Замерзшая надежда

10 лет назад. Небезопасный сектор, руины старого города.       Воздух пах гнилью, гарью и сырой пылью. Где-то позади, в лабиринте обрушенных бетонных перекрытий и покореженной арматуры, гулко звучали выстрелы. Крики людей позади, злые, отрывистые команды эхом разносились между остовов безжизненных многоэтажек.       — Догоняйте их! Девчонка нужна живой! Не стрелять, идиоты!       Шестилетняя Мира бежала изо всех сил, вцепившись в теплую ладонь матери. Её маленькие ножки еле касались земли. Мать дышала тяжело, со свистом, но не замедлялась, грубо дергая девочку за руку, заставляя перепрыгивать через обломки.       Они свернули за угол, в узкий проулок, зажатый между покосившейся стеной и горой мусора. Мать прижалась спиной к холодному бетону, пытаясь перевести дух, и на мгновение прикрыла глаза. В груди кололо от бега, ноги в стоптанных ботинках горели.       — Мама… — голос Миры сорвался на всхлип, когда очередной крик разорвал тишину совсем близко. — Нам нужно уйти отсюда. Пожалуйста!       — Сейчас… Мира, сейчас… — прошептала она, судорожно глотая воздух.       Мира замолчала. Внутри, где-то в животе, скрутило холодом от приближения странного, опасного чувства. Нечто чудовищное, концентрированная аура злобы, от которой леденели кончики пальцев.       Спустя один удар сердца раздался тошнотворный, утробный рык.       Мира подняла глаза. Порождение разлома вылетело из тени раньше, чем кто-то успел вскрикнуть. Острые когти вспороли воздух и с влажным хрустом вошли в грудь женщины. Кровь, горячая и чужая, брызнула Мире на лицо.       Мать даже не закричала. Только выдохнула сипло, повисая на когтях твари. Её глаза, как у дочери — серые, остановились на лице Миры.       — Беги…       Чудовище, утробно заклокотав, выдернуло когти и повернуло голову к застывшей девочке. Её пасть, полная острых, игольчатых зубов, приоткрылась.       Мира не закричала. Ужас, только что сковывавший, сменился на ледяное, обжигающее спокойствие. Она выбросила вперед маленькие ладошки, интуитивно. Воздух вокруг её пальцев задрожал, пошел морозной дымкой, и порождение, уже изготовившееся для повторной атаки, с треском покрылось толстой коркой льда. Застыло, превратившись в жуткую статую.       В проулке стало неестественно тихо.       Мира стояла глядя на мать, и не могла пошевелиться. Слезы застывали на её щеках крошечными льдинками, не успевая скатиться вниз. С двух сторон проулка уже слышался тяжелый топот армейских ботинок.       Пятеро вооруженных людей в потертой форме блокпоста перекрыли оба выхода. Увидев ледяную статую, они на мгновение замерли, переводя дыхание. Кто-то присвистнул.       — Охренеть… — молодой боец с нашивкой капрала осторожно постучал костяшками пальцев по ледяной глыбе, в которую превратилось порождение. — Она его намертво вморозила. И где её только мамаша прятала?       Из-за спин вышел командир, мужчина с уставшим, но спокойным лицом и сединой на висках. Он старался не делать резких движений, понимая, что перед ним не просто испуганный ребенок, а нестабильная бомба. Девочка не реагировала, глядя в одну точку.       — Тихо, тихо, — заговорил он мягким, почти отеческим голосом, приседая на корточки. — Все хорошо. Мы пришли помочь.       Он медленно, достал из кармана небольшое устройство, похожее на портативный сканер. Навел его на девочку. На темном экране прибора побежали строки данных, и в конце высветилась краткая сводка, заставившая командира на секунду сжать челюсть.       — Стихия: Лед. Ранг: S, — прочитал он вслух. — Детеныш S-ранга…       Он спрятал сканер и кивнул кому-то за спиной девочки. Боец, стоявший у неё за плечом, действовал быстро и профессионально. Мягко, но крепко взял маленькую ладошку Миры в свою огромную лапищу. Острым ножом сделал мелкий порез, на указательном пальце выступила яркая капля крови. Второй рукой боец уже разворачивал матовый свиток с тускло мерцающей в полумраке печатью. Прижал крошечный пальчик девочки к вязи символов. Командир, достав свой нож, не морщась, сделал такой же быстрый надрез на своей руке и прижал её к свитку. Печать на мгновение вспыхнула голубоватым светом, принимая договор, и тут же погасла. Вокруг тонкой шеи девочки начали проступать черные символы татуировки.       — Назови свое имя, — все тем же спокойным голосом произнес командир.       Губы девочки дрогнули, взгляд остекленел. Она наконец оторвала взгляд от бездыханного тела матери и посмотрела на мужчину.       — Мира, — тихо, но четко ответила она.       Командир наклонился ближе, заглядывая прямо пустые глаза. Его голос, усиленный магией контракта, приобрел металлический, резонирующий оттенок, который невозможно было ослушаться.       — Мира, — продиктовал он приказ, и татуировка на её шее обожгла холодом, закрепляя волю контрактора. — Ты забудешь все, что здесь произошло. Забудешь свою мать, этот проулок и эту тварь, иди за мной.       Ледяной панцирь в душе Миры, схлопнулся, погребая под собой последние минуты ужаса. Лицо девочки разгладилось, стало отстраненным. Она послушно кивнула, словно заводная кукла. Слез больше не было.       Она развернулась и, не оглядываясь, пошла за человеком, который только что стал её контрактором, оставляя позади, в забвении, ледяную статую монстра и тело своей матери.

***

Наше время. Северный форпост, сектор заброшенная долина.       Серый утренний свет сочился сквозь пыльное окно. Воздух в комнатушке был спертым. Алек сидел, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на нее. Автомат лежал на коленях, тяжелый и привычный, но сейчас казался бесполезным куском металла. За дверью, заваленной обломками мебели, выл ветер. Или не ветер. Вой порождений, глухой и монотонный, доносился откуда-то снизу.       Он прокручивал в голове последние сутки, как заезженную пленку. Обрывки, вспышки, крики.       Вонь порождений, тухлая и мерзкая. Торговый центр, который должен был быть пустым. Ошибка наводчиков. Третья категория разлома, мать их, почти вторая, вместо шестого.       То как Мира сражалась. Худая, темноволосая девчонка, превращающаяся в ледяного демона. Волчья маска из чистейшего льда нарастает на лице, скрывая человеческие черты. Ледяные когти, сапоги-лезвия, и эта жуткая, нечеловеческая грация, с которой она скользит по крови и обломкам, оставляя за собой только трупы монстров.       Фрида, или как ее называли «Эф» — старший лейтенант и контрактор Миры. Ее перекошенное от усталости и ненависти лицо. Звук пощечины, хлесткий, по свежей ране на скуле Миры. Эф кричала: «Я сказала, экономно используй силы, тварь!». Маг даже не пошевелилась. Просто сидела и принимала это. Как сломанная кукла.       Потом приказ Мире: «Остаешься тут. Прикрываешь наше отступление». И его собственный крик, обращенный к Эф, когда они бежали к точке эвакуации: «Ты ведь ее на смерть бросила!». В ответ лишь, безразличное, хриплое: «Выберется, если жить захочет, ну или спишем в расход. Подумаешь…».       Порождение появившееся из неоткуда в точке эвакуиции, похожее на помесь скорпиона с богомолом. Веер костяных шипов. Фрида, пригвожденная к стене с остекленевшими глазами. Кровь Саймона, его оторванная рука. И собственные руки Алека, выхватывающие из нагрудного кармана мертвого командира магический свиток — контракт…       Алек тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Все это уже в прошлом. Реальность — вот она, они забарикадированные в комнате на шестом этаже разрушенной многоэтажки.       Мира лежала на грязном полу, укрытая его курткой. Худая, бледная до синевы, с темными волосами, разметавшимися по бетонному полу. Порез на скуле он кое-как заклеил пластырем, остальные раны обработал. Она дышала, слабо, поверхностно. Татуировка на ее шее тускло мерцала, подтверждая, контракт активен. Его контракт.       Он знал это еще из учебки. Железное правило, запечатанное в саму суть контракта теми, кто создавал его изначально — магами тьмы. Смерть контрактора, не просто разрыв связи. Это коллапс. 24 часа глубокого сна. И никакой новый контракт не может сократить это окно.              Алек провел ладонью по лицу, стирая пот и грязь, и заставил себя думать как офицер.       «Инвентаризация».       Он вытряхнул содержимое рюкзака на пол. Сухпаек: три рациона, пара протеиновых батончиков, фляга с водой. Патроны: четыре снаряженных рожка плюс тот, что в автомате, и пара запасных коробок. Аптечка: бинты, антисептик, обезболивающее, гемостатик. И все. Ни спальника, ни пледа.       До базы, десять километров по руинам. С бессознательным магом на руках. И главный ресурс, он сам. Его собственные силы. Когда эти чертовы 24 часа истекут она очнется. Если он будет измотан, она выпьет силы досуха при первом же боевом приказе.       Вывод простой — нужно отдыхать. Прямо здесь.       Алек поежился. Холод пробирался под одежду, лизал кожу. Он был вымотан после боя, после заключения контракта. Перевел взгляд на Миру. Ее тонкая форма не была рассчитана на лежание на промерзшем бетоне, и даже под его курткой она замерзала. Губы стали синеватыми, по телу пробегала крупная дрожь. В бессознательном состоянии она страдала от холода.        «Маг холода замерзает» — промелькнула мысль. Ирония была такой, что хотелось не то смеятся, не то плакать.       Разум Алека, привыкший к армейской логике, искал решение. Оставить ее замерзать, значит, погубить и ее, и себя, лишившись единственного шанса пройти до базы. Греть теплом своего тела? Рационально.       — К черту условности, — пробормотал он.       Поискав по помещению, подобие одеял, пледов, хоть каких то вещей, укрыл Миру, и лег рядом. Притянул к себе, укутав их обоих. Ее тело было ледяным, но постепенно дрожь начала стихать. Его собственное сердце стучало ровно и спокойно. Он должен отдохнуть. Чтобы встретить ее пробуждение на ногах.       Уснул, не выпуская ее из объятий, под аккомпанемент далекого воя порождений.       Серый утренний свет стал ярче, когда Алек понял, что Мира приходит в себя. Сам он не спал уже больше часа. Успел развести крошечный костерок в пустой консервной банке, сухой спирт из аптечки давал немного тепла. Он сидел у стены, автомат на коленях, смотрел на Миру.       Ее ресницы дрогнули. Дыхание изменилось, стало глубже. Спустя несколько секунд серые глаза, цвета льда, открылись. Она лежала и смотрела в потолок. Взгляд пустой, отстраненный. Как будто ее сознание возвращалось откуда-то издалека, медленно, нехотя.       Алек ждал. Она не спрашивала, где находится. Не спрашивала, кто он. Она вообще ничего не говорила. Просто медленно села, отметив краем сознания, что укрыта. Ее движения были механическими и лишенными инициативы.       Он выждал еще минуту. Тишина давила. Он понимал, она ничего не скажет сама. Привычка. Десять лет контракта. Маг не говорит первым. Маг ждет команды.       Он достал из рюкзака галеты и протеиновый батончик. Положил перед ней на чистый бинт.       — Ешь, — сказал он спокойно. — Тебе нужны силы, чтобы двигаться дальше.       И тут Алек увидел это. Татуировка на ее шее на мгновение вспыхнула голубоватым светом. И одновременно с этим тело Миры пришло в движение. Без единого проблеска собственной воли. Рука потянулась к еде с автоматизмом хорошо смазанного механизма. Он похолодел от осознания.       — Стой, — выдохнул он, и слово ударило по нервам.       Мира замерла. Рука остановилась на полпути. Татуировка снова полыхнула, отвечая на прямой приказ. Он смотрел на ее застывшую фигуру, и внутри все переворачивалось. Учебка. Теория. «Если приказ контрактора не точный, маг может затратить больше, чем нужно». «Маг не может ослушаться». Все это он знал на бумаге. Но видеть своими глазами, как живой человек превращается в безвольный инструмент от одного неосторожно брошенного слова, было совсем другое.       Он потер нервно переносицу, пытаясь успокоится. Теперь понятно. Любая фраза, сказанная достаточно твердо, может быть воспринята контрактом как приказ. Не только «сделай проход» или «прикрой отступление». Даже «ешь». Даже «встань». Даже. он оборвал мысль, в животе неприятно скрутило. Алек заставил себя выдохнуть.       — Мира, — заговорил он снова, очень тщательно подбирая слова. Голос звучал мягко. — То, что я сейчас скажу, не приказ. Просто… информация. Если хочешь есть, то поешь сама. Если не хочешь, не нужно, себя заставляь. Но тебе нужны будут силы.       Он скосил взгляд на татуировку, та осталась темной. Не вспыхнула. Мира не шевелилась. Прошло несколько долгих секунд. Алек уже начал думать, что она вообще не понимает, что такое «хотеть», как вдруг ее рука снова пришла в движение. Медленно, чуть неуверенно, она взяла галету и поднесла ко рту. Откусила. И это был ее собственный выбор.       Алек выдохнул с облегчением. Теперь он понял. Каждое слово нужно взвешивать. Мира доела галету и сидела неподвижно, глядя на умирающий огонек спиртовки. В ее лазах не было ни вопроса, ни страха.

***

      Они шли уже несколько часов. Алек ожидал худшего: засад, прорывов, отчаянных боев. Но реальность оказалась иной. Мира вела его через руины, и он быстро понял, что она не просто шла к базе. Она петляла. Сворачивала без видимой причины, уводила в боковые проулки, заставляла пережидать в подвалах, хотя снаружи было тихо. Иногда замирала, прикрывала глаза, словно прислушиваясь к чему-то, чего он не мог слышать, и меняла маршрут.       Они не встретили ни одного порождения. Ни единого.       Когда впереди показались очертания северного форпоста, обшарпанные бетонные блоки, сторожевые вышки, сетчатый периметр, Алек наконец выдохнул. Он чувствовал себя почти виноватым. Готовился к худшему, а вместо этого, спокойная, если это можно так назвать — прогулка. Он даже не устал. Силы, которые должны были уйти на бой, остались при нем.       Алек повернулся к Мире. Она стояла чуть позади. Ее лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался отстраненным. Она молчала весь день. Ни жалоб, ни вопросов. Говорила только чтобы сообщить дорогу: «Налево», «В сторону» словно сама речь ей давалась через усилие. Алек улыбнулся.       — Спасибо тебе, — сказал он. — Без тебя мы бы не вышли. Даже не пришлось использовать твою магию. Не знаю, как ты это сделала, но спасибо.       Она не ответила. Только смотрела на него своими большими, неестественно светлыми глазами. Он вдруг вспомнил свои же слова у костра. «Если хочешь есть, то поешь». Тогда татуировка не засветилась. Значит, у нее есть желания.       — Слушай, — он потер шею. — Есть то, чего ты хочешь? Свободу я дать не могу, ты знаешь. Но, может, по мелочи? Что-то, что тебе нужно, для комфорта.       Она продолжала смотреть. Долго. Очень долго Алек начал думать, что она не ответит. Но ее губы дрогнули.       — Я устала, — сказала она тихо. Голос был хриплым от долгого молчания. — Сильно. И тело болит.       Алек кивнул. Он ожидал этого.       — Ты маг, — сказал он все так же мягко, стараясь не звучать как приказ. — Ты можешь снять боль. Используй магию и отдыхай. Мы почти дошли, но ты заслужила передышку.       Он ожидал, что она просто кивнет. Или закроет глаза. Или сделает что-то, снимет боль холодом. Вместо этого она вдруг заплакала.       Слезы потекли по бледным щекам, и Алек опешил. Он видел, как она принимала удар по лицу, ни слезинки. Видел, как лежала на куче трупов, ни звука, а тут, плачет.       — Спасибо, — прошептала она. Губы дрожали. — Спасибо тебе.       Алек не сразу понял, что именно произошло. Он уже открыл рот, чтобы спросить — за что? — но не успел.       Мира подняла руку. Одно плавное движение. И земля перед ней взорвалась. Ледяная глыба, чистая, прозрачная, как горный хрусталь, выросла из земли. Острый шип, пронзил ее тело насквозь, вошел под ребра и вышел из спины, разрывая плоть с тошнотворным хрустом.              Время остановилось.       Алек видел, как ее тело дернулось, нанизанное на ледяной кол. Как кровь, горячая и яркая на фоне льда, хлынула из раны, заливая ее форму и стекая по шипу. Как ее глаза, серые и спокойные до самого конца, начали тускнеть. На губах еще держалась тень благодарной улыбки.       — Нет! — закричал он, бросаясь вперед. — Нет! Нет-нет-нет!       Он пытался снять ее, но ледяной шип уже сделал свое дело. Кровь текла слишком быстро. Он начал ломать лед прикладом, руки дрожали. Ее тело обмякло. Татуировка на шее, его контракт, вспыхнула последний раз и погасла, вместе с тем ледяной шип рассыпался — она рухнула.       Алек опустился на колени, прижимая ее к себе. До базы оставалось триста метров. На вышках уже заметили их, кто-то бежал к воротам, кричали санитаров. Но он не слышал. Он смотрел на кровь и на ее застывшую улыбку.       — Почему? — прошептал он в пустоту. — Я же сказал… я же разрешил тебе…       И тут до него дошло. Боль. Усталость. Она сказала — тело болит.       Он разрешил снять боль.       И она сняла.