Юнги.       — Моя! — тут же выпалил оборотень, преданно защищая Чонгука.       Юнги снова тихо рассмеялся. А потом, без предупреждения, наклонился и поцеловал его. Поцелуй был прохладным, пахнущим кофе, долгим. У Чимина закружилась голова, и он инстинктивно заурчал — низко, вибрирующе, всем своим кошачьим существом.       Когда они отстранились, весь холод «Антарктиды» растаял.       — Никаких больше стратегий, — прошептал Юнги в его губы. — Просто мурчи. Мурчи громче. Теперь это официальное пожелание дня.

***

      Прошел месяц. В «Пургатории» ничего не изменилось — разве что музыка сменилась на джазовую, а на витрине появилась новая надпись мелом: «У нас можно погладить кота. Буквально». Туристы думали, что это шутка. Местные знали, что нет.       Сейчас был вечер. Кофейня уже закрылась, и в пустом зале горел только мягкий, приглушенный свет. Чонгук домывал последнюю партию чашек, напевая себе под нос саундтрек из той самой несуществующей дорамы «Мой сосед — вампир-бариста», которую он все-таки начал писать в свободное время.       На диванчике у окна, которое выходило на пустынную, мокрую от дождя улицу, устроились двое. Юнги сидел, откинувшись на спинку, с чашкой какого-то темного, подозрительно густого напитка, который совершенно точно не пах как кофе. Чимин, в своей истинной кошачьей форме, лежал у него на коленях — белоснежный, пушистый, с изумрудными глазами, полуприкрытыми от удовольствия.       Длинные, бледные пальцы Юнги — те самые, что когда-то боялись прикоснуться, — медленно, методично перебирали шерсть на загривке кота. Чимин урчал. Этот звук, низкий и вибрирующий, заполнял собой все пространство. Вампир закрыл глаза и слушал. Его собственное сердце, неподвижное почти четыре столетия, казалось, вторило этому мурлыканью где-то глубоко внутри, создавая ритм, который был слышен только ему одному.       Чонгук домыл последнюю чашку, вытер руки и, проходя мимо, остановился. Посмотрел на эту идиллическую картину. На вампира, млеющего от кошачьего мурлыканья, как от симфонии. На кота, который наконец-то получил свою порцию ласки.       — Я же говорил, — тихо, но гордо сказал он в пространство, — Тропы. Универсальны.       Юнги, не открывая глаз, лениво улыбнулся. Чимин дернул ухом, но мурлыкать не перестал.