Объяснение любви

«Мы обречены — и это не проклятие, а всего лишь факт. Как факт, что лист не может вернуться на ветку.»

Поздний сентябрь. Небо серое. Плачет. Густые тучи затянули полотно, запрещая смотреть наверх. Истощённые деревья гнулись под резвыми порывами ветра, что так жестоко деформировал их сухие конечности. Воздух пропитался печалью. Земля под ногами молчала. Небольшой городишко на окраине Швеции устало дышал. Он выглядел безжизненно, будто оставленным здесь. Время не шло, оно вращалось по спирали, рассыпаясь мелкой пылью на пустых дорогах. Разрушенные дома вжимались окнами в землю. Ветхие заборы без целостности шатались, издавая скрип. Лишённая жизни центральная площадь, в сердце которой отбивала последние удары каменная часовня, задыхалась. По периметру в кольцо замыкались фонарные столбы, давно позабыв о свете. Строго на север разлагался корявый лес. Смотрел на город мраком, наступая всё ближе. Многолетние корневища уродливо торчали из глубоких балок, показывая многолетнюю тоску по времени, когда природа пылала. Высокие горы служили стеной. Выбраться отсюда было невозможно. Только исчезнуть. Тишина была густой. Слышен был шорох сухих листьев и пение одиноких птиц, что забрели случайно. Люди не шли, они тащили себя, будто к их спинам были прибиты гранитные плиты. Никто не спешил. Некуда. У грязных подъездов бродили бездомные коты, пытаясь найти сухую кость около мусорных баков. Тоскливая мгла окутывала каждый метр. Солнце приходило редко. Оно не грело, а лишь подсвечивало глубокие трещины в асфальте и грязные лужи, что не просыхали здесь круглый год. Этот город был старой фотографией, которую забыли на дне ящика в письменном столе. Как память. ᚐ҉ᚐ Длинное чёрное пальто плавно разлеталось от каждого шага. Его карманы прятали бледные руки, что стремительно теряли тепло. Каждый порыв ветра путал серые волосы, которые норовили спуститься ко лбу и прилипнуть, заслоняя собой хмурый взгляд янтарных глаз. Сону шёл уверенно, изредка поглядывая в сторону машины, которую оставил на въезде в город. В носу неприятно жгло от холода, на веках скапливалась влага, а тусклая кожа лица растворялась, становясь прозрачной. Вдали уже маячила жёлтая лента, обтянутая по периметру места происшествия. Следственно-оперативная группа окружила территорию, работая в поте лица. Причина выезда: тело девушки девятнадцати лет, найденное в мелком овраге, заваленное листвой и ветками. Конечности вытянуты вдоль туловища, пальцы рук полностью согнуты. Глаза открыты, роговица мутная. Рот приоткрыт, из уголка губ — засохший бурый след. Предположительно кровь. Состав группы молча жал руку, сразу возвращаясь к осмотру тела и местности. Ручки резво шуршат по листам толстых блокнотов, внося каждую деталь. Ким смотрел пару секунд на лицо девушки, осознавая, насколько она была юна. Неприятная тяжесть оседает в груди. Он подходит совсем близко, присаживаясь на корточки у головы погибшей. На открытых участках тела уже проявились трупные пятна, поминутно сливаясь в массивные области. Жевательные мышцы и мышцы пальцев рук напряжены и стиснуты. С момента убийства прошло около четырёх часов. Через резиновую перчатку Сону продолжает обследовать труп. Золотистые пряди длинных волос укрывают вогнутую грудную клетку. Аккуратно убирая их в стороны, глаза цепляются за шею, а именно за точечные раны на левой стороне. След всё ещё яркий, с кровоподтёками и синеватым отёком. В голову лезут самые абсурдные мысли. ᚐ҉ᚐ Дело о загадочной гибели молодой девушки остаётся открытым. Доказательств ничтожно мало для оснований утверждать, что смерть была насильственной. Никаких ссадин, синяков, ран, переломов, а также признаков борьбы и сопротивления выявлено не было. Только бездыханное тело. Чёткая запись: «Скоропостижная смерть в результате внезапной остановки сердца». На месте, где было обнаружено тело, никаких следов, указывающих на присутствие кого-то помимо жертвы. Слишком чисто. Единственная зацепка, которая не даёт покоя молодому судмедэксперту, — следы проколов на шее. С этим он засыпает и просыпается уже неделю, жадно перечитывая документы о деле в любую свободную минуту. Каждый абзац выучен на память, мельчайшая деталь закреплена степлером в черепной коробке, множество снимков пересмотрено в ожидании, когда же придёт озарение. В таком режиме разум потихоньку отступает, позволяя тому, что глубже, оголиться. «Чтобы разгадать тайну, нужно снять голову». ᚐ҉ᚐ В комнате, которую предоставили Киму на время расследования, пахнет сыростью и пылью. На хлипких белых стенах по углам забилась чёрная плесень, скрипучее дерево в полу цепляется за носки необработанными поверхностями, окна крошечные в мелких трещинах, по центру стоит кровать, чуть поодаль от неё небольшой шкаф и стол. Скупой минимализм на грани вымирания. Брезгуя, Сону снимает пальто и натягивает его на голову, сразу укладываясь на жёсткий матрас. Пахнет старостью. Тот самый запах окончания цикла, когда все грехи подсчитаны, а добродетель вымерена по шкале терпимости. Момент, в котором нет времени и, следовательно, нет тебя. Люди бегут за минутной стрелкой, пытаясь ухватить её, поймать, приручить, доказать, что время подвластно человеческой воле. На деле же все они умирают. А время с издевкой продолжает идти, не награждая выбывших из игры беглым взглядом. И ни одна душа не постигнет механизм, что порождает и умертвляет с единой целью — существовать. Постепенно проваливаясь в сон, от внимания Кима ускользает тёмный силуэт парня, чьи глаза смешали в себе все оттенки красного. Укрытый ночным мраком, он заглядывает в окно, высматривая хрупкое тело на постели, что дышит. Тонкие пальцы скользят по стеклу, ногтями выцарапывая корявую надпись, с насмешкой любуются, ведь дверь не заперта. Бледные губы касаются гладкой поверхности, со всей имеющейся лаской оставляя невесомый поцелуй, след от которого — как подпись, как печать. В следующую секунду силуэт исчезает так же бесследно, как и появился. Даже ветер не колыхнулся. Двурогая Луна тайком пробирается в комнату, укладываясь холодным светом на мятые простыни. Осторожно, чтобы не разбудить. Лишь стеклянные призмы отражают лучи, так отчётливо проявляя немое откровение: «Vesania liberat» Этой ночью город молчал тише. ᚐ҉ᚐ Проснувшись в пятом часу утра от холода, что проникал в каждую пору на теле и, отобрав остаточное тепло, тут же рассеивался облаком пара изо рта, становилось понятно, почему жизнь здесь так тосклива. В любое время суток на улице серость. Оторвав себя от постели, ноги неслись в сторону выхода, желая поскорее покинуть комнату, облачённую в тугую печаль. Улица встретила Кима такой ожидаемой тишиной, что уже не казалась странной, напротив, погружала всё глубже в атмосферу отчуждения. Этому городу в дикость излучать бурлящую жизнь — несуразно, неправильно. Видимо, есть то, что обречено на пустоту, в которой невозможно затеряться, только быть. Зимнее шерстяное пальто согревало как никогда. Руки обнимают собственные плечи, вжимаясь с силой и дрожью. Лицо запряталось в вороте свитера. Вдоль дороги протекала узкая река, с шумом билась о широкие камни, размывала глинистые берега и устремлялась вглубь леса. Небольшой мост аркой накрывал воду, скрепляя параллельные тропы скрипучим металлом и сваями. У перил стояла лавка. Разместившись на разбухшем дереве, рука потянулась к сигаретам. Тонкая струйка дыма в мгновение устремилась вверх, затуманивая разум, едва проснувшийся. Сырость. Мелкая морось падала на плечи, забирая все шансы на тепло. Достав из кармана тонкий блокнот, Сону принялся черкать в нём что-то наподобие схемы. Это была точная карта города со всеми улочками и дорожными знаками. От внимания не ускользнула даже заброшенная пекарня около школы, в которой, как предполагал сам Ким, никто уже не учился. Внимание к деталям наводило порядки в скоротечных мыслях парня. Чем больше информации, которую ты принимаешь и перерабатываешь, тем лучше формируется опыт. Неважно какой. Главное — вовлечённость. Нельзя поглощать информацию без должного анализа, так как это верная дорога к тревоге и путанице в себе. Замерзшие пальцы переворачивают очередную страницу. Рядом кто-то садится. Зажатая меж губ сигарета в мгновение оказывается в чужой руке. Человек молчит, вдумчиво рассматривая записи на листке. Пепел осыпается на мокрый асфальт. — Здесь перекрёсток, исправь. — тычет мизинцем в рисунок, без стеснения поправляя парня. Сону лишь выдыхает. — Что, не нравится? — Зачем лезешь в чужие дела? — с упрёком проговаривает. Незнакомец смотрит на хмурое лицо, что минутой ранее излучало умиротворение и покой, сводит брови в непонимании и отворачивается. Окурок летит в воду. — Ты не местный. — для себя заключает. — Здесь всем есть дело до тебя, потому что людям скучно. Парень откидывается назад, скрещивая руки на груди. На нём чёрные джинсы и серая толстовка. Одет явно не по погоде. Взгляд то и дело бегает по чужому профилю, серым волосам, что намокли от влажного воздуха и закрыли собой глаза, лишённые сна и отдыха. — А ты зачем карту города рисуешь? Хочет словить чужой взгляд, хотя бы на секунду. В ответ парень лишь тихо мычит, зачёркивая последние схемы и убирая блокнот в карман. Янтарные глаза устремляются навстречу чёрным, с некой усталостью на дне зрачков рассматривают чужие черты. Внимание забирают на себя смоляные волосы по плечи, в небрежности лохматые и вьющиеся. — Мне так привычнее. Выдерживают зрительный контакт, не пытаясь оборвать его в неловкости. — Боишься остаться без чёткого плана? — Боюсь, что упущу что-то важное. Себя потерять боюсь. Себя. Брюнет хмурится, пытаясь прочитать парня напротив. Сплошные стены выстраиваются одна за другой, отдаляя человека от правды, что так надёжно скрывается за рядом сложных схем. — В этой жизни важности достойно лишь одно, и это, как ни странно, ты сам. А все эти стопки бумаг — лишь сухая пародия и попытка сбежать от сути. Как бы полон не был твой ум, без понимания себя ты остаёшься пустышкой. Заканчивает свою мысль, переводя взгляд куда-то вдаль. Мелкие капли дождя продолжают падать на бледные лица, что так близки и далеки сейчас. Сону теряется от чужой правды, что так резко вошла в его грудь острым клинком. Больно, потому что попали в самую суть. В ту самую болевую точку, что не затягивается уже долгие годы жизни. Он понимает, что за свою трусость платит одиночеством, но побороть свои же страхи не может. Кишка тонка. Потому и профессию выбрал тяжёлую, чтобы не думать о себе, чтобы времени хватало только на работу и остаток на сон. Это чистой воды побег, где ты всегда будешь позади, без шанса на победу и счастье. Себя он не любит, даже избегает. Юность была жестокой дикаркой, заставившей поверить, что он действительно плохой человек. И спорить в пустоту надоело. Стены не услышат, люди не поймут. Набравшись смелости, тихо произносит: — Почему люди боятся самих себя? Вопрос нисколько не удивляет парня напротив. Он всё так же гипнотизирует серый горизонт перед собой. — Потому что нет варианта отказаться или поменять содержимое. Это то, что нужно всецело принять и жить с этим. Хочешь ты этого или нет, оно всегда будет в тебе. Будет твоим. Это как бег по замкнутому кольцу, и разорвать его можно только в одном случае. Если умереть. «Очередной влюблённый где-то в мире разрывает круг. Смерть принесёт рождение. И я, как все влюблённые, как все несчастные — поэт». Озвученные слова тонкой простынёй ложатся на худые плечи, укутывая. От правды спокойнее, потому что она одна. Нет мысли ни в сторону, ни назад. Смотришь вперёд — туда, где солнце рождает очередной восход, где мир пылает жизнью, где люди ошибаются и, несмотря на это, продолжают путь. Там неизвестность и чужие страхи, но это всяко лучше, чем в застывшем муляже. Лучше, чем в прошлом. Дождь усиливается, без сожаления разбивая тишину шумом воды. Холод пробирает до нитки. — Как думаешь, я хороший человек? Раз Два Три Кривой прочерк. Со стороны доносится тихий голос: — А какая разница? — делает паузу, натягивая рукава на кисти рук, шмыгая носом. — Всем мил не будешь. А отношение людей к тебе — штука спорная и жутко нестабильная. Зачем опираться на субъективное? Человек определяется делом и поступками, но даже они воспринимаются всеми по-разному. Для кого-то убийство — страшный грех, а кому-то оно приносит удовольствие. И что же, будешь искать свою правду? Ухмыляется. — Думаю, ты просто не умеешь отпускать прошлое, которое никакого веса уже не имеет. Но если вот так привыкнуть жить воспоминаниями, есть риск состариться раньше срока и пропустить мимо себя то самое. Понимаешь? Ким внимает каждому слову, кивая самому себе в понимании. Слова простые до смешного, но такие необходимые именно сейчас. Когда в голове дыра зияющая, а в сердце льдина толстая, почти смерть. — Десять лет назад я не смог спасти человека. — слова даются тяжело, покалывая язык острыми углами. — Знал, чем всё закончится, наблюдал его бедствие, но ничего не предпринял. Стоял вкопанный, пытаясь закрыть глаза на всё это, но душевные нити так просто не рвутся. Особенно когда вы по крови связаны. — хочет закурить, но рука так и лежит неподвижно на коленях. — Жить с этим сложно, временами почти невыносимо. Меня парализует чувство, что уже поздно, вот прям окончательно нельзя исправить ошибки, а я хочу. — Твои действия что-то значат только здесь и сейчас. Будешь постоянно оглядываться — свернешь себе шею, поэтому прекращай. Брюнет пододвигается ближе, прижимаясь боком к чужому. — Если бы всё можно было предугадать, люди всё равно ошибались, поверь. Мы по натуре такие: много думаем, мало делаем и пиздец как часто жалеем. Но что с того? В жалости нет ничего плохого, напротив, она очеловечивает и подталкивает нас к истине. Поздновато, но как есть. Мягкая улыбка ложится на губы. Сону задерживает свой взгляд на ней, что-то внутри меняя. То ли чувство, то ли само восприятие услышанного. Врать не может, облегчение ощущает, такое тёплое и родное, будто всегда оно в нём жило, без внимания бродило и наконец нашлось. Рядом дышится легче. Только сейчас видит, что ливень беспощадно заливает мост. Одежда полностью мокрая, тела можно выжимать вместе с ней. Нужно уходить. С неким волнением Сону всё же спрашивает: — Не хочешь пойти со мной? — глаза прячет в рукавах, чувствуя неловкость между ними. Просто уйти не может, потому что диалог с этим человеком задел что-то внутри. Такое быстрое прощание ощущается неприятным комом в горле, что дышать не даёт. Потому хватается за надежду, что встретились не случайно. Брюнет поднимается, натягивая капюшон на голову. Смотрит на парня, что сжался от холода в комок, выискивает что-то только ему понятное, и молчит. Перед носом Кима появляется вытянутая ладонь. — Учти, я ненавижу медленно ходить. Ладони сплетаются в крепкий замок. ᚐ҉ᚐ В маленькой комнате, освещённой только настольной лампой, на кровати сидят двое. Один греется, натягивая одеяло повыше, второй рассматривает глубокие трещины в потолке. На предложение сменить мокрую одежду Ким получил ёмкий отказ. Не став спорить, парень молча всучил брюнету банное полотенце, которое сразу оказалось на мокрой макушке. На письменном столе две кружки с горячим чаем. Исходят паром, остывают. За окном ливень, без перерывов бьющий стёкла в рамах. За все те дни, что Сону здесь, ему впервые спокойно. Ловит себя на мысли, что сегодня он ни разу не открывал дело. Стопки аккуратно возвышаются над столом, ручки полны чернил, а пачка сигарет так и осталась в кармане пальто. Выкурена только одна. От смены температур тело тянет вниз, буквально захватывает в мягкие объятия с постелью. Спина расслабляется, ложась на матрас пластом, бессильно. Веки будто под натиском закрываются. Всё, что он чувствует, — только шум капель за окном и взгляд парня, который так и сидит рядом, не шевелясь. — Как тебя зовут? Внезапный вопрос вмиг пробуждает Кима. Они ведь даже не познакомились толком. Случайная встреча на мосту, трепетный диалог двух душ, неловкая прогулка до дома — и вот они ютятся, деля не только воздух, но и постель. — Сону. А тебя? — Ласкер. — матрас рядом прогибается, и теперь локти сталкиваются в тесноте. Ким поворачивает голову, заглядывая в чужое лицо, что так умиротворённо дремлет. — Шахматист, что ли? Мог и поинтереснее псевдоним выдумать. — сразу отворачивается. Сбоку хмыкают. Рука протискивается меж одеялом и седым затылком, притягивая голову к себе. По-хозяйски, будто так и надо. Так правильно. — В шахматах я профи, вообще-то. Но с фейковым именем ты верно подметил, признаю. Думал, не поймёшь. — последнюю фразу произносит чуть тише, на выдохе. — Сонхун, приятно познакомиться. — Сонхун. — повторяет Сону, пробуя на языке новое имя. Красивое, идеально подходит его носителю. В этом парне вообще всё без недостатков создано, как ни присмотрись, нравится. — Чай остывает. Лежи, я принесу. — поднимаясь, бегло говорит, лишая Кима такой удобной подушки под головой. Уже непривычно. Брюнет подходит к столу, задерживаясь взглядом на кипе бумаг, что так ровно сложена по порядку. Глаза цепляют знакомые кадры, тело девушки на которых он видел воочию. Уголок губы нервно дёргается. Забирает чашку и возвращается обратно, присаживаясь на угол кровати. — Ты ведёшь это дело? — незаинтересованно спрашивает. Вопрос нисколько не удивляет парня. Он медленно приподнимается на руках, всматриваясь в чужой профиль. Последнее, о чём он хочет говорить сейчас, — это о проклятом деле, что не даёт жить ему все эти дни. — Я не следователь, к счастью, но мороки от этого не меньше. Моя задача — выяснить причину смерти, и сейчас это кажется чем-то невозможным. Я в отчаянии. Всё это время Сонхун нечитаемым взглядом бегал по сгорбившейся фигуре парня, подмечая сильную худобу тела. Сону будто растворялся. Отвернись на секунду — и от него останется только облачко. — Откажись от участия. Лицо источает хмурую серьёзность, без следа былой ухмылки или намёка на шутку. Ким в ступоре. Возмущение так и рвётся из груди, норовя осадить такого рода советы, которые только подливают масла в огонь. — С чего я должен делать самоотвод? У меня даже оснований на него нет. Да и дело не в этом, я что, зря столько сил и времени потратил? Я приехал в эту глушь только потому, что никто не хотел напрягаться. Всем плевать, а мне нет. — Повышенным тоном выпаливает накопившиеся нервы, которые к чертям сгорают каждую минуту этого разговора. Злость захватывает разум, от чего хочется кричать на самого себя, в агонии биться и спрашивать «почему так?». — Твой интерес и борьба за справедливость ни к чему хорошему не приведут. Поэтому если не хочешь стать следующей жертвой, перестань копать и уезжай. — Сквозь стиснутые зубы рассекает воздух горечью, из которой состоят небрежно брошенные слова. Пространство искрится, подхватывая напряжение, в котором эти двое как рыбы в воде, только сильнее барахтаться начинают. Янтарь чужих глаз мутнеет. — Какое тебе дело? — по слогам выговаривает. Взгляд враждебный, режет льдинами на дне зрачков, полосует каждый миллиметр на лице, что так внимательно изучает чужую реакцию. Сону кажется, будто ещё секунда — и он всполохнет огнём, и без разницы, кто пострадает. Молчать никто не будет. Напротив — лишь азарт зарождается, чертятами танцует в котлах глубоких, норовит уколоть, завладеть, отнять всё живое, что в груди таится. Себе уподобить хочет, потому что знает, чем всё закончится, если не остановить. Кружка с остывшей жидкостью летит на пол, разлетаясь на крупные осколки. Секунда — и чужая ладонь толкает Сону в грудь, пригвождая тело к матрасу. Не давит, только удерживает под собой, нависая сверху. Длинные пряди волос спадают вниз, едва касаясь испуганного лица перед собой. Хочется успокоить, стерев вывихнутые эмоции дочиста, извиниться за то, что вмешался без спроса, обидел. Будь всё так просто — Сонхун и не пререкался бы, но судьба никогда не была щедрой в своих жестах, её философия жизни основывается на борьбе и испытаниях, и ты либо чтишь её порядки, либо выбываешь. Стараясь звучать спокойнее, говорит: — Сону, я тебя предупреждаю, потому что знаю, о чём говорю. Оставь это дело или передай другому, мне без разницы, главное, чтобы тебя там не было. — последние слова звучат искренне, с явной тревогой и волнением за человека, в чьих глазах вековые смолы застыли в плоских гранях. Не простит себе, если не убережёт. Появление Сону в этом городе было ошибкой. События разворачивались стремительно, безошибочно настигали жителей, истязая душу каждого. Без сожалений, без вины за содеянное, без добродетели в сердце. Только цель. Сонхун и подумать не мог, что среди серой массы будущих смертников встретит его. Того самого, о котором думать неправильно, потому что одно воспоминание — и крах, перебрасывающий тебя к нулевой точке. К тому месту, где бездушный повстречал свою собственную святыню, тотчас обозначив место в ногах. Быть ему теперь верным псом, преследующим хозяина по пятам. Жить рядом, охранять, заботиться о человеке своём годами, пока смерть не остановит попытки грешника, навсегда отнимая у того единый смысл, которым склеены кости в теле. «Твоя жизнь определяет моё существование. Не родись ты — не было бы и меня. Я пришёл сюда за тобой, к тебе, ради тебя. И пока ты идёшь, я буду твоей дорогой.» Их сердца неразлучны. ᚐ҉ᚐ Три дня он не выходил из дома. Стол заставлен грязными кружками, пол усыпан белыми листами с записями, ради которых Сону готов был душу отдать, маленькое окно впускает лёгкие порывы ветра, тормоша сонное тело парня. Со стороны комната выглядит заброшенной, с явным бардаком и кучей мусора. Но для Кима это целый мир, где всё лежит на своих местах, и нарушать порядок нельзя. Это картина, где хаос — часть сюжета, а жирные кляксы — экспрессия безумного художника, его эмоции, нутро, жизнь. В беспорядке больше смыслов, чем в строгой структуре, где нет места для развития мысли и множества ошибок. Пазл начинает складываться. Апрель 2022 года. На обочине дороги обнаружено тело молодого парня без видимых признаков насильственной смерти и телесных повреждений. Внешний осмотр не выявил следов борьбы или крови, предположительная причина кончины устанавливается. Дополнение: От близких родственников получено письменное согласие на прекращение уголовного дела. Январь 2023 года. В собственной квартире обнаружено тело девушки без видимых телесных повреждений и признаков насильственной смерти. Предположительная причина кончины — остановка сердечной деятельности. Дополнение: Дело закрыто по причине отсутствия события преступления. Июнь 2023 года. В реке обнаружено тело несовершеннолетнего. При наружном осмотре зафиксированы следующие телесные повреждения: множественные ссадины в области шеи. Иных видимых признаков насильственной смерти не установлено. Дополнение: Следствие приостановлено. Дальше по списку: в 2024 году зафиксировано 5 случаев смерти без установленной причины кончины. На 2025 количество смертей возросло до 10 человек. «Одиннадцати». Делает пометку в документе, выдыхая серый дым. Это город-призрак. Смерть поселилась здесь задолго до того, как люди начали пропадать, а их тела были найдены. Без следов. Без доказательств. Живот скручивает в тугом спазме, подталкивая Кима к ванной комнате. Скудный завтрак выходит наружу, оставаясь кислым налётом во рту. Его мутит, взгляд не фокусируется ни на чём, внимание скачет от пения птиц за окном к свисту чайника на плите. Звуки уничтожают, буквально дробят черепную коробку в мелкую крошку, а мозг перемалывают в фарш. Пошатываясь, он выходит, сразу падая на кровать лицом вниз. Дышит через простынь, кашляет, задыхается, чувствуя всё ту же рвоту и боль в висках. Хочется умереть. Столько горя, и все виновники безнаказанны. Перед глазами всё та же картина, где на тонкой шее без пульса кровавые дыры, на которые никто так и не обратил внимание. Злость сжирает разум, норовя вырваться из груди горьким плачем, что только подтвердит бессилие человека перед монстром. Как по щелчку, Сону подрывается с места, успевая захватить с собой маленькую фотокамеру и ключ от машины. Если для того, чтобы узнать правду, ему придётся самому стать жертвой, он не будет жалеть. Нисколько. ᚐ҉ᚐ Идя по сухим листьям, по тонкой тропе, без света и человеческой жизни, в памяти всплывает элегия «Адонаис», написанная в память о смерти Джона Китса. Глубокое отчаяние перед неизбежным железной цепью сковывает руки и ноги, но что самое важное — сковывает разум. Запрет на желания, мечты, надежды. Всё, что даёт человеку это ощущение «я есть», стирается острым лезвием по листу бумаги и оставляет лишь сухое «я был» для предков. Варварство самое настоящее. Впереди — широкая поляна, полностью выжженная не людьми, чудовищами. «Где глаз положил, там острие ножа войдёт». Сухие деревья берут в кольцо площадь для пыток, где царствие не небесное, а загробное. Тут Смерть главенствует, жестокая дикарка раздаёт указания, кому жить, а кого убить. Кто помилован будет, а кто — предан. Пахнет моросью и естественным концом существования хлипкого, от того кровь становится гуще, а воздух крепче, опьяняет. Уверенными шагами идёт вглубь, застывая где-то по центру арены. Сквозь плотную темноту черти начинают петь, норовят заграбастать чистую душу в свои лапы, ободрать когтями до костей и выбросить, как сломанную игрушку. Где-то на небе пробивается одинокая звезда, как ангел-хранитель своим светом отдаёт силы перед боем, укрепляя дух. Сону молится. Не богам, не демонам, потому что их не признаёт. Молится душам умерших, чьи тонкие голоса в унисон разрывают его барабанные перепонки, жалуются на судьбу жестокую, проклинают, горюют. Челюсти сводит до боли. Чья-то рука мягко ложится на плечо. Обернувшись, Сону видит перед собой два силуэта. Лица плохо видно, только глаза, чьи радужки выкрашены в ярко-красный цвет. Горят. Тот, что ближе, смотрит внимательно, с прищуром. — Души. — шёпотом изрекает, убирая свою руку. — Ты тоже их слышишь? Ким нервно сглатывает слюну перед тем, как сказать: — Слышу. Громко. Они повсюду. — уводит взгляд куда-то за спину существ. Темнота жрёт картинку. Второй скалится, подбиваясь ближе к парню, почти вплотную. — От тебя пахнет смертью. Не стой ты передо мной, подумал бы, что причудилось. — недоверчиво кривится, будто всё ещё сомневается в собственных ощущениях. — К нему приходил Сангуис. Я видел их на мосту. Сону начинает потряхивать. Ему незнакомо это имя, которое существо произносит тягуче, с твёрдой уверенностью в правде. Тот день, мост, незнакомец, который подсел к нему и заговорил первым, будто они давние знакомые, дождь и диалог в спальне, выбивающий не то что землю из-под ног, а душу из груди. Чувство обмана обрушивается на голову как град зимой. Пушистый иней проступает на коже. Потерянный вид не скроешь. — Кто такой Сангуис? Требует у судьбы ошибку. Глупую погрешность в том, что ему пришлось пережить. Пожалуйста, только не ложь. Пускай всё это будет дурным наваждением, галлюцинацией, жестокой игрой воображения. Пускай эта встреча будет выдумкой, но не грязным обманом. Силуэты усмехаются, подталкивая Кима к обрыву. В этом веселье только злое глумление над жертвой, которая доверилась. Волчок вращается по заданной траектории, беснуясь. — Демон, питающийся кровью. Тудум, тудум, тудум. Сердце стучит бешено. Сону клянётся, что чувствует переломы в рёбрах. Их множество. Они везде. Тело сгибается в спазме, ноги не держат и бросают на землю, на колени. Трава под ладонями холодная и сырая, как гниль. Он ею переполнен. Рот заполняет горькая смола, стекая тонкими струйками по губам. В глазах жизнь замирает, прощаясь. Из груди торчит грубая рукоять ножа. ᚐ҉ᚐ Что будет с человеком после смерти? Множество разных теорий бродит по миру, и с каждым днём их становится больше. Каждая наделена великим смыслом и недосягаемой для смертных глубиной. Озарение? Свобода? Перерождение? Или, может, Вознесение? Всё пропитано надеждой. Сону склонен считать, что после смерти нет ничего. Это логичный конец для каждого тела, которое после отмирания мозга, то бишь души, попросту перестаёт существовать. А дальше — банальный круговорот частиц. Тело распадётся на атомы и молекулы, которые уходят в почву, воздух и растения. Энергия в клетках превращается в тепло, рассеиваясь в пространстве. Но куда девается опыт? Он не хранится в материи, а существует сугубо как конфигурация связей между нейронами в мозге. По закону сохранения материи и энергии «ничто не берётся из ниоткуда и не исчезает в никуда», ведь так? После того как клетки умирают, связи разрушаются, а значит, опыт теряется как состояние, которое не требует сохранения. Простыми словами: он становится недоступен для физического мира. Получается, вся твоя жизнь переходит в другое состояние, к которому ни у кого нет доступа. Остаётся лишь застарелая память о человеке, который когда-то был. Достаточно горькая правда. И в темноте кажется, будто ещё чуть-чуть — и вот он, полный распад. Разделение души и тела, после которого можно наконец-то выдохнуть. Но Сону вдыхает. Пальцами рук чувствует мягкое одеяло под собой, что так знакомо пахнет сыростью. Холодный воздух порывами лохматит волосы на голове, не оставляя их в покое ни на минуту. Одежда облепляет слабое тело, как оболочка. Мышца в груди отбивает ритм. И это главное. От резко вспыхнувших воспоминаний парень подрывается с места, широко раскрытыми глазами начиная рассматривать пустую комнату. Всё как и прежде, будто ничего и не было. Только вот не хватает одной детали, а именно множества листов на полу. Их нет. Ни на столе, ни на стенах, ни на постели. Комната стерильная. Тревога накрывает только пробудившееся тело. Мозг подкидывает момент, когда Ким отключился от острой боли в груди. Руки задирают свитер вверх, замечая лишь тонкий продолговатый шрамик по центру. Трогает, чтобы убедиться в реальности, или же, наоборот, нереальности увиденного. Всё кажется ему каким-то бредом. Взгляд задевает рядом лежащую коробочку, что туго перевязана красной лентой. Ладонь неуверенно тянется к ней, поддевая узел. Пальцы подрагивают, когда крышка отлетает в сторону. На чёрном бархате ютится тонкий серебряный браслет. Цепь — переплетение можжевеловых веточек, по центру которой закреплён дракон, чьи глаза горят красными камнями. Холодный металл касается тонкого запястья, оплетая его нежно. Застёжка кажется замком, который снять можно только если руки лишишься. Это не украшение, это клятва. Демон отдал в руки человеку всего себя. Тело и подобие души навеки теперь связаны со смертным. Диким зверем скитался в поиске любимого, потеряв надежду давно. Годы казались вечностью, а бытие — мукой. Предначертание судьбы ненавидел, потому что упокоиться всё это время не мог. Ждал, ждал, ждал. Бесконечное считал проклятием. Самым надёжным местом он выбрал человека. «Чтоб безгрешно молчать на пустых половицах, и смотреть в никуда, и проситься домой Умолять не забыться в святилище этом, не обречь на страдания душу зимой Не прогнить и не дать эту жизнь опечалить, вновь тоскою могильной покрыться со мной Перестать видеть снег, прикоснуться к забвению, и обжечься в тот час же любовью немой». Слышен скрип двери. Тихие шаги эхом отбиваются от стен, постепенно приближаясь к сгорбившейся фигуре на постели. Сидит, глаз не отводит от подарка, продолжая рассматривать каждую деталь, каждый изгиб металла, каждый камушек. Водит подушечками пальцев по крыльям дракона, нет, гладит бережно, боясь потерять эти ощущения холода под кожей. По щеке скатывается слеза. Сонхун спокоен. Теперь уж точно, навеки долгие, на годы дальние, на всю жизнь скоротечную этого человека. Хотелось сказать, что душу в его руки вложил, но её там нет. Только прах. Вся жизнь умещена: от одиноких скитаний и грехов до чего-то стоящего, как земные чувства о любви и преданности, что чужды. Выведены в абсолют и запечатаны. Ему теперь не страшно. Тянет ладонь к светлой макушке, зарываясь фалангами в пряди белых волос, где седина уже проявилась. Играется с локонами, как кот, лохматит нагло лапами пушистыми, гладит. — Нравится? — смотрит на запястье. Сону накрывает браслет ладонью. — Очень. Я его никогда не сниму. — качает головой, шмыгая носом. Чужое откровение выбивает воздух из груди. Слёзы — это искренность, которой демон недостоин. Ни в этой, ни в следующей. Это хрупкость и глубина человеческой души, которую сломать пуще простого. От этого и страх. Его руки могут только отбирать, ломать, уничтожать, но никак не утешать, с дрожью собирая каждую слезинку с лица любимого. Неумение помочь преобразуется во вред. Сонхун опускается на корточки, преклоняя голову перед своей судьбой. Тычется лбом в чужой бок, трётся, пытаясь выпросить прощение за всё пережитое, что никак не должно было коснуться парня с морем в глазах. — Почему плачешь? Дрожь переходит с одного тела на другое, тормоша гальку под стопами, что отбивает общие ритмы горячих сердец. Удар за ударом, слеза за слезой, боль за болью, мурашками ползёт рвущая лёгкие тоска. Сонхун хочет её съесть. Проглотить все негативные эмоции за другого, досыта забить желудок чернилами едкими, чтобы ничего не досталось живому телу под боком. Ему всё самое лучшее. Рукой стискивает голую щиколотку. Показывает присутствие, внимание, соучастие горя однобокого, потому что в одиночку осколков не сосчитать. Через кожу заберёт тревогу. — Не молчи, mare meum. — прикрытыми веками знакомит тишину с новым прозвищем. — Как ты меня назвал? — тихо спрашивает. Пара мокрых глаз впивается в чёрную макушку. — Моё море. — утверждает, говоря так, будто ставит клеймо. Теперь только так и никак иначе. Он его. — Как драматично полюбить то, что может тебя убить, правда? — отстраняется, ловя взгляд сверху. А там только непонимание в надломе торжествует. — Что? — Слышал легенду о старом рыбаке? — в ответ отрицательно качают головой. — На протяжении тридцати лет он каждый день выходил в море. Неважно, в какую погоду, это была уже привычка, образ жизни, можно сказать. Морская пена и волны манили его влюблённую душу. Там он чувствовал себя нужным и настоящим. И море его оберегало. Но в один день он узнал о неизлечимой болезни, срок — два месяца, от силы полгода — и смерть. Ходил, думал, казалось, жил и будто что-то почувствовав, сорвался в море. В тот день был сильный шторм, вода буйствовала, кричала человеку о чём-то только ему понятном, может, знала, чем всё закончится. На утро водолазы нашли труп. В этом и заключается предназначение любви: забрать тебя в тот миг, когда жизнь обрывается там, где начинается страдание. И неважно, какие последствия этой любви, даже если она и есть твоя погибель. Главное, что ты был ею принят. А боль одинока и к любви никакого отношения не имеет. Её нужно избегать, как рыбак избегал смерти от болезни. Перекладывает руку с ноги на запястье, переплетая свои пальцы с чужими. Металл приятно холодит кожу. — Если мне и предстоит умереть, то только от твоей руки. Иной исход я не приму, извини. Сону выжидает паузу в попытках осознать всё то, с чем его столкнули за эту неделю. — Почему я? Глаза наполнены отчаянием и жгучей солью. Объясни, скажи хоть что-то утешительное, дай знак, если всё это глупая шутка, крепко обними или уходи прочь. Не насилуй душу. — Потому что ты мне предназначен был и в жизни, и в смерти. А сейчас, когда моё время бесконечно, я более уязвим, чем тогда, когда моё сердце билось. Поэтому я нашёл тебя. — тянет руку к себе, целуя. — С того дня, как я тебя встретил впервые, прошло уже двадцать лет. И каждый из твоих дней я был рядом. Оберегал. По согнутой спине бегут мурашки. Всё это кажется Киму невозможным, до дрожи пугающим и абсурдным. Всё это время он был где-то близко, тенью ходил и наблюдал, помня, что им нельзя быть вместе. Не сейчас. А в данную минуту сидит клубком в ногах, жмётся и смотрит преданно, мог бы скулить от такой долгой разлуки с любимым. Предназначены. — То есть, у каждого демона есть своё слабое место в виде человека? — Да. Если эту связь разрушить, убив смертного, демона обрекают на вечные скитания по земле, где он будет вынужден либо медленно тлеть, либо охотиться на людей. Но если его прах в руках избранного, их жизненные часы объединяются. — Те существа, которых я встретил в лесу, потеряли своих возлюбленных? — с толикой печали спрашивает. На чужом лице эмоции сменяются мгновенно. Сонхуну неприятна эта тема. — Они сами их убили. Вот так просто. Без «к сожалению» или «у них не было другого выбора», как по команде, без промедления загубили. И не просто человека, а своего. Тот недостающий пазл в своём сердце умертвили, решив жить без привязи и чувств. Свободно в полной мере. И одиноко. Сону никогда не понимал, как можно добровольно выбрать одиночество. Оно его пугало. Набравшись смелости, парень задаёт главный вопрос: — Ты не убивал тех людей? Надежда, надежда, надежда. Пожалуйста, не подведи в этот раз, будь здесь, просто находись где-то рядом, пока так тяжело, пока страхов больше, чем кислорода в лёгких. Уголки чёрных бровей опускаются. — Нет. Я прятал тела. Напряжённой грудью в облегчении выдыхают. Не убивал. За эти пару секунд Ким готов был сойти с ума почти добровольно, понимая, с чем ему придётся столкнуться дальше. С какой правдой нужно будет жить. Лёгкий ветерок задувает в приоткрытое окно, вороша мятые простыни и волосы, что так непохожи. Белое и чёрное, святость и грех, жизнь и смерть, тоска общая. Сонхун поднимается выше, застывая в жалких, абсолютно ненужных миллиметрах от чужих губ, которых страшно касаться. Смотрит, запоминает их форму и цвет, каждую ранку замечает, желая залечить, а лучше забрать себе все увечья, потому что… Тепло. Губы мягко соприкасаются, сминая друг друга в объятиях. Поначалу жарко, практически больно, после — влажно, скользко, тягуче и невозможно любимо. Пробует настырнее, чтобы запомнилось каждой клеткой, чтобы даже в бреду помнил касания и то, как правильно, как только с ним быть может и больше ни с кем. Другие — яд, человек — жизнь, которой у Сонхуна никогда и не было. Руками обхватывает щёки, притягивая Сону к себе, в мгновение чувствуя ладони на собственной груди, что как зелёные ветви молодых деревьев тянутся вверх, замирая на шее. Слышит чужое прерывистое дыхание, с лёгкой щекоткой пробуждая улыбку на лице. Тонет, тонет, тонет, хлебает воду безбожно, давно позабыв Христа как идола. Его спаситель сейчас льнёт ближе, вскарабкиваясь на колени, словно ласковый кот. Гладит плечи, углубляя поцелуй до предела, потому что порознь опасно для сердца, а последствия как минимум аритмия, как максимум — фибрилляция желудочков. Отпускать нельзя, не хочется, не можется, лучше так всю жизнь просидеть, главное — быть нужным и рядом с тем, в ком целый мир умещён. Его собственный. Когда сделать вдох не получается, человек замирает, пытаясь переждать и понадеяться на то, что это было не в последний раз. Так и умирают — в надежде. Сону отстраняется первым, переводит дыхание через приоткрытый рот. Руки всё так же на законном месте ютятся на чужих плечах, голова укладывается на одно из них. — Дыши, море. Теперь ты можешь. — на ухо шёпотом раскрывает вселенскую тайну, обнимая. — Сердце громко бьётся, слышишь? Сонхун кладёт ладонь на его проекцию, будто не чувствовал удары всем телом. — Слышу. У тебя тахикардия. — смеётся. Сону лишь глубоко выдыхает, пуская мурашки на затылок демона. — Тебя это не раздражает? — Это признак того, что ты живой. Большего мне не надо. Долгая ночь раз за разом сталкивала их телами, как щедрый подарок оставляла в покое, давая насладиться мгновением, когда они могут любить настолько, насколько хватит кислорода в лёгких. Маленький мир, в котором рука в руке, кожа к коже, глаза в глаза — и по орбите в движении заходит вечный двигатель всех несчастных и тех, кто смел, — любовь. ᚐ҉ᚐ Утром он найдёт лишь пожелтевший лист, чернилами на котором уже не человек пытался уместить всего себя. Строчки плывут, смываются горячей солью, витиеватыми разводами пляшут по бумаге, въедаясь в неё навеки. Дойдя до середины, сердце пропускает глухой удар. «Сегодня я принял самое тяжёлое решение в своей жизни. Любить тебя — это единственное, что я умею по-настоящему, именно эта любовь стала моей первой и последней. Прости меня за малодушие, но я не вынесу, если из-за меня с тобой что-то случится. А ты… ты нежный, не мирской. У тебя в ногах реки молочные разлились, норовят затопить, пуститься в море. В глазах — кардамон и мята, пляшут в букете ароматов. На руке цепочка из серебра, тянется по сосуду, отвечающему за красную жидкость без кислорода. Волосы пахнут прохладой, словно там поселилась зима. Каждый день она закручивает прядки, фиксирует подпорками, радуется делу. Ты же не здесь должен свои грехи искупать. Погибнешь ведь, телом ляжешь, душой падёшь, врагам улыбки подаришь. А я что? Как я буду? Без твоих молочных рек, без зимы, без глаз тех пряных, что всю боль забрали.» Нет, нет, нет. Не так прощаться должен. Будь здесь, рядом, говори что хочешь, кричи, плачь, не уходи только. Без тебя моё сердце нецелое. «И все мои слова — о тебе, как мантра, как молитва, которую я читаю из своего пыльного псалтыря. Ветхое Писание моего сердца. Самое важное — сегодня утром и завтра вечером. Хрупкое единение осязаемого и мыслимого. Моя абсолютная духовность. Целовать — каждый раз, когда можешь. Молчать.» Сону уже ничего не соображает, в спешке растирая слёзы по лицу, подальше от глаз, чтобы видеть, как разрушается его сердце. «Храни дракона, пожалуйста. Если он с тобой, значит, я где-то рядом. Всегда рядом, помнишь? За твоей спиной, как тень, как неотъемлемая часть тебя.» Новый абзац. «Я посвящаю своё существование тебе, поэтому живи, Сону, молю тебя, живи и будь счастлив. Теперь ты можешь. За себя и за меня, за нас.» На обратной стороне листа в нижнем углу коряво выведены строки, которые он запечатлит у себя на сетчатке, понимая, что они больше никогда не увидятся. И в этом «никогда» боли больше, чем может почувствовать один человек. Неизмеримо. «И живу я в тебе, твоих мыслях, печалях Забираю всю душу, ты так изнемог Наши головы встретят рассвет на причалах Обними меня так, чтоб стоять я не смог». Позже он допишет: «Я оставил любовь с тобой», вкладывая свёрток в старенькое портмоне. Впервые в жизни он задумался о море.