Crying How Bright

Я по-прежнему Джеймс Кирк, что бы ни изменилось. Всё в конце концов меняется. Но не ты, правда? Ты постоянная, вокруг которой вращается мой мир. Всё, что выглядело прочным и неизменным, оказалось сделано из зыбучего песка. Похоже, что прошлые месяцы, мое самоощущение и мое место в этом мире так же непостоянны. Из-за этих мыслей я чувствую себя старым. Бывают дни, когда я чувствую, как годы проносятся мимо, словно холодный ветер, бьющий по затылку, и страх вгрызается в пустое место в глубине моего живота, и я внезапно вспоминаю, что большая часть моей жизни уже позади, а не впереди. Возраст подходит небольшими твердыми шагами, скрываясь за обыденным и привычным, и вот очередные пять лет прошли как будто разом, а тени горизонта подобрались немного ближе. Может быть, я никогда по-настоящему не думал, что столкнусь с этим. Может быть, в этом и есть проблема. Я резко просыпаюсь — привычка слишком быстро прожитых лет — и еще до того, как полностью осознать себя, я осознаю тебя. Ты часть моей циркадной последовательности в мгновения до того, как я полностью прихожу в сознание: опасность — потенциальная опасность — Связь — моя вторая половина. Твое присутствие — теплая, приятная опора рядом со мной; даже сейчас, после стольких лет, мы всегда умудряемся найти друг друга во сне. Я не могу вспомнить ни одного утра, чтобы мы проснулись в одной кровати, а я не обнимал тебя или ты меня. Звук и ритм твоего дыхания в моих волосах говорят мне, что ты уже проснулся; твои руки, обнимающие меня слегка крепче — о том, что ты почувствовал, как проснулся я. Под одеялами я протягиваю руку и накрываю ей твою, лежащую на моей груди. Я говорю: — Доброе утро. — Доброе утро, — отвечаешь ты своим низким голосом глухим от сна. Мгновение мы лежим вместе, нам не нужно двигаться. Я чувствую твое мягкое внимание, теплое прикосновение беспокойства, пока ты невесомо двигаешься сквозь мои мысли. Я знаю, что ты наблюдал за моим сном и размышлял. Пока что мне нечего тебе сказать и мне жаль. Я знаю, ты волновался. Но что я могу сделать? Я потягиваюсь лежа на тебе. Эта роскошь заработана медленно, после многих лет отказа себе и «нет на это времени»; сейчас она отдает сладкой горечью. Когда мое тело прижимается к твоему, оно гудит воспоминаниями о наших занятиях любовью: оно помнит прикосновения, чувствительные области раздраженной плоти: твои руки все еще теряют контроль, когда удовольствие зашкаливает, и ты хватаешь меня слишком сильно, — даже после стольких лет практики — и остаточное удовольствие, щекочущее у меня в животе. Прошлой ночью я был беспокойным, бродил по комнатам, и мои хождения мешали тебе сосредоточиться, на что я, если быть честным, и рассчитывал. Мне не нравится чувствовать себя бесполезным, бесполезным я себя и чувствовал, с телом, которое постепенно становится ненужным, пока твое тело вступает в свои средние годы. Твоя голова была склонена над стопкой документов в кабинете, и я мог бы бродить в гостиной или по широкому балкону, огибающему внешнюю стену, или даже накинуть пальто и выйти на улицу, но я хотел быть рядом с тобой, потому что я могу слышать гул Связи между нами, когда ты поблизости. Так ощущаются покой и удовлетворение, и они были мне нужны. Я ходил по комнате, потому что чувствовал себя старым и ненужным, пока ты был таким же как всегда, — немного седой, чуть больше морщин — но все еще живой, все еще полезный. Я размышлял, изменится ли качество нашей любви вместе со мной, из-за того, что я перестал быть человеком, которого ты полюбил, а огонь, горевший в моих глазах только в необъятных просторах космоса, потух. Ты позволил мне ходить туда-сюда 17.4 минуты прежде чем отметил, насколько долго я это делаю; твоя голова склонена в круге света настольной лампы, в твоем голосе нотки тяжелого, терпеливого веселья. — Джим, — сказал ты. — Мне кажется, тебя что-то беспокоит. — Беспокоит? Нет, я просто снимаю излишек энергии. Но побитая и болящая часть меня бесшумно прошептала: «Пойдем в кровать… Пойдем в кровать вместе со мной». И ты услышал, всегда слышишь, всегда слышал, и ты знал, что мне нужно, как и почему. Я прислонился к косяку двери в кабинет, пока ты поднялся — плавно, как двигается жидкость — и в темноте прошел по комнате. Я дал тебе подойти ко мне, встать передо мной очень близко — так, что твое дыхание всколыхнуло тонкие волоски вокруг моего лица — и стоять долго, пока ты не опустил свои губы к моим. Мы больше не занимаемся любовью как молодые мужчины, но в этом и нет необходимости. Мы занимались любовью как молодые мужчины годами, теперь мы делаем это как две части одного тела: ласково, с большой нежностью. Мы подходим друг другу. Это не изменится. Твоя прохладная кожа двигается по моей, ты прижимаешь свои губы к моей макушке. Я чувствую твое отдаление еще до того, как ты начинаешь двигаться, и я хотел бы, чтобы ты остался, но сегодня есть дела, уже время вставать. Тяжелые одеяла — думаю, ты принес еще несколько ночью — поднимаются, и осенний воздух наполняет теплый кокон, накапливаясь в пустоте, образовавшейся на месте твоего тела. Я слышу твое неодобрительное шипение по поводу позднеоктябрьских температур в Сан-Франциско и улыбаюсь в подушку. На Вулкане будет теплее. Может быть, там мы сможем спать ночью без тяжелого веса тысячи одеял, укрывающих нас от Терранской погоды, и без систем контроля окружающей среды звездолета на границах изученного космоса. Будет приятно наконец нормально дышать в кровати, вот о чем я. Может быть, сначала мы куда-нибудь съездим — в Айову, на ферму к Питеру. Или в горы, в хижину моего дяди. Погода там начнет становиться зимней, ты будешь носить четыре слоя одежды, но твоя кожа все равно будет зеленоватой от холода. Я буду готовить яйца на кухне, что выходит окнами на долину, и принесу их тебе в постель, чтобы тебе не пришлось покидать гнездо одеял. Я буду кататься на лошадях, ты будешь смотреть, и твоя тревога будет звучать пронзительным визгом в моей голове, и я проигнорирую её так же, как ты проигнорируешь веселье, которое она вызывает у меня в ответ. Мы вспомним все дни, которые сделали нас теми, кто мы есть, и, объятые воспоминаниями, мы улетим с планеты, где я научился быть одним человеком, на другую планету, где я научусь быть человеком, который тихо сидит в пустом доме и вспоминает былые времена. Я стаскиваю покрывало и перекидываю ноги через матрас, прикасаюсь ступнями к полу. Ты идешь по комнате к двери в ванную, потягивая спину, разминая узлы напряжения между лопатками, образовавшиеся за ночь. Мое тело не так снисходительно как твое; оно скрипит, негодует, моя кожа сжимается, когда подошвы касаются пола. Холод пронзает ноги, и у меня перехватывает дыхание, я чувствую на себе твой лукавый взгляд. — Кто бы говорил, — с нежностью произношу я. На тебе три пары носков. Я иду за тобой в ванную. Она не большая, не показушная, как и все остальное в этой квартире. Нам было нужно что-то слегка удобнее флотской личной каюты, и даже эта маленькая роскошь ощущается как торжественная точка в конце длинного предложения. Я всю жизнь привыкал к жизни внутри металлической оболочки, плывущей в пустоте, поэтому сейчас, на земле, все это пространство кажется немного пошлым. Подогрев нагревает плитку под моими ногами как летнее солнце, ты снимаешь носки, когда я захожу: длинное, гибкое тело, согнутое пополам перед раковиной, угловатое и худое, пальцы снимают слои шерсти с ног. Я прохожу мимо тебя к душевой, устанавливаю температуру немного горячее приятной теплой и жду пока кабинка наполнится паром и затем выворачиваюсь из халата и шагаю под острые струи воды. Я поднимаю голову, чтобы они падали прямо мне на лицо и приятно покалывали, слышу как дверь душевой кабины открывается и чувствую, как тепло убывает с шипением вздымающегося пара. Весь в воде я поворачиваю голову и вижу, как ты шагаешь внутрь и позади меня, чувствую, как твои руки обхватывают мою талию, а твои губы — всегда немного холодные — прижимаются к коже перед моим ухом. Я поднимаю бровь в подражании, появившемся из-за долгой связи, и твои глаза улыбаются. Ты редко присоединяешься ко мне в душе, и я редко прошу об этом, потому что знаю, что ты не любишь быть мокрым, но мне нравится мыться вместе, и сегодня ты здесь, потому что знаешь, что мой разум в беспорядке и это простое проявление солидарности меня порадует. Иногда ты все еще способен меня удивить. Когда я одеваюсь, Связь довольно гудит. Мне нравится снова надевать эту одежду — тяжелую, громоздкую и неудобную — мои пальцы с трудом справляются с более мелкими застежками и пряжками, но когда я ношу ее, я чувствую себя собой сильнее, чем за последние несколько месяцев. Желание, чтобы ты пошел вместе со мной, вызывает небольшой укол меланхолии, когда я рассматриваю свое отражение и чувствую твое сомнение сквозь несколько комнат, твой вопрос ощущается легким толчком в задней части моего разума. Я трясу головой: даже спустя все это время время мне не удаётся передавать небольшие сообщения без мелдинга. Я знаю, что ты не вполне доволен, но вопрос снят, на его месте теперь нотка терпеливой весёлости, из-за которой уголки моих губ поднимаются в улыбке. Да, дорогой. Да. Нелогично. Я знаю. Я следую за насыщенным цикориевым запахом варящегося кофе на кухню, где ты сидишь за столом с чашкой острого, ароматного чая, который ты покупаешь каждый раз, когда мы стыкуемся на Вулкане. Стыковались. Стыковались, конечно: прошедшее время. Я должен привыкнуть. Конечно, скоро не будет нужды закупаться вулканскими деликатесами. Радужная стопка печатных брошюр о недвижимости осторожно сложена на столешнице, по-вулкански обсессивно и по-военному точно, и я поставлю свой последний кредит на то, что их уголки идеально параллельны стене. Я кладу руку на твое плечо, когда иду к кофеварке — наконец-то, наконец-то я могу пить стоящий кофе по утрам — и их яркие цвета привлекают мое внимание. Скоро нам нужно будет выбрать: ШиКар, рядом с твоими родителями, или Вулкана Регар, про который у тебя есть нежные детские воспоминания? Или что-то незнакомое нам обоим — Т’Паал, может быть, или один из небольших поселков рядом с Раалем? Мне нравится твоя мама; мне нравится ее простая радушность и нежность в ее глазах, когда она смотрит на тебя, и мне нравится, как она сразу решила, что мы с ней сообщники в человеческой эмоциональной девиации, черт бы побрал эти поднятые брови. Я не могу потеплеть к Сареку. Может быть, не ШиКар. Я никогда особо не думал о том, где проведу свои преклонные годы. Нет особой разницы спокойно угаснуть на планете-пустыне или смотреть на удлиняющиеся тени здесь, на Земле. Переезд имеет смысл по многим причинам. В основном потому, что ты нужен на Вулкане, а мне больше не нужно быть в Сан-Франциско, и я думаю мне будет легче в доме, где нет никаких воспоминаний, пока ты в отъезде на миссиях, про которые не можешь мне рассказать. Я горжусь, очень горжусь тем, чего ты планируешь достичь, но меня волнует, что я мог тебя замедлить. Если бы я упрямо не удерживал и не привязал нас обоих к Звездному флоту, к Земле так надолго, чего еще бы ты смог достичь за те годы, пока я гонялся за своим неуловимым величием? Я знаю, что если спрошу, ты улыбнешься своими глазами и скажешь: «Джим, сожалеть нелогично. Kaiidth». Ты можешь так говорить, потому что прошла только половина твоей жизни. Поговоришь со мной о сожалениях в другой раз, мистер. Забавно, как в тридцать год — это как неделя, когда тебе в два раза больше. Я боролся с тем, что люди хотели видеть во мне. Я не видел смысла в том, чтобы позволять людям делать из меня большее, чем я был на самом деле — как человек может быть легендой? Но тогда у меня всегда было еще время: еще один день, еще одна миссия, еще один шанс заглянуть внутрь себя и найти там то, что они думали они видят. Сегодня я просто очередной человек, скорбящий по тому, как велики могли быть его бесплодные труды. За последние месяцы я понял, что легенды сверкают ярче всего в прошлом и еще ярче, когда уходят из живой памяти. Думаю, я пытаюсь сказать, что среди всех мест, где я думал, что могу умереть, никогда не было кровати старика. Много лет назад, когда ты только вернулся ко мне с горы Гол, и я был ослеплен твоей смелостью и воплощением всех надежд, которые я лелеял долгими, тяжелыми одинокими годами, я помню, как спросил тебя, как будет ощущаться Связь, разорванная из-за смерти. Я имел в виду свою смерть, конечно, потому что никто не ожидал, что произойдет в Туманности Мутара, и ты сказал, что не знаешь, я тебе не поверил, но не стал давить. Нет, ты, мой логичный, точный уклонщик, сказал, что у тебя нет объективных данных, касающихся этого предмета, и, следовательно, ты не желаешь спекулировать. Тогда я понял, что ты избегаешь вопроса, потому что это то, с чем ты не хочешь сталкиваться, и я не мог тебя за это винить. Мне никогда не требовалось подключать воображение, чтобы представить себе сокрушительную, душераздирающую агонию потери тебя. Я знал, как это будет, еще до того, как это произошло, и я не ошибся, разве что ничто не могло подготовить меня к этому разрушительному, опустошительному грузу. И я знаю, что ты, в своей логичной голове, взвесил перспективу конечной радости и удовольствия и агонию неизбежной потери, и уравнение вышло в мою пользу. Так что да, я могу понять, когда уходят от ответа, но я не стал давить, потому даже тогда я знал, что причина по которой ты не ответил, заключалась в том, что нет слов, которыми можно описать, насколько плохо это будет, и что тебе больно думать об этом. В те пустые дни без тебя я познал потерю, одиночество и отчаяние, и мне казалось, что они могут прожечь дыру в моем животе, но разорванная Связь была лишь легкой пульсирующей болью под огромным океаном человеческого горя. Если тебе будет еще хуже, тогда я тоже не хочу знать. Ты ощущаешь темноту в воздухе и поворачиваешься на стуле, поднимая бровь. Я улыбаюсь, наливаю кофе и говорю: — Разве человеку нельзя быть немного мрачным в такой день? — Одна глава заканчивается, — говоришь ты. — И начинается другая. Это не конец всему, Джим. — Я знаю, — небрежно говорю я. Это бессмысленно, потому что я разделяю мысли и половину своей души с телепатом, но мне приносит удовольствие притворяться, что я могу оставаться непроницаемым. — Нам нужно сообщить риелторам до субботы, уедем ли мы отсюда до Нового года… Ты тоже понимаешь, когда я пытаюсь уклониться от ответа. Ты склоняешь голову, но твои глаза дают понять, что ты просто потакаешь мне. — Мне нравится Регар, — говорю я. — Если тебя не будет месяцами, мне бы хотелось иногда иметь рядом пару человеческих ушей, чтобы составили мне компанию. ШиКар более космополитный. Я знаю, что ты его не предложишь. Твои волосы мокрые после душа и слишком сильно прилипают к голове. Такие мелочи отдают где-то в животе и бьют по мне головокружительными эмоциями. Я прижимаю поцелуй к теплой влаге твоих волос, когда встаю положить кружку в ресайклер, и борюсь с желанием растормошить их — ты прощаешь мне многое, но терпеть не можешь, когда твои волосы в беспорядке, если ты уже оделся. Я чувствую укол твоего растущего беспокойства, пока хожу по кухне, и хочу успокоить тебя, но не знаю, как. Я знаю, ты думаешь, что мне не стоит идти, и я знаю, что ты скорее всего прав, но я все равно пойду и я не знаю, как тебе это объяснить. Понимаешь, ты закрыл дверь этой части нашей жизни и ты, со своей бесконечной логикой, не подвержен человеческим припадкам ностальгии; ты не чувствуешь необходимости оглянуться назад, чтобы убедиться. Что я могу тебе сказать, так это то, что передо мной простираются годы жизни, когда я буду человеком, которого я не очень знаю, и его кожа плохо сидит на моих костях. Если сегодня я не попрощаюсь с самим собой, я не уверен, что смогу стать тем, другим человеком. Я не знаю, как объяснить это так, чтобы ты понял. Так что я прижимаю еще один поцелуй — приготовительный, прощальный поцелуй — к твоим губам, которые на вкус как зубная паста, терпкие вулканские приправы, медь и этот неопределимый, безошибочно твой привкус, и я говорю: — Последний шанс? Уверен, что не передумаешь? — Ромуланская делегация прибудет в 1000 часов… — начинаешь ты, и я останавливаю тебя улыбкой и взмахом руки. — Знаю, знаю, — говорю я. — Я передам всем твою любовь. — Сомневаюсь, что собравшиеся должностные лица сочтут эти сантименты уместными, — говоришь ты. Ты лжец, Спок с Вулкана, чью фамилию я все еще не могу произнести, — к нескрываемому удовольствию твоей матери и мрачному презрению твоего отца — и я очень хорошо знаю, что ты в курсе, что я шучу. Поэтому я рискну навлечь на себя твой гнев и растормошу тебе волосы, я знаю, сегодня ты мне позволишь, потому что ты переживаешь, что человек, который к тебе вернется, не будет тем же человеком, которого ты отпустил. Он по-прежнему будет Джеймсом Кирком, что бы ни изменилось. Всё в конце концов меняется. Но не ты. И не я. Я останавливаюсь в дверном проеме, чтобы посмотреть на тебя. Раньше, когда наша совместная история была еще очень молода, такое пристальное наблюдение смутило бы или озадачило тебя, но годы смягчили углы, высеченные в калейдоскопе твоей души, и ты смотришь в ответ с теплотой во взгляде. Сегодня я попрощаюсь со своим кораблем. Я передам ее в руки человеку, которого не знаю; доверю ему сберечь ее, прожить жизнь, от которой я избавляюсь как от старого пыльного пальто, которое больше не по размеру; создать свою легенду внутри ее сверкающей кожи. Для меня есть другая жизнь. Я по-прежнему Джеймс Кирк. – Taluhk nash-veh k’du, — говорю я на прощание. Твое лицо изгибается в замаскированной улыбке, когда я опять коверкаю гортанную смычку. — И я тебя, — говоришь ты.