Обещание.
5 мая 2026 г., 20:56
Примечания:
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЕ — ПРО ЛЮБОВЬ 2
Стоял 1955 год, тёплый сентябрь. В небольшом саду при доме на окраине Рязани цвела яблоня. Антоновка. Крупная, с раскидистыми ветвями, усыпанная жёлто-зелёными плодами, от которых на всю округу разносился терпкий, чуть кисловатый аромат.
Евстигнеев сидел под яблоней в плетёном кресле, читал газету и курил. Ордена на гражданке он не носил. Только в праздники, но на стене в горнице висела рамка с фотографиями: он у самолёта, он в Берлине у Рейхстага, и та, первая, которую он прислал Ване в сорок третьем.
Из дома вышел Светло — — в очках, с аккуратной стрижкой, в белом халате. Он работал фельдшером в районной поликлинике, и его любили за то, что он умел лечить травами там, где другие врачи разводили руками.
— Опять куришь? — спросил он беззлобно, забирая папиросу.
— Отдай.
— Вредно.
— Войну пережил — от папиросы не умру.
Ванечка вздохнул, но папиросу отдал. Сел рядом, на скамейку, прислонился к плечу Евстигнеева.
— Знаешь, — сказал он тихо. — Яблоня в этом году хорошо уродила.
— Мама бы радовалась. — Евстигнеев затушил папиросу, обнял Ванину талию. — Помнишь, я тебе рассказывал, как мне она снилась?
— Каждую ночь. Ты даже во сне говорил: «Мама, посажу яблоню».
— Посадил.
— Посадил.
Замолчали. Слушали, как в траве стрекочут кузнечики, как где-то далеко лает собака, как Гриша — старый, почти глухой, но всё ещё рыжий — трётся о ноги, требуя еды.
— Вань, — сказал Евстигнеев. — А ты не жалеешь?
— О чём?
— Что всё так вышло. Война, погреб, я, Настёна эта... Врать пришлось.
Светло подумал. Взял руку Евстигнеева, переплёл пальцы.
— Одно жалею. Что не сказал правду сразу. Что ты три года искал девушку, которой нет. Прости меня ещё раз.
— Да сколько можно прощать? — усмехнулся Евстигнеев. — Я уже десять лет прощаю.
— Тогда иди за вином. Сидим, как на именинах.
— А кто именинник?
— Яблоня. Твоя мама, наверное, сверху смотрит, как мы тут сидим. Надо помянуть.
Евстигнеев встал, поцеловал Ваню в макушку — туда, где волосы завивались, — и пошёл в дом за вином. Гриша потопал за ним, надеясь на угощение.
А Ваня Светло сидел под яблоней и смотрел на небо. Синее, чистое, высокое. Такое же, как глаза лётчика, который упал в его лесу тринадцать лет назад и навсегда остался.
— Спасибо, — прошептал он кому-то — может, матери, может, Богу, может, самой судьбе. — За всё спасибо.
Из дома вынесли стаканы, налили красного — терпкого, сладкого. Чокнулись.
— За Победу, — сказал Евстигнеев.
— За жизнь, — ответил Светло.
Они выпили, и Гриша, который всё-таки выпросил кусочек колбасы, довольно заурчал, свернувшись клубком у их ног.
А яблоки падали на траву — тяжёлые, наливные, пахнущие счастьем.
Примечания:
Буду рада любому отзыву, хоть самому маленькому, любому замечанию или пожеланию. Для меня каждый ваш отклик очень важен.
