Soukoku. Sugar daddy

Прошло два часа с момента как Чуя покинул квартиру. Он вернулся. Все с тем же усталым видом. Красивый, стройный…нет. Он просто до ужаса худой. Круги под глазами, будто его кто-то избил. Нависшее века от усталости, впалые щеки и сухие до нельзя потасканные губы…что аж крошится и сыпется. И это все великолепие от депрессии и апатии деликатно замаскировано под толстым слоем косметики. Так филигранно то что даже и не заметно. Со стороны кто увидел бы чую сказал бы. «Очередная эскортнтца» красная помада, большие глаза подкрашенные черной подводкой и на дорогом авто. Да, да все мысли именно так. Ну тут и не поспоришь. Худой до нельзя в коротком облегающем платье что ели зарывают его задницу и ключевое дорогие тонкие шпильки…те самые Лабутены с красной подошвой в тон помады. От одного такого вида уже кому-то хочется кончить а что будет когда он будет раздвигать ноги. Да Дазай очень больно этим и гордился. Но в данный момент до красоты или вообще внешнего вида Чуи ему не было дела. Он сидел в пустой квартире и пил. Опять…даже если обещал что не будет. Слова Чуи, о том что он узнал об измене задело его сильно. Это не то чтобы задело. Оно просто привело в тупик, в шок. Он сидел и пил свой дорогой виски который Чуя припрятал в своем гардеробе с одеждой. В надежде того что Дазай не будет рыться в его вещах ради алкашки. Проходить немного времени, и Чуя наконец-то возвращается. Он возвращается но что-то не так. Лицо опухшие глаза не ровно обведены. Кажется он плакал…плакал долго в машине. Все что угодно лишь бы Дазай не видел. Он ничего не говорить и просто молча идет в комнату и запирает дверь. Он ничего не сказал…совершенно ничего. Не ругался насчет виски. Не читал натацию. Не придирался то что Дазай копался в его шкафу. Да что уж там говорить. Этот старый плейбой крутил роман на стороне полностью оставив Чую своему воображению и самым темным мыслям. Он ведь изменил. Но даже так он не получил какой либо реакции. У Чуи просто даже сил нету что либо чувствовать. Чуя сидит на полу у двери. Прислонился спиной к холодной поверхности. Платье задралось, оголяя бёдра. Туфли слетели где-то по дороге — он не помнит, когда и как. Одна шпилька осталась в прихожей, вторая — под кроватью. Чуя вытирает лицо — и размазывает тушь. Теперь она точно не ровная. Чуя сидит так. 10 минут…20 минут…пол часа, час. И наконец-то через силу заставляет себя встать. Встать и делать что-то. Он берет сумку, чемоданы все что угодно и складывает все. Небережно, грубо. Засовывает все лишь бы поместилось. Он зол очень зол, но ничего не может. Совсем ничего. Только тереть это долбанное кольцо снова и снова пока оно не протрет до самой кости. Но пальцу медленно идет капелька крови. Капая по длине пальца скапливаясь в ногте и падая на пол. Оставляя кровавые следи он почти собрал все. Украшение, одежду, косметику. Чую почти готов уехать от Дазая но замирает смотря в зеркало. Смотрев на свое отражение секунду, две он начинает переодеваться. Нет он буквально срывает с себя эту злосчастное платье. То которое Дазай любить. То которое Дазай трогает и снимает с Чуи. Он быстро переодевается во что-то более закрытое. Во что-то более комфортное и не облегающее. Он надевает брючный костюм с широкими штанинами и пиджаком сверху. Да талия подчеркнута и есть открытое декольте. Но даже так это лучше чем выглядеть как чья-то шлюха. Он надевает очки и шляпу и выходить из комнаты. За спиной три огромных чемодана и две дорожных сумок. Дазай сидит на полу у стены. Всё там же, где был час назад. Бутылка валяется на боку — пустая или почти пустая. Он смотрит на Чую — снизу вверх. Глаза красные, лицо осунувшееся. Чуя не смотрит на него. Проходит мимо, таща чемоданы. Шпилька хрустит под ногой — та самая, вторая, которую он не заметил. Дазай смотрит на его руки. На кольцо — оно всё ещё на пальце. На кровь, которая капает на пол, смешиваясь с разлитым виски. — Чуя, — голос хриплый, чужой. — Чуя, подожди. Чуя останавливается. Не оборачивается.— Зачем? — его голос пустой.— Чтобы ты снова соврал? Чтобы ты сказал, что это ничего не значит? Чтобы ты пообещал, что больше не будешь? Дазай молчит. Поднимается — шатается, но встаёт. Делает шаг к Чуе. Протягивает руку — к его плечу.Чуя отшагивает. Резко, будто обжёгся. — Не трогай меня, — говорит он. Тихо. Спокойно. Страшно. — Ты больше никогда меня не тронешь. Не имеешь права. — Чуя... — Я ухожу, Осаму. Не ищи меня. Не звони. Не приезжай. Если ты когда-нибудь меня любил — просто отпусти. Он берёт чемоданы. Дверь открывается — громко, натужно. Чуя выходит в подъезд. Не оборачиваясь. Дазай стоит в прихожей. Смотрит на закрытую дверь. На кровавый след на полу — туда, где стоял Чуя. На разбитую шпильку. Он медленно опускается на колени. Прямо в лужу виски и крови. Чуя сидит за рулём. Дрожит — от холода, от голода, от того, что сделал. Чемоданы на заднем сиденье громоздятся до потолка. Он сжимает руль. Кровь с пальца пачкает кожу. «Я сделал это. Я ушёл. Я правда ушёл». Внутри — пустота. Но не та, от которой хочется умереть. Другая. Та, которая бывает, когда заживает старая рана. Больно, но уже не смертельно. Чуя заводит машину. Выезжает на дорогу. Он не знает, куда едет. Не знает, что будет завтра. Не знает, сможет ли не вернуться. Но он знает одно: сегодня он больше не вернётся. Сегодня он свободен. Чуя едет в свою квартиру. Откуда у него квартира? Так Дазай подарил ему квартиру еще давно. Дазай не живет со своими любовницами а лишь дает жилье чтобы приходить туда. А особо любимым покупает квартиры. Но Чуя был больше чем просто «Шлюшка» Дазаю настолько понравился Чуя то что тот и квартиру купил и в пентхаус перенес. Чтобы жить вместе с Чуей. Сейчас Чуя весь заплаканный едет в ту квартиру. Тяжело дыша. Руки вцепились в руль жесткой хваткой. Ногти пронзили нежную кожу руля. Маникюр у Чуи неровный бугристый алый. Квартира встречает его тишиной. Холодной. Пустой. Нежилой. Здесь никто не живёт. Чуя заезжал пару раз — забрать вещи, переночевать, когда ссорился с Дазаем. Но по-настоящему это место никогда не было домом. Просто комната ожидания. Место, где Чуя ждал, пока Дазай соизволит его забрать. Он заходит внутрь. Тяжело дышит. В ладони ключи. Он пытается повесить ключи на крючок. Не может. Пальцы не слушаются. Ключи падают на пол. Звенят. Чуя смотрит на них секунду — и взрывается. — Да что ж ты... сука... не слушается! — голос срывается на крик. Он бросает чемоданы у двери. Не разбирает. Проходит в гостиную — спотыкается о собственные ноги, хватается за стену. — Всё. Всё, блять. Смотрит на идеально чистую квартиру. На диван, который не помнит его тепла. На стол, за которым он никогда не завтракал. На окна, из которых открывается вид на чужую жизнь. И его прорывает. Он хватает подушку с дивана — швыряет в стену. За ней — вазу. Хрустальную, дорогую, подарок Дазая. Она разлетается осколками по паркету. — Ненавижу! Книги с полки летят на пол. Бокалы из бара — вдребезги. Чуя не разбирает, что бьёт. Он просто хочет разрушить что-то. Всё. Включая себя. Он хватается за волосы. Тянет. Рвёт. Кричит — глухо, надрывно, не человеческим голосом.— За что?! За что, блять?! Почему я? Почему я опять? Он падает на колени в осколки. Не чувствует боли. Смотрит перед собой — и видит нож. Кухонный. Тяжёлый. С деревянной ручкой. Он остался на столе после того раза — Чуя приезжал готовить ужин для Дазая, а тот не пришёл. Нож смотрит на него. Ждёт. Чуя тянется к нему. Обычно в этот момент в голове включается стоп-кран. «Не надо. Остановись. Всё будет хорошо» — но сейчас в голове пусто. Только белый шум. И голос, который шепчет: «А какая разница?» Он берёт нож. Проводит пальцем по лезвию. Острый. Дазай любит острые ножи. Говорит, что настоящий мужчина должен уметь готовить с хорошим инструментом. Чуя закатывает рукав. Не на запястье — он не хочет умирать. Он хочет чувствовать. Хочет, чтобы внутри перестало быть пусто. Хоть на секунду. Первый порез — на предплечье. Неглубоко. Больно. Из раны течёт кровь — тёплая, живая. — Ах... — вырывается у него не то стон, не то всхлип. Второй — рядом. Глубже. Кровь капает на пол, смешиваясь с осколками вазы. Третий. Четвёртый. Чуя закрывает глаза. Позволяет боли затопить всё — отчаяние, ненависть, пустоту. На несколько секунд ему становится легче. Потому что боль физическая перебивает боль душевную. Он сидит на полу, среди разбитой посуды и собственной крови. Нож валяется рядом. Рука вся красная. Чуя смотрит на неё. Смотрит долго и пристально. «Что я делаю? Что я, блять, делаю?» Он отбрасывает нож — тот с грохотом отлетает к стене. Чуя закрывает лицо руками. Не плачет — слёз больше нет. Но его трясёт. Мелко, противно, не переставая. «Я не хочу умирать. Я просто... я не хочу так жить. Есть разница?» Он сидит так — не знает, сколько. Минуту. Час. Время потеряно. Потом находит в себе силы встать. Идёт в ванную, шатаясь, держась за стены. Включает воду. Садится на край ванны, опускает руку под струю. Вода розовеет, потом краснеет, потом снова становится прозрачной. Чуя смотрит на порезы. Они неглубокие. Неопасные. Шрамы останутся — новые полоски на старых. Он достаёт аптечку. Обрабатывает раны. Перевязывает бинтами — криво, кое-как. Потому что делать это одной рукой неудобно. Потому что ему всё равно. В зеркале — отражение. Чуя не узнаёт себя.Растрёпанные волосы. Размазанная тушь. Кровавые разводы на одежде. Пустые глаза.Он смотрит в свои глаза. — Ты жив, — говорит он себе вслух. — И это — всё, на что он способен сейчас. Чуя выключает воду. Выходит из ванной. Не глядя на бардак в гостиной, идёт в спальню. Падает на кровать — не разуваясь, не раздеваясь. Сворачивается калачиком. Обнимает себя за плечи.И лежит так. В темноте совсем один. Проходи время. Неизвестно сколько для Чуи. Он не есть, он ничего не делает. Он только лежать и спить. Все для него становится тяжелее. Иногда он трогает бинты на руке. Под ними — свежие шрамы. Они болят, но Чуя не чувствует боли. Он вообще ничего не чувствует. На третий день он встаёт, чтобы дойти до туалета. Ноги подкашиваются — слишком слабые. Он падает на пол, лежит несколько минут, потом ползком добирается до ванной. Смотрит в зеркало — и не узнаёт себя. Худой. Страшный. Пустой. Возвращается в кровать. Не ест. День 4–7. Чуя перестаёт следить за временем. День смешивается с ночью. Он не знает, сколько прошло — три дня или три недели. Заказывает еду (автоматически, по привычке), но не открывает дверь. Курьер оставляет пакеты под дверью. Чуя не выходит за ними. Он много спит. Когда не спит — смотрит в потолок. Иногда трогает кольцо. Оно давно не болит — палец зажил, остался только розовый шрам. День 8–10. Чуя слышит телефон. Долго не отвечает. Но потом — поднимает трубку. Это не Дазай. Это какой-то знакомый, который спрашивает, жив ли он. Чуя отвечает односложно: «Да». «Нет». «Не знаю». Звонок заканчивается. Чуя смотрит на экран. Видит пропущенные от Дазая. Много. Десятки. Он не перезванивает. День 11–14. Чуя решает принять душ. Встаёт — и не может удержать равновесие. Ноги подкашиваются. Он падает, ударяется головой о край кровати. Сознание плывёт. Он лежит на полу, не может встать. Ползком добирается до ванной, садится на кафель, прислоняется к стене. Он сидит так несколько часов. Не плачет. Не зовёт на помощь. Просто — сидит. В какой-то момент он отключается. Соседи вызывают скорую — через управляющую компанию, потому что из квартиры давно не выходили, а под дверью скопились пакеты с едой. Чуя находят на полу в ванной. Бледный, холодный, пульс слабый. Врачи говорят: «истощение, обезвоживание, анемия». Увозят в больницу. Диагноз. Мышечная атрофия. Из-за стресса и голодовки. Расстройство пищевого поведение. Наблюдаются само повреждение и проблемы с желудком. Чую поместили в палату ему нужна тщательная реабилитация под надзором врача и кого-нибудь. Родственников, друзей, сиделки хоть кто-то. В телефоне Чуи единственный экстренный номер это Дазая. Две недели ранее до этого инцидента. Дазай стоит в пустой квартире. Чуя только что захлопнул дверь и ушел. Он в недоумении что делать в такой ситуации. Обычно его никто не бросал. Никогда не бросал. Все его любовницы никогда не были простив других женщин пока Дазай платит им. Даже напротив некоторые даже предлагали групповой секс для Дазая лишь бы удовлетворить его и вытащить больше денег. А тут такое. Самые обожаемый любовник взял да и бросил Дазая одного. Просто ушел захлопнув дверь. А ведь еще полтора года назад Чуя бы побоялся что либо лишнее сказать. А сейчас…. Дазай в недоумении садится на диван. Ладони на лбу, он думает что сейчас делать. Рвануть за Чуей просить прощение на коленях, прислать все цветы страны да хоть молится на него как на мессию. Но нет как бы Дазай не чувствовал вину за этот поступок и как бы он хотел чтобы Чуя вернулся но его эго слишком сильное чтобы позволить ползти на коленях к Чуе и просить прощение. «Он же ведь любовник. Просто шлюшка для развлекаловки и все. Он не жена почему я должен так делать.» думал он при себе в аргумент чувства вины. Время спустя он тоже собрал чемодан, не торопясь медленно осторожно, все аккуратно складывал все самое важное. Ему больше нечего делать тут…пока что. Так что Дазай спускается на парковку. Садится в машину и едет к Рине. Жить с ней. Рина встречает его с распростёртыми объятиями — но быстро становится ясно: она рада не ему, а его деньгам. Квартира у Рины — небольшая, уютная, но не по-домашнему. Чисто, но без души. Холодильник пустой, кроме вина и сыра. — Осаму, дорогой, — Рина чмокает его в щёку, сразу переходя к делу. — Ты привёз мне подарок? Дазай молча протягивает коробку с украшениями. Небольшими. Не теми, что дарил Чуе. Рина открывает, улыбается — но в глазах разочарование. — Мило, — говорит она. — Но я надеялась на что-то большее. Дазай не отвечает. Проходит в гостиную, садится на диван. Чужой. Холодный. Проходить дни Рина не убирается. Не готовит. Она вообще не делает ничего по дому. — Я не горничная, Осаму, — заявляет она, когда Дазай просит её хотя бы заказать уборку. — Нанимай клининг. Ты же богатый. Дазай вздыхает. Заказывает уборку. Сам. На третий день он пытается приготовить ужин. Получается плохо — слишком солёно, пережарено. Рина кривится, отодвигает тарелку. — Это невозможно есть. Твоя прошлая шлюшка лучше готовила. Дазай замирает.— Не называй его так. — Кого? Чую? — Рина смеётся. — О, я знаю, кто он. Ты слишком много о нём говоришь. Даже во сне его имя бормочешь. Он что, такой особенный? — Он был особенным, — тихо говорит Дазай. — Был? А сейчас? Ты же у меня. Значит, не такой уж и особенный. Рина встаёт, уходит в спальню, хлопнув дверью. Дазай остаётся один за столом. Смотрит на нетронутую еду. Вспоминает, как Чуя готовил. Как подавал на стол — с зажжёнными свечами, с салфетками, с японским фарфором. Он не просто готовыл а подавал создавая эстетику, с улыбкой. Как не ждал благодарности — просто делал. Потому что хотел, чтобы Дазаю было хорошо. Дазай убирает со стола сам. Моет посуду. Находит в шкафу коробку с вещами — он привёз немного, но среди них есть свитер, который Чуя забыл в пентхаусе. Дазай берёт свитер. Подносит к лицу. Пахнет кондиционером и… Чуей. Тот самый запах — лёгкий, сладковатый, неуловимый. Он сидит так несколько минут, уткнувшись в воротник. Не плачет — он разучился. Но внутри что-то ноет. Проходить шестой день. А требования Рины все никак не кончаются. — Осаму, ты обещал мне машину, — говорит Рина за завтраком. — Я обещал тебе квартиру. — И машину. Ты Чуе подарил «Ягуар». А мне что? Велосипед? — Ты не умеешь водить. — Научусь! Купи мне такую же. Или лучше — красный «Феррари». Дазай молча пьёт кофе. Вспоминает, как Чуя отказывался от машины. «Забери, я не просил». Как злился, когда Дазай дарил подарки. Как говорил: «Ты не можешь купить моё прощение». Рина могла бы только мечтать о таком. Она требует. И требует больше. — И ещё: твоя прошлая любовница ходила в каких брендах? Я хочу «Gucci», «Prada», «Chanel». И кольцо с бриллиантом. Не меньше трёх карат. — Чуя не просил брендов, — тихо говорит Дазай. — Ну так он был дураком. Но даже так ты постоянно баловал его дорогой одеждой. Ничего и мне купишь. Дазай откладывает ложку. Есть не хочется. Он встает и уходит на работу. Настроение пропало от такой наглости. День десятый. Дазай возвращается поздно — был на встрече. Рина сидит на диване, смотрит телевизор. Перед ней — коробка из-под пиццы. Пустые бутылки из-под шампанского. — Ты не убрала, — замечает Дазай. — Я ждала тебя. Думала, мы вместе наведём порядок. — Я устал. Иди в спальню, я здесь посижу. Рина встаёт, подходит к нему, кладёт руки на плечи.— Осаму, ты какой-то не такой. Скучный. Раньше ты был веселее. Давай закажем кокаин, повеселимся. — Я не употребляю, — жёстко говорит Дазай. — А Чуя? Он употреблял? — Нет. — Скучный, — Рина отходит, берёт бокал. — Не понимаю, что ты в нём нашёл. Да, красивый. Но таких много. — Таких, как он — нет, — голос Дазая срывается. — Он заботился. Он поправлял мой воротник. Он запрещал мне курить. Он готовил по рецепту моей матери, которую я никогда не знал. Он… он был настоящим. А ты — просто декорация. Рина замирает. Потом усмехается. — Если он такой прекрасный — почему ты здесь? Почему не с ним? Ах да — ты сам его прогнал. Ты изменил ему со мной. И я не была единственной, верно? Сколько их было? Дазай молчит. — Беги к нему, — Рина машет рукой. — Беги, пока не поздно. Но не удивляйся, если он тебя не примет. Ты слишком долго играл в бога. Она уходит в спальню. Через минуту оттуда доносится женский смех — она звонит подруге. Дазай остаётся в гостиной один. Смотрит на бардак. На коробку от пиццы. На пустые бутылки. Он идёт в спальню, достаёт из чемодана свитер Чуи. Садится на край кровати, прижимает к лицу. «Чуя… что я наделал?» На четырнадцатый день. Вечер. Рина красится перед зеркалом — собирается в клуб. — Осаму, ты со мной? — Нет, — Дазай сидит в гостиной, смотрит в стену. Рина пожимает плечами. Уходит, хлопнув дверью. тот же вечер звонит телефон. Номер Чуи. Дазай хватает трубку. — Чуя? Чуя, ты? На том конце — незнакомый голос. — Я звоню из больницы. Вас указали как экстренный контакт. Пациент Накахара Чуя. Состояние средней тяжести. Мышечная атрофия, истощение, обезвоживание. Вы можете приехать? Дазай не помнит, как ответил. Не помнит, как собрался. Он вылетает из квартиры Рины, оставив дверь открытой. В больницу он врывается через полчаса. Находит палату. Чуя лежит на койке — бледный, худой, с капельницей в руке. Живой. Но почти неживой. В Дазай садится на стул. Берёт его ладонь. — Я здесь, — говорит он. — Я больше никуда не уйду. Чуя не просыпается. Но его пальцы слабо сжимают руку Дазая. Может, рефлекс. Может, нет. Дазай не отпускает. Крепко держит и будто молится. —Чуечка милый пожалуйста. Пожалуйста не смей умирать. Что же я буду делать без тебя. Чуя не бросай меня. Не так. Спустя какое-то время Чуя наконец открывает глаза. Глаза опухшие. Веки тяжёлые, едва поднимаются. Он смотрит в потолок, не понимая, где находится. Белая палата. Капельница. Запах лекарств. И чья-то рука — тёплая, живая, сжимает его пальцы. Чуя поворачивает голову — медленно, с усилием. Видит Дазая. Дазай сидит на коленях у кровати. Лицо опухшее, глаза красные, волосы взлохмачены — он не спал, не ел, не брился несколько дней. Увидев, что Чуя смотрит на него, замирает. А потом срывается. — Чуечка! — голос срывается на хрип. — Чуечка, милый, ты проснулся. Наконец-то. Как же я ждал. Слава богу. Он хватает запястье Чуи, там, где бинты, и целует — жадно, часто, будто боится, что Чуя исчезнет, растворится, если он перестанет касаться. — Чуя, прости меня. Прости старого дурака. Прошу. Я больше так не буду. Обещаю. Никогда. Ни одной измены. Ни одной ночи без тебя. Я всё исправлю. Только не уходи. Не оставляй меня. Дазай целует его пальцы, ладонь, запястье — снова и снова, прижимается лицом, бормочет что-то неразборчивое. Чуя смотрит на него. Пусто. Устало. Без надежды.— Уйди, — говорит он. Голос слабый, хриплый, почти шёпот. — Просто уйди. Дазай замирает.— Чуя... — Я сказал — уйди. Не могу тебя сейчас видеть. Дазай не двигается. Смотрит — растерянно, больно, не понимая. — Пожалуйста, — Чуя закрывает глаза. — Хотя бы сейчас. Дай мне побыть одному. Дазай медленно встаёт. Отходит к двери. Оборачивается.— Я вернусь, — говорит он. — Я буду приходить каждый день. Даже если ты не захочешь меня видеть. Чуя не отвечает. Отворачивается к стене. Дазай выходит. Прижимается лбом к холодной двери коридора. Закрывает глаза. Он не плачет. Но внутри всё разрывается. Несколько дней спустя. Врачи собирают консилиум.Диагноз: · Мышечная атрофия (голодание, стресс, длительная иммобилизация) · Расстройство пищевого поведения (РПП) — анорексический тип · Анемия тяжёлой степени · Обезвоживание · Селфхарм (свежие и старые порезы на предплечьях, бёдрах) · Нарушение сердечного ритма (из-за электролитного дисбаланса) · Проблемы с желудком (гастрит, эрозии) Прогноз: · Временная инвалидность — от 3 до 6 месяцев. · Мышцы ног атрофированы, ходить Чуя не сможет. Потребуется коляска, потом ходунки, потом долгая реабилитация. · Набор веса — постепенно, под контролем диетолога. · Психологическая реабилитация — обязательно. Без неё высок риск рецидива. Дазай приходит каждый день. Он кормит Чую с ложки — каши, бульоны, детское питание. Чуя сначала отворачивается, не открывает рот. Дазай ждёт. Смотрит. Не давит. Просто сидит с ложкой в руке, пока Чуя не сдаётся. — Ещё один глоток, — просит Дазай. — Пожалуйста. Ради меня. — Не надо ради тебя, — огрызается Чуя. — Я ем, потому что не хочу умереть. — Хорошо, — Дазай кивает. — Ешь, чтобы не умереть. Это уже что-то. Чуя берёт ложку сам — трясущимися руками. Дазай не мешает. Смотрит, как он ест, и чувствует, что внутри что-то оттаивает. Часто Дазай возит Чую по больничному парку. Чуя сидит в коляске, укутанный в плед, злой, недовольный. — Я не инвалид, — цедит он. — Временно, — спокойно отвечает Дазай. — Врачи говорят, через пару месяцев встанешь. — А если нет? — Встанешь. Я не позволю тебе не встать. Дазай катит коляску по аллее. В парке тихо, пахнет листвой. Чуя смотрит на небо. На облака. На птиц. — Ты не должен этого делать, — говорит он тихо. — Должен. Я должен тебе всё. — Ничего ты мне не должен. — Должен. За всё. За каждый порез на твоих руках. За каждый день, когда ты не ел. За каждую слезу, которую ты проглотил, когда я не приходил ночевать. Чуя молчит. Не смотрит на Дазая. Дазай останавливает коляску у скамейки, садится рядом. Не касается. Просто смотрит в ту же сторону, что и Чуя. — Я знаю, что ты не простишь меня, — говорит он. — Не сейчас. Может, никогда. Но я буду рядом. Пока ты не встанешь. Пока не начнёшь есть. Пока не перестанешь смотреть на ножи. А потом… потом ты решишь, что делать с таким ничтожеством, как я. — Ты не ничтожество, — тихо говорит Чуя. — Ты просто мудак. Дазай усмехается — горько, но впервые за много дней.— Да. Наверное, это самое мягкое, что можно обо мне. Проходить еще пару дней. Дазаю позвонили — срочное дело, контракт, который нельзя перенести. Дазай долго сомневается, не хочет уходить. Чуя выгоняет его сам.— Езжай. Я не умру за два часа. Иди работай, старый плейбой. — Я больше не плейбой. — А мне всё равно. Езжай. Тебе еще за больничные счета платить. Дазай уходит. Чуя остаётся один. Сидит в коляске у окна, смотрит на город. И в этот момент дверь открывается. В палату заходит высокий мужчина в белом халате. Холодное лицо, острый взгляд. В руках — карта. Фёдор Достоевский, торакальный хирург. Он смотрит на Чую. На коляску. На бинты. На лицо — опухшее, бледное, с тёмными кругами под глазами. — Извините, — говорит он ровно. — Ошибся этажом.—Он разворачивается, чтобы уйти, но замечает на тумбочке нетронутый поднос с едой. — Вы не едите, — констатирует он. — Не ваше дело, — огрызается Чуя. Фёдор смотрит на его руки. На бинты. На кольцо — его Чуя так и не снял. — Мое. Пока вы в этой больнице — моё. Я здесь главный по хирургии. Если пациент не ест, это моя головная боль. — Я не ваш пациент. — Вы в моём отделении. Ошиблись этажом? — Фёдор кривит губы. — Я тоже ошибся. Но теперь я здесь. И мне стало интересно.—Он садится на стул у окна — не спрашивая разрешения. Смотрит на Чую — холодно, изучающе. — Расскажите, почему вы не едите. — Не хочу. — Не хотите или не можете? — Какая разница? — Разница есть. Если не можете — лечим пищевод. Если не хотите — лечим голову. Я хирург, головы не лечу. Но могу подсказать, к кому обратиться. Чуя злится. Эта злость — тёплая, живая, давно забытая. — Убирайтесь вон. — Уйду. Но сначала вы ответите на один вопрос. — Какой? — Вы хотите умереть? Или просто устали так жить? Чуя сжимает подлокотники коляски. — Я не хочу умирать. — Тогда начните есть. Хотя бы через силу. Хотя бы по две ложки в час. Организм восстановится — легче будет думать. А когда начнёте думать — может быть, поймёте, как жить дальше. Фёдор встаёт. Кладёт на тумбочку свою визитку.— Если понадобится помощь — не связанная с едой — звоните. Я не психолог, но могу выслушать. Молча. Без советов.—Он уходит. Чуя смотрит на визитку. Долго. Потом берёт её и прячет в карман халата.