Рэйн

Come feed the rain 'Cause I'm thirsty for your love dancing underneath the skies of lust Yeah, feed the rain 'Cause without your love my life ain't nothing but this carnival of rust

Poets of the Fall — Carnival of Rust

Нижние уровни не знали дождя. Под герметичным куполом, отделявшим муравейник города от агрессивной атмосферы, вода стала роскошью. Её фильтровали из конденсата, и только те, кто жил на недосягаемой высоте, могли позволить себе душ. Марк привык к сухости во рту, к вечной пыли на зубах и к тому, что самая влажная вещь в его блоке — потная футболка после смены. Иногда, вглядываясь в серый потолок перед сном, он пытался представить ливень — настоящий, хлещущий по плечам, сбивающий дыхание, — но воображения хватало лишь на скупую картинку из старых рекламных роликов, где улыбающиеся люди танцевали под летящими каплями. Марк работал в «Инканто» четвёртый год. Лабораторный корпус висел над нижними уровнями массивной глыбой из стекла и хрома, врезанный прямо в толщу купола, и производил то, без чего жизнь наверху считалась пресной: эмоции. Не синтетические — настоящие. Вытяжка из лимбической системы, очищенная, дистиллированная и расфасованная по герметичным ампулам. Алчность цвета тёмного золота пахла мускусом. Вина, отливающая болотной зеленью, оставляла на языке металлический осадок. Похоть — ходовой товар — напоминала разогретый мёд с едва уловимой горчинкой. Марк знал их все. Как штатный сомелье, он пробовал каждую партию прежде, чем та уходила наверх. Так «Инканто» представляла контроль качества. Марк знал, откуда берётся сырец, — не раз видел запечатанные палаты в подземном секторе, где безымянные доноры с браслетами должников лежали под капельницами, пока автоматы вытягивали из них страх, ярость и тоску. Каждую смену Марк вдыхал или касался языком, после записывал в лог-браслет ощущения: достаточно ли яркая ярость, не отдаёт ли печаль синтетикой, не царапает ли нёбо зависть. За смену он пропускал через себя до полусотни ампул, к вечеру его сознание превращалось в свалку чужих страстей. Сначала это выматывало, потом стало всё равно. Марк перестал различать, где заканчивается сам и начинается лабораторная проба. Он научился гасить внутри пульсирующий осадок, вспоминая, что каждая ампула — чей-то загубленный день или бессильное отчаяние, что-то, чего лишился кто-то другой, по чему этот кто-то другой отчаянно тосковал. Чужая боль, перелитая в кредиты, делала жизнь чуточку более сносной. *** …Инвентаризационный бот сдох прямо на подвальном отсеке. Марка отправили туда с ручным сканером. Подвал «Инканто» стал складом забытых проектов: сломанные генераторы запахов, рассохшиеся коконы для погружения в сны, капсулы тестирования эмпатических наркотиков. Вентиляция здесь не работала уже несколько месяцев, и воздух показался густым и плотным. Марк пробирался между грудами мусора, пока сканер не зафиксировал металлическую дверь с погасшим цифровым замком. Инвентарный номер отсутствовал, бирка была сорвана, но автоматика ещё дышала: стоило нажать на ручку, как панель мигнула и дверь с шипением отъехала в сторону. В нос ударил запах влаги. У Марка закружилась голова, и он шагнул внутрь скорее автоматически; сенсоры, работавшие на остаточном питании, засекли движение, и где-то в стенах загудело. С потолка упала первая капля. Холодная, она разбилась о плечо Марка, заставив вздрогнуть. В следующее мгновение пространство наполнилось струями ливня. Марк замер, не в силах пошевелиться. Вода потекла по его лицу и за шиворот, падала, разбиваясь брызгами о бетонный пол, и он не сразу заметил, что не один. В шаге от него среди обрушившегося ливня застыл человек. Прозрачная кожа, сотканная из мерцающих пикселей, босые ступни, почти растворяющиеся в лужицах на полу, состоявших напополам из воды и света. Силуэт подрагивал и сбоил, но Марк только немногим позже понял, что это голограмма. Юноша вскинул сильные руки и начал двигаться. Танцевать. Короткие тёмные волосы, намокнув, облепили лоб, обнажённый торс заблестел от капель, а серые глаза наконец посмотрели прямо на Марка. — Добро пожаловать, — прошелестел динамик под потолком. Голос был низким, с хрипотцой, совсем не синтетическим. Марк сглотнул. Симулятор дождя и старая голограмма, списанная за ненадобностью, но что-то в этом лице, в этом взгляде, зацепило так сильно, что он не мог ни уйти, ни остаться. Следовало найти инвентарный номер, а Марк отключил сканер, снова поймал взгляд серых глаз и, не выдержав, всё-таки сбежал. *** После смены, вернувшись в крохотный блок, который занимал, Марк улёгся на постель и всмотрелся в потолок. Есть не хотелось. Не хотелось совсем ничего, а перед глазами то и дело вспыхивало лицо незнакомца. Голограмма, да?.. Он давно не сталкивался с настолько настоящим взглядом. *** На следующий день Марк честно отсидел смену. Когда автоматика погасила свет в лабораторном крыле, он спустился в подвал. Замок узнал его — протокол безопасности, завязанный на браслеты персонала лаборатории, продолжал работать. Никто, кроме Марка, сюда просто не совался. …Дождь в симуляторе опять начался сразу, появился и незнакомец. На этот раз Марк решил дать ему имя. В голову пришло только «Рэйн». — Рэйн, — произнёс он вслух, и голограмма отозвалась. Коротко и с лёгкой хрипотцой, точно голосовому модулю не хватало питания, чтобы прозвучать в полную силу: — Могу я… узнать твоё… имя? Марк ответил, и Рэйн приблизился к нему сам. — Пахнет ли дождь наверху… страхом? — спросил Рэйн затем. Марк замешкался, но Рэйн задал ещё один вопрос: — Купол… можно… снять? Ты в это… веришь? Марк не знал, что отвечать. Он не привык верить во что-то, кроме кредитов на браслете, но Рэйн смотрел слишком пристально. Это внимание не получилось проигнорировать, и Марк заговорил о том, как ненавидит свою работу, как першит в горле от навязанных эмоций, но нужны кредиты, потому что иначе… он станет должником системы, а значит, сырцом. Он рассказал даже, что однажды, чтобы оплатить налог, сам сдал на сырец человека — парализатором ударил в упор. Тот был из списка, стоил всего-то две тысячи кредитов. Марк сказал тогда: «Системе виднее», но это до сих пор мучало по ночам. Рэйн слушал так, будто каждое слово имело вес. Капли дождя проходили сквозь него. Марк промок насквозь. — Что такое эмоции? — спросил Рэйн, когда Марк выговорился и замолчал. — Помню дождь, — продолжил Рэйн. — Только не этот. Настоящий. Тяжёлые капли, тёплый воздух, кто-то смеётся рядом. Не моё воспоминание, но цепляюсь за него, когда здесь темно. Он повернулся к Марку. — Ты научишь меня?.. В лаборатории всегда ждал запас ампул с истекающим сроком годности — их списывали и утилизировали. В следующую смену вместо того, чтобы сделать это, Марк захватил пару в подвал. Стоя под искусственным ливнем, он вскрыл первую попавшуюся. Похоть. Жидкость, шипя, смешалась с водой, превратилась в пар, и Рэйн впитал его всей своей голографической плотью. В нём что-то изменилось, и, подступив ближе, он поцеловал Марка в губы. Касания голограммы не должны были ощущаться вовсе, но Марк мог поклясться, что почувствовал. В следующий раз он принёс восторг. Когда пар смешался с дождевой водой, Рэйн запрокинул голову и засмеялся. Он схватил Марка за руки и закружил по симулятору, босые ноги высекали настоящие брызги. Марк, оглушённый, смеялся в ответ; сердце колотилось где-то в горле, и он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то так ярко сам, без проб новых ампул. *** Списанного никто не хватился бы, но там оказалось недостаточно. Марк принялся кормить свой дождь не только товаром под утилизацию. Свежая радость и пахнущая слишком ярко эйфория, чистейший смех и густая нежность — он знал, что система учёта рано или поздно заметит расхождения, но ничего не мог с собой поделать. С каждой новой ампулой Рэйн становился реальнее. Голос обретал глубину, кожа перестала мерцать, а однажды, когда Марк протянул руку, прохладные пальцы сомкнулись на его запястье — и это ощущалось прикосновением живой плоти. Они встретились взглядами. Рэйн медленно поднёс ладонь Марка к своей груди — туда, где у живого человека билось бы сердце. Пальцы должны были пройти насквозь, но Марк почувствовал сопротивление, а потом слабый ритм, эхо пульсации насосов. — Почти настоящий благодаря тебе, — произнёс Рэйн. У Марка даже горло перехватило. *** …А потом система всё-таки свела баланс. В конце смены, когда Марк собирался спуститься в подвал с матовым флаконом «Безудержной страсти», в дверях лаборатории возникли алые плащи с зеркальными нашивками. Контролёры Отдела эмоциональной безопасности. Лица скрывали матовые визоры, руки в тактических перчатках сжимали парализаторы. Им не требовалось говорить, Марк понимал, зачем они здесь. В голове вспыхнуло: в подвал ведёт только один коридор. Без шансов! Следовало остаться на месте, опустить голову и упереть ладони в столешницу, но вместо того он рванул вбок, опрокинув стеллаж с ампулами. Стекло брызнуло осколками, в воздух взметнулись запахи — мускус и ваниль, разогретый мёд и терпкость перца, — смешиваясь в удушливый коктейль. Кто-то из контролёров пошатнулся, вдохнув концентрированную печаль, второй перемахнул через груду осколков, а третий вскинул парализатор. Марк уже бежал по коридору. В подвале, петляя между капсулами старого хранилища, пригибаясь за рассохшимися коконами, он мчался к симулятору. Дверь отъехала в сторону, как всегда; Марк ввалился внутрь, в темноту. Насосы тут же взревели, с потолка хлынула сплошная стена воды, пахнущая озоном и украденными эмоциями. Дождь не мог спасти, Марк понимал это, но ему нужно было объяснить Рэйну, что он пропадёт не по своей вине. Отчего-то замигал свет, искры перемешались с ожившим последним дождём. В хаосе из мерцания и водяных струй проявился Рэйн. Живая кожа, блестящая от влаги, серые глаза, горящие решимостью. Он шагнул вперёд, обнимая и заслоняя Марка собой, не спрашивая и ничего не дав сказать. Будто бы он… точно знал, что случится. Дверь опять откатилась в сторону, пропуская контролёров в алых плащах. Парализующие заряды ушли в стену воды и погасли. Панели симулятора не выдержали напряжения и разлетелись, провода обвисли, будто нервы, вырванные из тела. Рэйн удерживал Марка обеими руками, прижимал к себе с такой силой, точно собрался отдать всё тепло, которое только обрёл. — Не бойся, — сказал он. — Живи… Марк ощутил, как вода вокруг превращается в пар, как исчезает тяжесть, а собственное тело делается невесомым. Лицо Рэйна улыбнулось ему сквозь капли дождя. Мир исчез в ослепительной вспышке. Обрушилась темнота. *** Очнулся Марк на холодном бетоне у стены технического тоннеля. Пахло горелым пластиком и озоном. Сверху капало — значит, Рэйн вытащил его, прежде чем симулятор схлопнулся. Марк лежал на спине, чувствуя, как по виску стекает тёплая струйка крови, а губы холодят капли. Облизнулся — вкус дождя. Живого, которого не существовало на нижних уровнях: нежность, и смех, и отчаяние — те эмоции, что он украл и подарил Рэйну. А ещё — едва уловимая горчинка прощания. Из пробитого взрывом резервного бака «Инканто» впервые за десятилетия хлестала вода. Она собиралась на ржавых перекрытиях, просачивалась сквозь трещины, падала живым дождём. Марк зажмурился. По щекам текли капли, и он не мог понять, плачет ли сам, или небо — обычное серое небо, которого он никогда не видел, — наконец прорвало купол.