Стихи про мёртвых нас.

      Жизнь после выпуска из Вороньего Гнезда казалась чем-то, что было сродни Раю на Земле, в который они, кстати, попали совершенно случайно и незаслуженно. Этот Рай был очень небольшим. Он ограничивался двухкомнатной квартиркой с просторной гостиной, небольшой и, что удивительно, светлой кухней, а также кладовкой и, кажется, намеренно мрачным санузлом.       Гостиная — полумёртвая, потому что как заполнять пространство, в котором они жили, ни один из них не знал. Сейчас в ней стоял очень большой и мягкий диван, на котором Натаниэль просто обожал валяться, да телевизор с игровой приставкой. Последняя — не особо навороченная, но для того, чтобы играть в ней в Монополию, — более чем достаточно. Люстра, в общем-то, была красивой, с кристалликами, которые заигрывали со светом, и в особые дни Нату очень любо было смотреть на то, как свет солнца играет на них. Работало это только с выключенной люстрой. Включи он её, и — пуф! Всё, нет никаких резных узоров на противоположной от окна стене и потолке.       Кухня — место, любимое Натаниэлем больше всего вопреки обстановке. Может быть, дело в светлых цветах, которые не резали более глаз, хотя поначалу зайти сюда было не возможно, а может, просто запах, который тут извечно стоял, придавал какой-то одомашненности этому помещению. Плита — электрическая, новомодная такая. Изначально стояла газовая, но к ней Натаниэль отказывался подходить на расстояние пушечного выстрела, поэтому пришлось заменить на эту. Да и чайник — тоже. Это уже было прихотью Жана. Нет, тому лично было плевать — он себе и какао, и кофе варил прямо на «огне», но, зная своего непутёвого рыжего дурня, смел предполагать, что Нат имеет все шансы оказаться полнейшим идиотом и обжечься о чайник, вскипячённый на плите. Его отношения с чем угодно, что могло его обжечь — напомнить о том, какой ужасной была боль от жара, — всё ещё были пиздец как плохи, поэтому Нат предпочитал избегать всего этого, а Жан, как внезапно заботливый партнёр, помогал ему избегать своих страхов.       Тут, на кухне, всегда пахло какой-то выпечкой и чем-то сладким вперемешку с сигаретами. Несмотря на то, что, по сути, все эти запахи были ненавистны Натаниэлю, он обожал тут сидеть и глядеть в окно, потому что вид, по его мнению, из него открывался просто зашибенный. Смесь запахов этих казалась Нату уютной и приятной только оттого, что Жан пах так же. От него тоже всегда веяло чем-то сладким — чаще всего выпечкой и кремом — и сигаретами. Какими бы шампунями он ни пользовался, запах всегда оставался, словно он въелся не в волосы, а в саму его суть.       Кстати, внезапно для себя Веснински открыл то, что ему нравятся сырки. Это вообще получилось случайно: Жан с каким-то особым разочарованием кинул на стол парочку — с тёмным шоколадом, — всё ругаясь о том, как он был уверен, что сырки эти в молочном шоколаде.       Остальные две комнаты были довольно… просты и пусты. Они, опять же, не умели оставлять за собой никаких следов, не знали, как это. Как заявлять о своём присутствии? Должно быть, слишком привыкли к тому, что делать так нельзя. То есть, в Гнезде им этого никто не запрещал, но ни Нат, ни Жан не видели смысла в этом. Хотя нет, было несколько исключений. Пробковая доска на столе в той комнате, которая вроде как принадлежала Жану (они всё ещё спали по-странному: иногда вместе, иногда врозь, иногда в… где попало, в общем-то), была увешана фотографиями весьма… сомнительного характера. Зайди туда кто, то он точно бы застыл, пялясь в шоке на такую вульгарщину. Веснински же, заходя туда, каждый раз залипал безбожно, неспособный отвести взгляд. А суть вся в том, что фотографии там — это фотографии Натаниэля. Жану как будто нравилось хранить те моменты, когда он был уязвим, плаксив или на грани собственного оргазма, так что — да… Да, это было очень приятно, но в той же мере и странно. Почёсывало извечно голодное эго и жадную до признания-похвалы натуру. Прямо как собачку за ухом.       О спальне Ната и говорить нечего. Помимо стены у кровати, обклеенной фотками Жана (не с тем же посылом, нет, ни за что), ничего примечательного там и не было. Чистая, девственная пустота. Вот бы он сам таковым был, а? Впрочем, этого лишены они оба, так что всё в какой-то мере справедливо.       Они определённо могли позволить себе нечто более роскошное, но нужно ли оно им? Говоря честно — вряд ли. Как показывает практика, попытки заполнить гнетущую и грызущую изнутри пустоту путём покупки себе огромного множества дорогих безделушек совсем не приведут к заполнению этой самой пустоты. Скорее наоборот, усугубят положение, вынуждая осознать, какое ничтожество ты изнутри, ага, Жан? Это всё, впрочем, лирика, неважная и не значащая ничего. Больше какое-то неуловимое воспоминание, в которое само собой можно и хочется вцепиться, но оно не привнесёт в жизнь ни капли счастья.       Да, квартира была не особо большой, но они оба, привыкшие к ограничению в одну комнату, были в восторге от того, что всё это пространство принадлежит им, и они взаправду могут делать с ним всё то, что им заблагорассудится. Чувство вседозволенности, но очень отличное от Гнезда. В Гнезде им была дозволена жестокость, но тут нечто более важное — самая настоящая жизнь. Чисто технически — да, они всё ещё принадлежали семье Морияма, но волновали ли они хоть кого-то? Не-а. В этом — своеобразное счастье.       Утро стало не знаменованием дня нового страдания, а просто временем суток, в которое они просыпались. Возможностью поглядеть на восходящее солнце, ведь вставало оно именно с той стороны, куда выходили их окна на кухне и балконе. Никто из них точно никогда не думал, что жизнь, мать её, загонит их в те обстоятельства, в которых они будут стоять на балконе с кружками и глядеть на предрассветное небо. Таким образом начиналось не каждое их утро, но каждое из них точно было драгоценным.       День стал временем, которое они могли потратить на что угодно. Что нравилось Жану куда больше, так это оставленная перед дверью бутылка молока. Типа как раньше. В этом не было совсем никакой пользы или ценности. Вот это уж действительно бесполезная трата денег, но им так нравился сам факт того, что ты выглядываешь на лестничную клетку и забираешь стеклянный бутылёк молока в одно и то же время. Жан был принципиальным — ему вообще молоко только в стекле нравилось и, если спросить, он начнёт утверждать, что какао таким образом получалось вкуснее.       Вечером (куда чаще ночью) они выходили в магазин. Не в то время, когда все люди возвращаются с работы, откуда-то там забирают детей, а когда весь этот шум утихомирится и будет относительно спокойно. Как показала практика, очередь бесила их обоих. Чувство того, что ты в таком простом месте можешь взять себе что угодно, было инородным и незнакомым. Да, они никогда не были лишены денег, но всегда были лишены свободы в их трате. Тэцудзи позволял Моро такие траты просто того ради, чтобы он не вздёрнулся и чтобы выглядел по-божески, а сам Нат банально имел право на деньги своего отца и свои в том числе. Всё это было ничем по сравнению с тем, чтобы, блять, накидывать в тележку всякой химозной и вредной херни или чего ещё помимо еды.       Например, таким образом они обзавелись пледом с нежно-розовой картинкой в виде каких-то милых котят и плюшевым котом-клубникой, которого Жан сунул в лицо Натаниэлю со словами, что это он (Веснински тогда чуть не начал ныть прямо в магазине). Вот так у плюшевого розового слона появился клубничный друг, а диван в гостиной оказался украшен розовым куском ткани. Очень тёплым и приятным на ощупь куском ткани. Иной раз Нат после душа в одних, блин, трусах заворачивался в плед, просто чтобы всем телом ощутить эту мягкую текстуру. Жан после каждого такого раза находил Натаниэля уснувшим. В Гнезде он бы никогда не позволил себе такого, потому что там опасность извечная вокруг тебя, а тут… Тут только Моро, который, находя его, поправлял плед, прикрывал оголённые участки кожи и усаживался рядом. Не трогал даже, просто сидел, смотрел, разглядывал. Нат во сне всегда казался каким-то невинным, нетронутым жизнью, а единственным доказательством его боли служили шрамы, чертящие кожу. На него смотреть приятно. Жан терпеть не мог то чувство, разливающееся по нутру каждый раз, когда он это видел. Как будто пузырик-шарик лопался, и из него карамелью — такой сладкой-сладкой, солёной, только сваренной — лилось на кости, грело чрево. Иногда он всё ещё порывался вырезать это тепло из-под самой своей сути, но… чёрт возьми, это приятно, а Жан — слабак.              — Жан?       Двери в ванную они всё ещё не закрывали, зато появилась другая привычка, доселе совсем им не знакомая, — стучать.       Не найдя Жана привычно на кухне или в гостиной, где он бывал в это время, Нат проверил обе спальни. Когда его и там не оказалось, то единственным местом, где он мог его найти, оставалась ванная. В той было подозрительно тихо, поэтому Нат не был уверен, стоило ли ему зайти и проверить или просто уйти. Жан же… человек сложный.       Он подождал у двери несколько долгих, как ему показалось, минут и всё-таки открыл дверь. В нос ударил запах табака, ванильного шампуня и сырости.       Моро развалился в ванной, откинув голову к бортику и упёршись затылком в стену, глядя на сигаретный дым, уходящий в потолок. Вздохнув, Нат скинул бомбер на стиральную машинку и, оставшись в футболке да штанах, присел на край ванны, глядя на Жана до тех пор, пока тот сам не обратил на него внимания.       — А? — моргнув, он ощутил чужое присутствие и, сонно мотнув головой, уставился на Натаниэля. — А… Привет?       — Привет, — Нат неторопливо стянул резинку с волос, позволив им рассыпаться по плечам. — Давно тут сидишь?       — Не знаю. А ты?       — Минут семь, наверное. — У него, в отличие от Жана, который страдал от своего отвратительного времяощущения, всё с этим было нормально. — Чем ты тут таким занимаешься?       Натаниэль потянулся к пепельнице, удобно расположившейся где-то на полу, и поднял, позволив Жану стряхнуть в неё пепел. Затянувшись, Моро продолжил скользить мутным взглядом по Натаниэлю, думать-рассуждать о чём-то таком, чего его «рыжая дура» никогда бы не поняла. Не от простоты своей души, а потому что Жан изъяснялся самым что ни на есть наихеровейшим образом. Постучав пальцами по кафельной стене, он опустил бычок в воду и его же, влажный, скинул в пепельницу.       — Пачка новая? — поинтересовался Натаниэль, приметив ту, валяющуюся на полочке под зеркалом.       — Ага.       — Ага. Ты… — он заглянул в пачку и вскинул брови. — Полпачки?       — Разве? — ему пришлось сесть, и Нат, честно говоря, залип на то, как вода стекала по его шее и груди. Красиво. — Бля… она новая была.       — Я заметил, — вздохнул Натаниэль, приметив количество бычков, валяющихся в пепельнице.       Приметил он не только то, сколько Жан выкурил, но и несколько ровных линий, тянущихся кровавыми полосами по его плечу. Ему не оставалось ничего, кроме как с каким-то сожалением посмотреть на эти следы, но они, как и запах табака, более не вызывали такой истерики как раньше. Они… договорились, можно сказать (не о табаке, к этому Нат просто смог привыкнуть). Потому что Веснински не был придурком и понимал, что внезапно хорошая жизнь не исправит натуру Жана, а это значит, что… нужно идти на компромиссы.       К тому же он и сам обнаружил, что ему боль нужна. Ему это было неизвестно до тех пор, пока он не ощутил абсолютно ебанутую нужду оказаться прижатым лицом к полу с чьей-нибудь тяжёлой ногой у рёбер. У него самого на бедре по внутренней стороне тянулось четыре шрама. Небольших, чуть глубже, чем стоило бы, но прижжённых. Он смог и справиться с этим, и остановиться, хоть всё ещё боялся огня до резко сбивающегося ритма дыхания и дрожи в руках, но он точно справлялся. Жан тоже пытался, но, так или иначе, он всегда любил это куда больше, чем Нат, так что у него было что-то типа форы. Если его накрывало, Веснински не истерил по этому поводу (ему пришлось научиться, потому что это стоило Жана), но только до тех пор, пока количество не превышало три. Это было идеей француза, который всё время, постоянно искал какой-то символизм в том, что делал. Ему нужно было найти смысл в собственных действиях, потому что бесполезность он не любил (как, впрочем, и себя), а три — число, принадлежащее Натаниэлю.       Вздохнув, он слез с края, но Жан вдруг схватил его за резинку штанов — единственное, до чего дотянулся, и потянул на себя.       — Останься.       Мог ли Натаниэль отказать Жану? Ох… Ох, как бы объяснить?.. Его натура не предполагала возможность отказа Моро в тот момент, когда он смотрел на него этими своими мутными, полными бессознательного желания держать Ната где-то рядом глазами. Он ведь тоже тепла хочет, чего-то такого простого, что никогда не сможет себе позволить. Отходить от образов Жан не любил, зато он очень красиво развивался на части. Это единственный способ, которым можно увидеть его. Медленно и терпеливо отдирать шпаклёвку, грубо намазанную на душу. Учитывая, что Нат был тем, кто шпаклевал… Ну, не имел он права отказать.       Он сел обратно.       Поглядел на Жана, на его приоткрытые губы, розовые, искусанные в кровавое мясо, на ресницы, что слиплись от влаги.       — Хочешь, чтобы я посидел с тобой?       У него, казалось, совсем не было сил ответить, поэтому понять согласие Нат смог только по короткому кивку и поджатым в лёгком смущении губам. Ему было известно, откуда это смущение, и он его понимал как никто.       Неторопливо стянув с себя одежду, Веснински проверил то, насколько тёплой была вода.       — Остыла. — И только сейчас он заметил, что губы у его Жана от холода синеватые. Вот же…       — Не важно, — прошептал Жан, поджав коленки к груди. Боже, как же он… Сколько бы времени ни прошло, Натаниэль не сможет прекратить глядеть на него словно на Божество, сошедшее с небес на Землю грешную того ради, чтобы озарить всё его существо тёплым светом своим.       Он был невероятен и любим до безумства, с которым Веснински порой едва справлялся, но он ведь мог ради него, верно же?       — Важно, 神, ты заболеешь. — Моро поморщился от воспоминания — мерзкого, неприятного, которое скребло изнутри, царапая мягкую плоть. — А ты не любишь болеть, да?       — Не люблю, — хмыкнул Жан и, упёршись локтями в бортик ванны, ткнулся в сгиб носом. — Я глупый, когда болею.       — Ты не глупый, — вытащив пробку из слива, Нат включил тёплую воду и позволил ей согреть уже их обоих.       Жан рассеянно глядел на него, на нежные изгибы тела, на то, как вода омывала его тело, и сглотнул. Кра-си-вый.       Нат, наверное, про него то же самое думает, но Жан это сейчас обрабатывать не собирался. Он позволил ему разобраться с водой, температурой, с чем угодно, а потом устроился поудобнее. Так и получилось, что Натаниэль где-то меж ног его, потому что тело у четвёрки какое-то слишком несуразное, слишком большое для этой ванны. Вот 天使 идеально вписывался. А он какой-то… не такой, что ли.       — Почему ты вообще тут сидишь?       — Не только же тебе со своими страхами справляться.       Что ж, справедливо. Только Нат это делал не совсем в одиночку, а Жан иной раз просто запрётся в ванной и потеряется на пару часов. То ли в попытках осознать собственные ощущения, то ли в мыслях, которые пробивались, больше не подавленные извечной усталостью от жизни.       — И о чём думал?       — Стихи сочинял.       — Стихи? — удивлённо моргнув, Веснински привалился к противоположному бортику ванны — тому, что припаян к стене или вмонтирован… а, не важно. Жан увлекался многим, но поэзия его не цепляла никогда.       Не любил он искать смысл в том, что было написано текстом не литым и неструктурированным.       — Стихи.       — И какие такие… — замялся, взгляд поймать пытаясь, да безуспешно, потому что Моро куда-то сквозь него смотрел, заглядывался, рассматривал. Как будто было что-то интересное в плитке за ним. — Стихи?       — Про мёртвых нас.       — А… как это?       — Ну, вот представь. — Жан голову в бок склонил, и, если уж честно, выглядел так, словно уснуть прямо сейчас готов. На его шрамы заглядываться не хотелось особо, но они сами всегда в глаза бросались. И те, что руки исчертили, и тот, что само нутро его рассёк словно надвое. Зрелище так-то жуткое. Любой нормальный ужаснулся бы, но кто из них нормален? Что-то такого бреда не припомнится. — Что были бы мы мертвы.       — Что я могу представить, будь я мёртв?       — Скажем, жизнь кого-то после.       — Но ты ведь фантазируешь о том, что умрём мы оба, да?       Его вопрос привёл Жана в заблуждение, причём такое глубокое, что он даже рта не закрыл — только смотрел на Натаниэля странно так, без отголоска, плоским тёмным взглядом. Это было нормальным для него, но из года в год пугало до дурости.       Вздохнув, Нат прижался щекой к его коленке, вода из-за движения тихо булькнула и заставила Жана вздрогнуть. Привалившись к груди, скользкой от воды, уткнувшись носом в этот шрам, Натаниэль прикрыл глаза и позволил себе расслабиться. Тело под ним последовало его примеру — медленно, постепенно.       — Мне нужно тебя перебинтовать.       Жан в ответ пробормотал что-то в макушку его, неслышно, неразборчиво.       — Жа-ан?       — Не хочу. — Удивительное явление, а? Жан до ебанутого боялся воды — виной всему Рико, — но сейчас сидел и говорил ему такие вещи.       Впрочем, почему — ясное дело.       — Жан, мы можем полежать вместе и в кровати. Потом. Нам не обязательно сидеть здесь для этого.       Иногда приходится вот так. Убеждать, уговаривать, вытаскивать откуда-то оттуда, где были только боль, страх да тьма. Ведь даже не Гнездо… Бывали в их жизнях моменты и пострашнее Гнезда, случившиеся настолько раньше, что в кожу они въелись плот-не-е.       Жан ему верить привык. Глупо, бессмысленно, необъяснимо, но, по крайней мере, честно. Честность им тоже была… неизвестна, что ли. Не та, которую обычно подразумевают люди. Для них честность — это не слова даже, а дозволение видеть себя. Не в какой-то особенный момент, нет, а банально — просто быть неидеальным образом себя же самих. Жизнь с Воронами заставила их срастись с этим, и теперь найти различия между образом и собственной личностью было тяжело, но они старались-пытались, попыток, блять, не бросали.       Постепенно к чему-то да приходили.       Просидев так ещё минут двадцать, потом Жан сдался-таки и, неловко ткнув Натаниэля в бок, пробормотал ему: «Вылезаем?..»       За что он, интересно, такой невинный и очаровательный?       Ну, не так важно. Нат сначала вытащился сам, потом и Жана за собой потянул, встать ему помог да не наступить на сигареты или пепельницу, что охренеть как сложно (но он справился!). Ему держать Моро нравилось, доверие его ощущать не только на словах, но прямо в самых своих руках. Это ему было так дорого, так важно, драгоценно, что он бы точно-точно всё отдал, лишь бы никогда это всё не прекращалось.       — Не думай больше о дуростях таких, ладно? — обтерев его полотенцем, чтоб не замёрз, и, прижимаясь после, уже под пледом, Нат негромко прогудел ему на ухо.       До одежды они так и не добрались, остались жаться друг к другу под этим глупым розовым пледом и греться. Просто греться. Охренеть.       — Каких?       — О мёртвых нас.       Кудри у Жана от воды тяжёлые, мокрые, но выглядели они всё такими же красивыми как и всегда. Хотелось зарыться в них, вдохнуть запах — и ведь всё ещё не понять, как и почему вообще такой запах не получалось перекрыть.       Моро молчал.       То ли уснул, то ли думал опять, но какой бы из вариантов это ни был — не так уж то и важно. Самое важное на свете — Жан в его руках, слушающий сердца биение, возвращающий себе рассудок здравый и непоколебимый ничем. Вот она — та благодать, свалившаяся на их головы пустые, за все те страдания, что были пережиты.