Кукла колдуна

Элиас почти не разговаривал с живыми. С ними слишком сложно — и всегда так было. Они шумные, грубые и пустые, как старая бочка. И они же — хитрые, корыстолюбивые, подлые. Эту подлость он изведал сполна ещё в детстве. С давних пор звучали в голове противные голоса других детей: «Элиас — сын колдуньи. Элиас — отребье. Бей его, бей!» Он никак не мог взять в толк, чем он или его мать заслужили гнев и ненависть жителей городка. За ними не водилось ничего дурного: ни загубленных душ, ни коварной порчи. Всё общение с горожанами происходило лишь по воле последних: насмехаясь над матерью и сыном, они же угодливо кланялись колдунье, выпрашивая мелкие выгоды. Элиас помнил: те, кто шарахался днём, поминал дурным словом в разговорах в местной харчевне, по вечерам пробирались к их маленькому дому на окраине леса и жаловались. На судьбу, на болезни, на несчастье детей, на горькую бедность. А потом просили у ведьмы амулеты, волшебные травы, предсказания. Элиас всегда удивлялся, почему мать помогала. Почему она, обладавшая немалой силой, была такой смиренной. Элиас спрашивал, но ответа не получал — только мягкую улыбку. Впрочем, добросердечие не спасло его мать от расправы: те, кто приходил за помощью, легко откликнулись на призыв градоначальника о зачистке от колдовской нечисти, и тотчас указали на неё. Элиас помнил, как мать забирали из дому промозглым осенним утром, как пинали и толкали её, ведя на верёвке по улицам. Как ехидно посмеивались над несчастным ребёнком, который, спотыкаясь, шёл следом и отчаянно рыдал. Мать не казнили. Может, нашлись те, кто заступился, а возможно, лицемерный градоначальник не хотел прослыть несовременным душегубом. Наскоро проведенный суд постановил держать ведьму в темнице до конца её дней. Будучи подростком, Элиас остался совершенно один. У него не было ни мудрости, ни доброты матери. В растерзанном сердце жили боль, гнев и глубокая, непреходящая печаль. Он окончательно отдалился от горожан. В опустевшем доме на краю леса, в тишине бессолнечных дней и безлунных ночей, Элиас начал изучать тёмные искусства. Без наставников, без посторонней помощи — по старым, рассыпающимся в труху фолиантам с чердака. Люди не поняли и не приняли его, беспричинно отняли самое дорогое, — так пусть теперь боятся и ненавидят по праву.

***

За десять лет, прошедших с момента разлуки с матерью, Элиас из растерянного брошенного ребёнка превратился в меланхоличного нелюдимого некроманта. Ему доставляло какое-то особое удовольствие возвращать тех, кто был повинен в пленении матери и его собственном несчастном детстве. Глядя на тех, кто бездумно подчинялся его приказам — разумным и не очень — Элиас испытывал тёмную злую радость. Он использовал возвращённых для грубых хозяйственных дел — уборки, колки дров, растопки печи. Иногда посылал их красть — особенно у тех, кто много лет назад был жесток и несправедлив к его маленькой семье. Впрочем, такое случалось нечасто: Элиасу хватало денег, вырученных от продажи тёмных амулетов. Тем, что по-настоящему нравилось ему, заставляло трепетать усохшее сердце, были его игры с возвращёнными. После трудов неправедных, развалившись в старом плетёном кресле перед домом, Элиас наблюдал, как выбранные жертвы проводили бои. Возвращённые, рыча и повизгивая, бездумно пялясь друг на друга выцветшими глазами, яростно вырывали из тел соперников гнилые куски мяса. Обнажались хрустящие белые кости, вываливались дурно пахнущие кишки. Двор заливало вонючими жидкостями. А Элиас сидел и с болезненным наслаждением созерцал картину своей мести. Когда бой оканчивался, он велел оставшимся подручным убирать грязь и отправлялся отдыхать. Часто Элиас не мог заснуть и пялился ночами в растрескавшийся потолок. Странные видения полнили его разум, заставляли вожделеть неведомого, дикого. В кромешной темноте душу терзали не до конца осознанные, мучительные желания. Тело откликалось, и дрожащие руки проникали под одежду, судорожно мяли и тёрли плоть. Отдышавшись, Элиас чувствовал успокоение, но в то же время — и непонятную тоску. Он понимал, что ему нужен кто-то рядом. Кто-то, кто не предаст и не бросит, не посмотрит косо… и не умрёт. Глядя на то, как от бывших людей через несколько недель после возвращения остаётся лишь вонючий студень, Элиас понимал: он не хочет иметь дела с людьми. А если так… есть лишь один выход. Он делал куклу долго, с полгода. Не по частям, а из цельного куска колдовского лунного света. Элиас ваял, разминая лунную массу, как глину. Она послушно тянулась за ладонями, запоминая тепло. Иногда Элиас закрывал глаза и лепил вслепую: представлял плечи, грудную клетку, длинные пальцы. Там, где провёл ногтём, проступила ключица. Где задержал ладонь — выгнулась талия. Когда тело было готово, Элиас принялся за лицо. Он собрал с листьев папоротника мерцающие капли ночной росы. Влил их в мягкий лунный материал на место глазниц, запечатал своим дуновением. Долго блуждая в полуночном лесу, для нежных губ нашёл алый духовный цветок. Сложнее всего было с волосами — тягучими нитями мёда каменной пчелы. Не желая отдавать мёд, огромные пчёлы яростно защищались. Элиас изрядно пострадал, но почти не обратил внимания на боль и распухшее лицо. Эта цена — ничто по сравнению с тем, что он получит. Последние прикосновения, последние штрихи — и кукла готова. Элиас трепетно облачил куклу в лиловое одеяние, посадил у окна, и с тихим восторгом прошептал: — Нико… Тебя зовут Нико. Я буду любить тебя и заботиться о тебе. Нико, прекрасный юноша, молча сидел у окна и мягко улыбался в ответ.

***

Элиас не знал, как уживаться с другими. Воспоминания о матери жили в сердце, но он решительно не помнил, как правильно общаться с кем-то, улавливать желания, проявлять заботу. Всему этому он учился постепенно, шаг за шагом выстраивая их общий быт. Нико не любил есть, но никогда не отказывался сопровождать Элиаса за завтраком. Юноша смотрел своими тёплыми блестящими глазами, и простая еда казалась Элиасу гораздо приятнее. Если не было никаких срочных дел, после завтрака он садился рядом с Нико и читал вслух. Вначале было сложно с непривычки, горло пересыхало, но присутствие Нико придавало сил. Сначала Элиас только читал, а потом, видя, что Нико не всё понимает, начинал растолковывать. Впрочем, Элиас быстро понял, что колдовские книги — единственные, которые у него были — не совсем то, что нужно. И вот однажды, подражая стилю обычного горожанина и наложив на себя личину, Элиас отправился в книжную лавку. Там, сосредоточенно хмурясь, он нехотя принял помощь лавочника в выборе книг. Вернувшись домой, Элиас разложил перед Нико приобретения — волшебные сказки, рассказы путешественников о дальних странах, детские книжки с яркими картинками — животными и птицами, чудесными цветами и фруктами. — Выбирай, — сказал Элиас. — Что хочешь послушать? Иногда Элиасу нужно было отлучаться — продать амулеты, присмотреться к свежим могилам. Раньше он просто шёл к цели, ни на что не обращая внимания, но теперь внимательно смотрел по сторонам — запоминал разное, чтобы рассказать Нико. О том, как печалились у болота осины и дремала тёмно-красная клюква; как дрались за дохлую лягушку две вороны; как вырос у самого крыльца огромный бледный гриб. А когда наступал вечер, Элиас бережно укладывал Нико на узкую деревянную кровать, которая стала их общей. Он прижимался щекой к чужой щеке, обнимал тонкую талию и чувствовал биение жизни — не такой, как у него, не человеческой — но гораздо более важной.

***

В тот день Элиас вернулся из города не в себе. Он зашёл в дом и, споткнувшись на пороге, едва не упал. По бледным щекам ползли слёзы, из груди вырывалось хриплое дыхание. Умерла. Его мать умерла в темнице, так и не увидев, что он вырос. Не сказав последнее «прощай». Умерла в сырых застенках, всеми отверженная. Он знал, что в этой жизни им вряд ли суждено увидеться. Но мысль о том, что мать жива, была для него лучом света. А теперь этот луч погас. Элиас смотрел по сторонам, и в груди его поднималась ярость. Дикая, безумная, отчаянная. Если бы мог — убил бы весь мир. Но мир был сильнее, поэтому оставалось только крушить дом. Кособокие деревянные стулья, тёмный обеденный стол, старый сундук — повсюду летали щепки. Элиас кричал не помня себя, а за окном сварливо ругались вороны. И вдруг… блуждающий взгляд упал на него… Нико сидел в плетёном кресле, спокойно улыбаясь миру. Он всегда был мил и доброжелателен, казалось, в его сердце не было ни одного дурного чувства. И отчего-то именно сейчас это бесило больше всего. — Тебе весело? — спросил Элиас, тяжело дыша. Он подошёл к Нико вплотную, нависая над ним. Но Нико не испугался. И тогда Элиас, не думаю ни о чём, нанёс удар. Сильный, наотмашь, такой, от которого выпадают зубы и ломаются кости. Нико упал как подкошенный. — Весело тебе? Весело? Ладно. Ладно! Сейчас я покажу тебе веселье! Элиас схватил Нико и, протащив через всю комнату, бросил на кровать. Та истошно вскрикнула, но Элиас её не слушал. Он яростно разорвал на юноше одежду. На нежное тело обрушилось другое — бешеное, дикое. Грубые прикосновения, звериный напор. Толчки, давление. И где-то, на краю сознания, тихий голос: — Больно… Мне так больно… Кровавая пелена не исчезла вдруг, в одночасье. Она робко свернулась, стыдливо отползла в сторону, спряталась. Элиас медленно пришёл в себя и неверящими глазами уставился на неподвижно лежащего юношу. — Нико… Нико? Нико!!! Дрожащие руки тыкались в побледневшие щёки и закрытые глаза. Пытались запахнуть разорванную одежду. Приглаживали волосы. — Нико, ты меня слышишь? Нико! Прекрасный юноша молчал. — Прости меня. Прости меня. Прости меня! Я… — в горле булькнуло. — Тебе холодно, я согрею тебя. Подожди, сейчас. Я согрею тебя. Элиас обнял юношу, вжимая его в себя, безумно потирая спину. — Сейчас будет лучше. Нико. Нико, скажи что-нибудь. Пожалуйста. Нико… Тупая боль накатила волной и потекла вниз. Рука онемела. Почему же так сложно дышать? Почему так холодно и темно? — Нико… На узкой деревянной кровати неподвижно лежали две сломанные куклы.