Отголоски прошлого

Первая и последняя часть

Минхо стоял у окна на кухне и пил кофе. Обычное утро, обычный ритуал — прикрыть рот рукой, сделать маленький глоток, чтобы никто не услышал, не увидел, не подумал ничего плохого. Джисон возился за его спиной — грел тосты, напевал что-то себе под нос, и от этого звука у Минхо сжималось сердце. Такой мирный. Такой тёплый. Такой непохожий на то, что было раньше. Раньше. Это слово жило внутри Минхо, как заноза. Раньше он не мог даже представить, что кто-то будет просто стоять у него за спиной и не требовать, чтобы он развернулся, снял футболку, опустился на колени. Раньше его тело не принадлежало ему. И теперь, когда Джисон дарил ему свободу, Минхо не знал, что с ней делать. — Хо~я, — Джисон подошёл сзади и легко, почти невесомо поцеловал его в плечо. — Ты сегодня напряжён. Что случилось? — Ничего, — солгал Хо и тут же поправился: — Я боюсь. — Чего? — Того, что ты… ну, сегодня вечером… — Ли не мог договорить. Он всё ещё не привык называть вещи своими именами. Для него близость всегда была чем-то, чего нужно стыдиться, терпеть, пережить. — Мы ничего не будем делать, если ты не хочешь, — мягко сказал Джи. — Мы вообще никогда ничего не будем делать, если ты не хочешь. Ты помнишь? — Помню. — Тогда в чём дело? Хо повернулся к нему. В его глазах стояли слёзы — привычные, вечные, как фон. — Я хочу, — сказал он. — Но я боюсь собственного тела. Оно меня предаёт. Оно всё помнит. Джисон взял его за руки — не сжал, просто взял, давая Хо возможность отстраниться, если станет страшно. — Тогда давай сегодня ничего не будем делать. Просто ляжем и поговорим. Или помолчим. Или я расскажу тебе глупую историю из детства. Идёт? Минхо кивнул. Но внутри уже знал: ночью всё равно попросит. Потому что когда Хан был рядом, тело начинало жить своей жизнью. Оно томилось, требовало прикосновений — не грубых, не унизительных, а тех, от которых хотелось плакать от нежности. И это пугало Минхо сильнее, чем любое насилие. Потому что так нельзя, не этому его учили. Вечером они лежали в кровати. Свет горел — Джис всегда включал свет, чтобы Ли видел его лицо и знал, что ему не стыдно смотреть. Минхо лежал на спине, сжимая край одеяла. Он был полностью одет — футболка, штаны, носки. Броня. Но всё равно сказал: –Я правда хочу попробовать.. Джи был нежным и внимательно аккуратным — Можно я сниму с тебя футболку? — спросил Джисон. Не «раздевайся», не «покажи», а «можно я». — Да, — прошептал Минхо, и его голос дрогнул. Сони медленно, словно разворачивал подарок, стянул футболку через голову. Минхо закрыл глаза — он никогда не смотрел на себя во время близости. Он боялся увидеть своё тело таким, каким его видели другие. Противным. Ничтожным. Доступным. Пригодным только для одного. — Посмотри на меня, — попросил Джисон. — Не могу. — Тогда просто лежи. Я буду делать всё медленно. Если захочешь остановиться — скажи «красный». Помнишь? — Красный, — повторил Минхо, и одно это слово — цвет, не связанный с унижением — дало ему крошечную точку опоры. Джисон начал с плеч. Он гладил кожу Минхо кончиками пальцев — так нежно, что это почти щекотало. Спустился до груди, провёл по рёбрам, обошёл живот. Никаких требований. Никаких «шире», «громче», «повернись». Просто внимание. — Ты красивый, — сказал Джисон. — Не надо врать, — выдохнул Хо, уже привыкший, что это всё картинка, так говорят, когда хотят от омеги большего, сильно большего. — Не вру. Джисон поцеловал его ключицу, потом грудь, потом живот. Минхо вздрогнул. Его тело начинало откликаться — против воли, годами выдрессированное на команды. Стони. Даже когда больно. Даже когда не приятно. Особенно когда противно. Ты должен быть благодарен партнёру, не важно как ты себя чувствуешь, важно только удовлетворенность партнера. — Ты тихий сегодня, — заметил Хан. — Я… я не знаю, надо ли мне стонать, и когда именно — честно сказал Минхо. — В прошлый раз… там всегда надо было. Даже если не хотелось. Даже если от боли. Иначе наказывали. — Здесь не надо ничего, — Джисон поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Если хочется стонать — стони. Если не хочется — молчи. Если хочется плакать — плачь. Если хочется смеяться — смейся. Всё, что ты делаешь — правильно. Потому что это твоё тело. А я его слушаю, все сигналы твоего тела, дают мне понять, что и как мне делать дальше, правильно ли, не больно ли тебе. Минхо хотел сказать «спасибо», но не смог. Горло сдавило. Это же просто невозможно, такого не может быть. Сейчас Сони по смеётся и начнется как с бывшим, боль, вымученная улыбка, кровь. Джисон опустился ниже, стянул с него штаны. Минхо сжался — не от холода, от страха. Его бедро украшали старые следы — не синяки, нет, бывший был аккуратен. Следы были другие: деформированая кожа, следы от верёвок, которыми его привязывали к кровати, чтобы друзья бывшего могли «пользоваться» им без помех. — Здесь больно? — спросил Джисон, касаясь губами шрама. — Уже нет. — А здесь? — Не помню. — А здесь? — Джисон поцеловал внутреннюю сторону бедра. Минхо всхлипнул. — Там…. Он всегда оставлял мои ноги. Говорил, что ноги — единственное не противное. Остальное надо прикрывать. — Чем прикрывать? — Руками. Или… — Минхо проглотил ком, — или он просто не смотрел, мог просто закутать меня по пояс в одеяло, оставлял только дырочку. Чтобы входить. И ноги. Всё остальное должно было быть невидимым. Как будто меня нет. Только… только отверстия. Джисон замер. Минхо почувствовал, как напряглись его плечи — не от отвращения, от ярости. Но голос, когда Джисон заговорил, был по-прежнему тихим. — Теперь я буду смотреть на всё тебя. На лицо, на живот, на руки, на спину. Всё, что он прятал — я хочу видеть. Потому что это красиво. И твои гениталии тоже безумно красивые, но это не главная часть тебя. У тебя есть руки, ноги, лицо, душа, сердце, чувства, страхи – вот твое главное преимущество. — Неправда. — Правда. Просто ты не видел себя моими глазами. Сони снова наклонился и начал целовать каждый сантиметр, который бывший приказывал скрывать. Живот — медленно, благоговейно. Бока — легко, как бабочка. Грудь — не кусая, не сжимая, просто губами. Хоя терял контроль. Его тело реагировало так, как никогда не реагировало раньше — не из страха, не из принуждения, а из чистого, забытого удовольствия. Когда Хан коснулся губами его паха, Хо вдруг почувствовал знакомое тепло внизу живота. И ужас — белый, ледяной ужас. Потому что он понял: он течёт. Его тело производит смазку — естественную, нормальную, ту, которую производят, когда возбуждены. — Нет, — выдохнул Минхо, пытаясь сдвинуть бёдра, прикрыться, исчезнуть. — Нет, нет, нет, убери, пожалуйста, убери… — Что убери? — Джисон поднял голову, не понимая. — Это, — Минхо указал дрожащей рукой на своё тело. — Оно… течёт. Смазка. Это мерзко. Я сейчас уберу, я могу… Он попытался встать, но Джисон мягко, не давя, удержал его за бёдра. — Это не мерзко. Это нормально. — Нет! — голос Ли сорвался на крик, а потом на всхлип. Воспоминания хлынули наружу, как прорвавшаяся плотина, и он не мог их остановить. — Он говорил… он заставлял меня это есть, чтобы не оставалось следов. Говорил, что если я такой грязный, что моё тело само себя… — Минхо захлебнулся воспоминанием, но продолжил, потому что остановиться было уже нельзя. — Он говорил: «Убери это, шлюха. Не оставляй грязь на простынях». И когда я убирал — ртом, потому что он заставлял убирать ртом — у меня потом болел живот. А он водил меня в ванну и мыл под ледяной водой. «Нечего на вещи тратить тепло», — говорил. «Ты и так слишком много получаешь». — Я думал так и надо, — продолжал он, глядя в пустоту перед собой. — Что это и называется «искорки», которые описывают при этом занятии как удовольствие. Он запросто мог вставить в меня одновременно и дилдак, и вибратор на полной мощности. А в рот засаживал свой член, по самые гланды. Мне было так больно, я стонал не от удовольствия, а от боли. Я не смел как-либо противиться, только благодарить его за такое «удовольствие». Мне казалось это так нормально, что я и не возникал. Лежал там, делал всё, что говорит он.. — Меня шантажировали моими же фотками. Он сначала фотографировал меня в разных позах. Связанным. С игрушками. Без них. Не важно, главное — чтоб ноги были раскрыты, всё было достаточно хорошо видно. Пересылал своим друзьям. Они бывало приходили и, связав меня, все вместе, одновременно входили. Даже без смазки. Благо кровь выступала быстро, и мне было менее больнее. Ли выпалил это всё на одном дыхании, как-будто рассказывал о котах и их смешном поведении. — Хватит, — голос Джисона дрогнул, но Ми было уже не остановить. Как будто отключил все эмоции, чтобы просто вынести это наружу. — Он любил, когда я дома ходил абсолютно голым. Даже без резинки на волосах. Говорил, что я должен быть доступен всегда, везде, полностью. Он любил мою беззащитность. Ходил вокруг, смотрел, иногда трогал — без предупреждения, без спроса. А потом звал друзей. Однажды один из них дал мне чипс, дал воды, а потом сказал "я был добрым, теперь твоя очередь отплатить мне". А потом он трахнул меня. Связанного. И снимал на телефон. «Смотрите, какой послушный», — подписал видео. Я до сих пор не могу есть чипсы. Они пахнут тем днём. — Минхоша, — Джи обнял его, прижал к себе, но Минхо даже не почувствовал объятий. Он был там — в той комнате, без одежды, без защиты, с вибратором на полной мощности и членом во рту. — Я стонал, — прошептал он. — Стонал, когда надо было и когда не надо. Меня научили так. Громко, так, чтобы друзьям было слышно. Чтобы они думали, какая я хорошая шлюха. Послушная. Удобная. Он замолчал так же внезапно, как и начал. Глаза его были сухими — слёзы кончились там, в прошлом. Он смотрел в стену перед собой, и Джи чувствовал под своими ладонями, как мелко дрожит его тело. –Сука… — выдохнул Ли. — Хоть бы кто-то сказал мне тогда, что это не нормально. Джисон молчал. Он не говорил «всё будет хорошо», потому что это было бы ложью. Он не говорил «я тебя понимаю», потому что не понимал — не мог понять такого уровня жестокости. Он просто обнимал Минхо, гладил его по спине, по волосам, дышал с ним в одном ритме. — Это не было нормально, — наконец сказал Хан. — Никогда. То, что он делал — это пытка. Не любовь. Не забота. Не удовольствие. Пытка. И ты не должен был через это проходить. Никто не должен. — Я думал, что любовь — это боль, — прошептал Хоя. — Любовь — это не боль, — Сони взял его лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. — Любовь — это когда тебя спрашивают «можно ли». Когда не нужно прикрываться. Когда твоя смазка — это не грязь, а знак того, что тебе хорошо. Когда твоё тело — не инструмент. Ты не шлюха, Минхо. Ты человек. Которого я люблю. Который пытается, даже когда страшно. Который сейчас сказал самое трудное, что можно сказать. И остался жив. Хо моргнул. В его глазах медленно, очень медленно, появлялись слёзы — не истеричные, а тихие, долгожданные. — Я не хочу есть чипсы, — сказал он. — Не будем. — И не хочу, чтобы меня фотографировали. — Никто тебя не сфотографирует. Я не позволю. — И чтобы вставляли какие-либо предметы, все, кроме тебя, ты можешь, особенно как ты любишь делать – ласково. — Никогда. Ничего не будет вставлено без твоего согласия. И никогда с такой жестокостью. Хо заплакал — по-настоящему, наконец-то, выпуская то, что копилось годами. Джи держал его, не отпуская, и шептал: «Ты в безопасности. Ты здесь. Со мной. Никто тебя не тронет». Когда слёзы кончились, Минхо уткнулся носом в плечо Джисона и прошептал: — Ты никогда не называл меня шлюхой. — Ты не шлюха. — А кто я? — Ты Минхо. Мой парень. Человек, который прикрывает рот, когда ест, и боится показывать себя, когда я рядом. Который плачет, когда ему хорошо. Который только что рассказал мне самое страшное, что с ним случилось, и не сломался. Вот кто ты. –Хош, можно я все таки доставлю тебе удовольствие? –Только если это будет не больно Минхо был полунапрежен, но все-таки доверился Джи. Ты такой красивый, — шепчет Джисон. — Можно поцеловать тут? — он касается внутренней стороны бедра. Минхо кивает. Поцелуй — мягкий, невесомый. Ниже. Ещё ниже. Джисон целует его туда, где когда-то всегда били. Губами проводит по складочкам, не раздвигая, не входя. У Минхо перекрывает лёгкие. Он влажнеет — впервые за последние месяцы не от страха, а от того, что его накрывает волной настоящего возбуждения. Прозрачная капля медленно стекает по бедру. — Джи… — скулит он. Джисон поднимает голову. На его губах блестит смазка Минхо. И он улыбается — тепло, так, что у Хо перехватывает дыхание. — Можно я ещё поцелую? — спрашивает Джисон. — Ничего больше. Только целовать буду, пока ты сам не захочешь остановиться. Из глаз Минхо текут слёзы — совсем другие. Не те, что раньше. Он кивает и впервые не стыдится того, как течёт. Той ночью никто не приказывал. Джисон просто целовал, пока Ми не кончил от одних губ на своей коже, сжимая в кулаке простыни и тихо естественно простонал. А потом его укрыл одеялом, обняли прошептав: –Я тебя люблю не за что-то, запомни, я просто тебя люблю моя радость. –Я тоже Хани, спасибо тебе за всё. Минхо закрыл глаза. Внутри всё ещё жил страх — он чувствовал, как где-то в затылке дремлет паника, готовая проснуться от любого резкого движения. Но рядом был Джисон. Тёплый, надёжный, бесконечно терпеливый. Который не требовал, не приказывал, не насиловал. Который гладил дырочку, как святыню. Который целовал шрамы. Который назвал смазку не грязью, а частью его самого. — Джи? — М? — Правда спасибо, что не снимаешь меня на телефон. — Я никогда не буду этого делать. — Даже красивым? — Даже самым красивым. Твоя красота — для моих глаз, а не для экрана. Они уснули в обнимку — Минхо впервые без футболки, без штанов, без брони. Просто в коже, которую впервые за долгое время никто не хотел использовать. Её просто любили. И этого оказалось достаточно. А утром Хо проснулся первым. Он долго смотрел на спящего Хана, а потом пошёл на кухню и налил себе кофе. Сделал громкий глоток. Не прикрываясь. И не извинился. — Я тебя слышу, — раздалось из спальни сонное. — Ты сегодня храбрый. — Я учусь, — ответил Ли, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Он всё ещё боялся телефонов. Всё ещё вздрагивал, когда Джисон брал в руки смартфон. Всё ещё прикрывал рот, когда жевал слишком шумно. Всё ещё бегал в туалет, если Джисон случайно заходил в ванную во время его утреннего ритуала. Но теперь у него было кое-что, чего не было раньше: человек, который не назвал его шлюхой после того, как он выплюнул самую страшную правду. Который не отшатнулся. Который сказал «ты в безопасности». И Ли начинал верить. По чуть-чуть. По теплому глотку кофе по утрам. По невесомому поцелую в затылок. По «спасибо» вместо «извини». — Джисон? — М? — донеслось из спальни уже бодрее. — Можно, мы сегодня купим чипсы? Тишина. Потом шорох одеяла, и Джи появился в дверях — взлохмаченный, заспанный, но улыбающийся. — Ты уверен? — Нет. Но я хочу попробовать. Чтобы на вкус был просто чипс, а не… и дальше не чтоб..ну, ты понял. — Тогда мы купим самую маленькую пачку. И если захочешь выплюнуть — выплюнешь. Если заплачешь — заплачешь. Если захочешь больше никогда не есть чипсы — не будешь. Минхо кивнул. Сделал ещё один глоток кофе, на этот раз совсем не прикрываясь. — Знаешь, — сказал он, — кажется, я впервые хочу остаться. Не потому что боюсь уйти. А потому что здесь тепло. Джи подошёл, обнял его со спины, поцеловал в макушку. — Это потому что я включил отопление, — пошутил он. — Нет, — Минхо покачал головой. — Потому что ты. Они простояли так несколько минут — у окна, на кухне, в тихом утре. Без телефонов. Без фотографий. Без видеозаписей на память. Без жесткости. Просто двое. Один из которых учился заново верить, что его тело — не грязь. А второй — терпеливо, день за днём — доказывал, что это правда. И однажды Хоя съест чипс — кислый, солёный, хрусткий — и не вспомнит ни Хёнджина, ни верёвок, ни холодной воды. Он просто скажет «вкусно» — и это будет правда. Но не сегодня. Сегодня он просто пил кофе и учился не извиняться за глоток. И Сони смотрел на него и улыбался — потому что это и есть любовь. Не искры. Не боль. А утро на кухне с человеком, который наконец-то дарит настоящюю любовь, заботу, счастье и семью.