Императорский покои

В день осеннего равноденствия, когда небо над столицей Империи Веснински становилось тяжёлым, как ртуть, во внутреннем дворе Зала Тысячи Лотосов проводили отбор в императорский гарем. Сорок семь кандидатов — по числу звёзд в короне правящего дома — замерли на яшмовых плитах. Все в одинаковых белых ханьфу, все с опущенными головами. Только дыхание выдавало живых. Император Натаниэль, которого при дворе называли Нилом за юное лицо и непредсказуемую жестокость, сидел на троне из чёрного нефрита. Ему было двадцать три, и за шесть лет правления он успел отравить трёх дядьёв, сослать мать-регентшу в монастырь и превратить гарем из места утех в шахматную доску. — Чьи ставки? — лениво спросил он у главного евнуха. — Девять сыновей наместников, четырнадцать военных трофеев, двенадцать танцоров из западных колоний, семь учёных мужей, сосланных за ересь, и пятеро, кого прислали союзные короли, — заученно отчеканил евнух. — Итого сорок семь? — Сорок семь, ваше величество. Нил махнул рукой. Церемония началась. Кандидатов вызывали по одному. Они подходили, падали ниц, называли имя и происхождение. Нил смотрел на них так, будто перебирал мёртвых голубей. Ни одного, кто поднял бы взгляд. Ни одного, кто не дрожал. Сорок шестой — мальчишка с глазами лани — заплакал, когда Нил взял его за подбородок. — Уведи, — сказал император. — Не люблю слёз. — Сорок седьмой. Тишина стала другой. Более плотной. Из глубины колоннады вышел человек. Не мальчик — именно человек. Высокий, плечи развёрнуты, ханьфу сидит на нём как воинский доспех из-за того, как он держит спину. Он шёл не по центральной дорожке, а по диагонали — словно знал, что за каждым шагом следят арбалетчики на башнях. Остановился. И не упал ниц. Смотрел прямо на императора. Светло-карие глаза, почти янтарные, смотрели пусто и безразлично, как на стену. Главный евнух нервно зашелестел свитком: — Эндрю, сын короля Северной Марки Эраннора. Двадцать два года. Отдан в гарем год назад по договору о вечном союзе. За попытки побега наказан трижды — порка, голодная яма, снова порка. Покушался на смотрителя дважды. Клеймён как опасный. — Почему не отравили? — спросил Нил. Не у Эндрю — у евнуха. — Отец король платит за жизнь сына тысячей золотых в месяц, ваше величество. Император медленно поднялся с трона. Сошёл по ступеням. Багровые полы его одеяния волочились по яшме, как язык раненого зверя. Он подошёл к Эндрю почти вплотную. Между ними — ладонь воздуха. — Ты чего не кланяешься? — Устал, — ответил Эндрю. Слова упали в мёртвую тишину двора. Евнух побледнел. Трое стражников положили руки на рукояти мечей. Кто-то из кандидатов тихо икнул от ужаса. Нил улыбнулся. Первая его улыбка за полгода. Не насмешка, не оскал — настоящая, кривая, почти детская улыбка, которую при дворе боялись больше, чем приказа о казни. — Оставляю, — сказал Нил. — Этого — в мои личные покои. Сегодня же. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Императорские покои пахли сандалом и чем-то горьким — возможно, кровью, въевшейся в стены за прошлые царствования. Свечи горели в напольных канделябрах, их пламя почти не двигалось, создавая иллюзию застывшего времени. Эндрю ввели под руки два евнуха. Они сняли с него верхнее ханьфу, оставив лишь тонкую шёлковую рубашку до колен — ритуальную одежду для первой ночи. Потом беззвучно исчезли за ширмой. Император Натаниэль уже ждал. Он сидел на краю огромной кровати с балдахином из чёрного шёлка, расшитого золотыми драконами. Босиком, в распахнутом халате. Волосы цвета воронова крыла рассыпались по плечам. В руке — бокал с чем-то тёмным и тягучим. — Раздевайся, — сказал Нил без предисловий. Эндрю не двинулся с места. Стоял у входа, рассматривая императора так, будто изучал врага перед боем. — Ты меня слышал? — в голосе Нила не было злости. Только ленивая уверенность человека, который никогда не слышал отказа. — Слышал, — Эндрю наконец заговорил. Тихий, ровный голос, без намёка на страх. — Но я хочу кое-что сказать до того, как ты будешь меня трахать. Нил отставил бокал. Кивнул. — Мой отец — трус, — произнёс Эндрю, глядя прямо в глаза императору. — Он отдал меня, как кусок мяса, чтобы сохранить трон. Но у меня есть брат. Младший. Ему четырнадцать, и он остался в Эранноре заложником собственного наследства. Если я не буду делать то, что велят — его убьют. Поэтому я буду делать вид, что подчиняюсь. Но внутри — нет. Никогда. Запомни это. В комнате повисла тишина. Свечи моргнули — или показалось. Нил смотрел на Эндрю долго. Так долго, что стали слышны собственные удары сердца. А потом император рассмеялся. Тихо, почти одними губами. — Ты первый, кто говорит со мной правду в первую ночь. — Он встал, подошёл вплотную. — Хорошо. Я запомню. Он взял Эндрю за подбородок — грубо, но не больно. Повернул его голову к свету. — А теперь раздевайся сам, или я прикажу евнухам. Тебе не понравится, если они будут трогать. Эндрю опустил ресницы. На секунду его лицо стало непроницаемой маской — ни гнева, ни унижения, только пустота. Он снял рубашку. Шрамы на его теле — старые, белые линии от плети, рваные следы от зубов (собаки? люди?), сплошное месиво на спине. И на левом предплечье — клеймо гарема: знак «сорок седьмой», выжженный калёным железом. Нил медленно обвёл взглядом каждую отметину. Не с жалостью. С интересом коллекционера. — Ты красиво сломан, — сказал он. — Я не сломан, — ответил Эндрю, даже не пытаясь прикрыться. Нил усмехнулся и сделал шаг назад. Потушил ближайший канделябр. Потом следующий. Покои погрузились в полумрак — только лунный свет из открытого окна падал на нефритовый пол. — Ложись, — велел он. Эндрю лёг. Не спиной — лицом вниз, будто предлагал свою самую уязвимую часть. Демонстративное подчинение, которое было громче любого бунта. — Умно, — тихо сказал Нил. И лёг рядом. --- Позже, когда дыхание выровнялось, а шёлковые простыни сбились в комок у ног, Нил не стал прижимать к себе Эндрю. Не стал говорить ласковых слов. Он просто сел на край кровати и закурил трубку с опиумом — не для кайфа, а чтобы замедлить мысли. — Завтра ты получишь титул главного наложника, — сказал он в пустоту. Эндрю, лежащий на животе, повернул голову: — У тебя уже есть один главный наложник. — Госпожа Рене? — Нил выпустил облако дыма, оно расползлось ядовитой медузой. — Рене моя подруга. Единственная, кому я верю во всём дворце. Мы проводим ночи вместе — да, люди говорят, что мы любовники. Это ложь. — Зачем тебе ложь? — Потому что правда опаснее, — Нил посмотрел на Эндрю через плечо. — Рене знает все мои секреты. Если враги узнают, что она просто подруга, её убьют, чтобы добраться до меня. А если она любовница — её будут пытаться перекупить. Торг выигрывает время. Он снова замолчал, докуривая. — Твой титул будет рядом с её. Равный. Но ты будешь делать то же, чего хочешь? — спросил Эндрю с лёгкой издёвкой. — Думай, что ты мой пёс, — бросил Нил и погасил трубку о поднос. — Умный пёс, которого боятся другие псы. Этого достаточно. Ночь качнулась в сторону утра. Эндрю не спал до рассвета, глядя в потолок и вспоминая лицо брата. А Нил спал рядом — беззащитно, почти по-детски свернувшись калачиком. И это пугало Эндрю больше, чем любое оружие. Церемония дарования титула прошла через три дня. Быстро, как любят шахматы. Нил сидел на троне. Справа от него, на чуть более низком кресле — госпожа Рене. Женщина лет двадцати пяти с тихими глазами и руками, которые никогда не дрожали. Она улыбнулась Эндрю, когда евнух подвёл его к подножию трона. — Сорок седьмой наложник Эндрю, сын Эраннора, отныне возводится в ранг Серебряного Феникса — главного наложника наравне с госпожой Рене, — прочитал главный евнух. — Ему дарованы личные покои восточного крыла, право носить пурпур и советовать императору по ночным вопросам. Нил взял нефритовую печать, обмакнул её в киноварь и поставил оттиск на свиток. Потом поднялся, подошёл к Эндрю и собственноручно застегнул у него на шее золотую цепь. Не как ошейник — как знак. Рене подошла второй. Посмотрела на Эндрю долгим изучающим взглядом. — Береги его, — сказала она так тихо, что услышал только он. — Не от врагов. От него самого. Эндрю не ответил. А во время пира, когда вельможи пили за здоровье нового фаворита, в рукав халата ему сунули записку. Тонкий шёлк, иероглифы, вышитые серебряной нитью: «Брат жив. Подчиняйся — и он будет в безопасности. Один шаг против — и ты его больше не увидишь». Эндрю медленно сжал записку в кулаке. Его лицо осталось неподвижным. С трона за ним наблюдал Нил. И улыбался. После церемонии дарования титула прошло пять дней. Эндрю успел освоиться в восточном крыле — ему выделили отдельные покои с выходом в сад, где цвели хризантемы, пахло влажной землёй и тлеющими благовониями. Спальня была слишком большой для одного человека, но Эндрю предпочитал спать у стены, лицом к двери — привычка с года в гареме. Император приходил к нему ещё дважды. Оба раза молча, без ласковых слов. Они занимались тем, что требовал ритуал, — быстро, почти жестоко, без фальшивой нежности. Эндрю не сопротивлялся, не стонал, не просил. Лежал плашмя, глядя в стену, и думал о брате. После Нил уходил, оставляя на столике пару сливовых лепёшек — странная забота, от которой хотелось плеваться. На шестой день, ближе к закату, когда небо над дворцом выкрасилось в цвет запёкшейся крови, в дверь постучали. Эндрю не ответил. Дверь всё равно открылась. Госпожа Рене вошла без служанок, в простом тёмно-синем халате, без драгоценностей. Её лицо было спокойным, но в складках глаз пряталась усталость, которую не спрячешь за веером. — Не занят? — спросила она и, не дожидаясь ответа, села на край чайного столика. — Вставай. Пойдём в сад. Здесь слишком душно. Эндрю приподнялся на локте. Он был без рубашки, шрамы на спине блестели в свете заката. Рене не отвела взгляд — и это вызвало у него первое слабое уважение. — Зачем тебе я? — спросил Эндрю, не двигаясь с места. — Потому что мы оба главные наложницы, и нам придётся делить не только титул, но и Нила, когда у него будет плохое настроение. Идём. Она встала и вышла в сад, даже не обернувшись. Эндрю помедлил секунду, потом накинул ханьфу — чёрный, без узоров — и пошёл следом. --- Сад восточного крыла был устроен по принципу «спрятанной красоты»: узкие тропинки, перекрёстки бамбука, пруд с карпами и небольшая беседка из необработанного нефрита — тёмно-зелёного, с прожилками, как вены на старческой руке. Внутри уже стоял горячий чай, две пиалы и тарелка с сушёными финиками. Рене села первой, поджав под себя ноги. Жест не по-аристократически, а по-солдатски — Эндрю сразу заметил. — Ты был воином, — сказал он, садясь напротив. — Ты тоже. — Она налила чай. — Но это было давно. До гарема. Эндрю взял пиалу, но не стал пить. Ждал. Рене отпила сама — медленно, давая ему время понять, что чай не отравлен. — Ты знаешь, что я не сплю с императором? — спросила она без обиняков. — Нил сказал в первую ночь. Сказал, что ты — подруга и единственный человек, которому он верит. — И ты поверил? Эндрю пожал плечом. — Мне всё равно. Его постель меня не волнует. — А меня — волнует, — Рене поставила пиалу, и в её голосе впервые проступила не металл, а что-то живое. — Только не так, как думают при дворе. Она замолчала. В саду стрекотали цикады. Где-то за стеной залаяла собака. — Я люблю другого человека, — наконец сказала Рене. — Император знает. Больше никто во всём дворце. Если это выйдет наружу — меня казнят. А того человека... вероятно, тоже. Эндрю не перебивал. Он смотрел на неё с тем же пустым выражением, что и на церемонии, но внутри что-то щёлкнуло. Она играет в опасную игру. И признаётся ему — врагу, наложнику, шпиону поневоле — только потому, что ставки выше страха. — Кто он? — спросил Эндрю. — Не «он». Она, — Рене выдохнула это слово так, будто вытащила стрелу из груди. — Элисон. Четвёртая дочь бывшего императора. Сестра Натаниэля. Эндрю чуть приподнял бровь. В гареме говорили о принцессе Элисон — её держали в отдельном флигеле, редко вывозили в свет. Говорили, что она красавица, но безумна. Или проклята. Или просто слишком горда, чтобы показываться на глаза тем, кто убил её отца. — Нил сам её спас, — продолжала Рене, глядя куда-то в сторону пруда. — Когда их отец — предыдущий император — умер при... странных обстоятельствах, Нил перерезал глотки всем братьям и сёстрам, кто мог претендовать на трон. Кроме двоих. Элисон — потому что она никогда не хотела власти. И младшего брата — тот сам отказался от трона, женился на дочери канцлера и уехал в провинцию. Нил не убивает тех, кто не опасен. Но он и не дает им уйти далеко. Элисон — та самая награда и клетка. — И ты — её тайная любовница, — закончил Эндрю. — А Нил прикрывает вас обоих. — Помогает скрывать, — поправила Рене. — Не из доброты. Просто понимает, что если я буду занята его сестрой, то не захочу его трона. И не рожу ему наследника, который мог бы стать заложником. Она засмеялась — горько, надтреснуто. — Мы с Нилом проводим ночи вместе в его библиотеке. Играем в го. Пьём вино. Он рассказывает мне, кого хочет отравить на следующей неделе. А я рассказываю ему, как Элисон сегодня улыбнулась, когда я принесла ей в келью булочку с корицей. Вот и вся тайна «любовницы императора». Эндрю медленно поднёс пиалу к губам. Чай был горьковатым, с ноткой жасмина. Он сделал глоток, потом ещё. — Зачем ты мне это рассказала? — спросил он. Голос не изменился — всё такой же ровный, холодный. — Потому что теперь ты — второй человек во дворце, который знает правду. — Рене посмотрела на него в упор. — Нил выбрал тебя не за красоту. И не за то, что ты сын северного короля. Он выбрал тебя, потому что ты не лжёшь. Даже когда выгодно соврать. Такие люди нужны ему рядом. — Или опасны. — Или опасны, — согласилась Рене. — Но я умею отличать тех, кто хочет власти, от тех, кто хочет свободы. Ты хочешь свободы, Эндрю. Не для себя — для брата. Эндрю замер. Пиала застыла в пальцах. — Откуда ты знаешь про брата? — Нил не говорит? Думает, что скрывает от тебя свои донесения? — Рене усмехнулась. — У нас каждый день с утра приносят списки всех, кто вошёл во дворец и вышел. Твой отец прислал гонца пять дней назад, в день твоей церемонии. Гонец передал свиток тебе в рукав. В свитке было: «Брат жив. Подчиняйся». Я сама читала. — Ты читала мои письма. — Я читаю все письма, — спокойно сказала Рене. — Это моя работа. Нил приказал. Эндрю поставил пиалу. Его лицо осталось непроницаемым, но костяшки пальцев побелели. — Тогда ты знаешь, что мой брат — заложник. И что я делаю всё, чтобы он остался жив. — Знаю. — Рене налила себе ещё чаю. — И я могу помочь тебе его вытащить. Тишина стала плотной. Эндрю впервые за всё время отвёл взгляд. Посмотрел на карпа в пруду — золотого, глупого, нарезающего круги в своей стеклянной тюрьме. — Какова цена? — спросил он. Рене ответила не сразу. Она допила чай, поставила пиалу вверх дном — жест окончания разговора, но не завершения сделки. — Я могу организовать побег твоего брата из Эраннора. Мои люди есть при каждом северном дворе. Его вывезут, спрячут, дадут новое имя. Никто не найдёт. Но цена такая: ты до конца жизни принадлежишь Нилу. Не телом — словом. Если он скажет «умри» — ты умрёшь. Если он скажет «убей» — ты убьёшь. И никаких «почему» и «зачем». Ты станешь его тенью. Его мечом. Его собакой, которая кусает по команде. — Я и так уже его пёс, — сказал Эндрю тихо. — Нет, — Рене покачала головой. — Сейчас ты покорен страхом за брата. Это временно. А я предлагаю тебе страх заменить верностью. Разница есть. Эндрю закрыл глаза. На секунду — только на секунду — его лицо стало чужим: не маской, не броней, а просто усталым лицом двадцатидвухлетнего человека, которого отец продал, мать умерла, а брат остался единственной причиной дышать. — Если я соглашусь, — сказал он, открывая глаза, — ты гарантируешь, что брат будет жить? Не в клетке, не в заточении — просто жить? — Гарантирую своей жизнью, — ответила Рене. — Потому что если я обману — Нил сам меня убьёт. А он умеет убивать очень медленно. Эндрю думал ровно столько, сколько требуется, чтобы затушить одно дыхание и начать новое. — Хорошо. — Он кивнул. — Сделай это. И я стану тем, кем нужно. Рене ни улыбнулась, ни заплакала. Она просто протянула руку ладонью вверх — старый жест воинов, скрепляющих клятву без свидетелей и свитков. — Тогда у нас есть ещё одно дело, — сказала она. — Враг, о котором ты не знаешь. Канцлер — тот самый, чья дочь замужем за братом Нила. Он уже два года плетёт заговор. И его цель — не трон. Его цель — заставить Нила убить Элисон. А потом Рене. А потом тебя. Одного за другим, чтобы не осталось никого, кто знает их тайны. Эндрю сжал её ладонь. Пальцы у Рене были тёплые, мозолистые — не женские, не придворные. Настоящие. — Рассказывай, — сказал он. И цикады в саду запели громче, когда в нефритовой беседке началась новая игра. Через три дня после разговора в нефритовой беседке Рене прислала за Эндрю служанку — немую девочку с глазами испуганной лани. Та молча поклонилась и жестом позвала за собой. Эндрю накинул тёмный плащ и пошёл следом. Дорога вела в северную часть дворца, туда, где гаремные сады сменялись глухими каменными стенами. Там, за чугунной решёткой с драконами, стоял отдельный флигель — раньше здесь жили опальные принцессы, теперь только одна. Стражники у входа расступились без жеста. Рене, видимо, предупредила. Внутри пахло ладаном и старыми книгами. Свечи горели в темнице, которая не выглядела темницей — ковры, шёлк, на стенах картины с горными пейзажами. Но решётки на окнах были настоящими, и дверь снаружи запиралась на три засова. На низкой тахте, поджав ноги по-восточному, сидела девушка. На вид — чуть за двадцать. Волосы цвета спелой пшеницы распущены по плечам, глаза синие, как у Нила, но без льда — с печалью. Одета просто: белое платье без украшений, на шее нитка речного жемчуга — единственная роскошь. — Эндрю, — сказала она, не вставая. Голос низкий, чуть хриплый. — Рене много о тебе рассказывала. Я Элисон. Бывшая принцесса, ныне вечная гостья брата. Она улыбнулась — не любезно, не холодно, а с какой-то усталой теплотой. Будто улыбалась пустоте много лет и разучилась делать это по-настоящему. — Ты знала, что я приду? — спросил Эндрю, останавливаясь у порога. — Рене всегда предупреждает, — Элисон кивнула на кресло напротив. — Садись. Я не кусаюсь. Только если ты враг — но если бы ты был врагом, ты бы уже стоял с перерезанным горлом у входа. Рене не подпускает чужих. Эндрю сел. Он разглядывал её с той же прямотой, что и всех — без стеснения, без жалости. Принцесса, заточённая собственным братом. Любовница главной наложницы. Женщина, которую хотят убить канцлер и неизвестно кто ещё. — Зачем я тебе? — спросил он. — Не ты мне — я тебе, — Элисон подтянула колени к подбородку. — Рене говорит, ты согласился стать тенью Нила в обмен на свободу брата. Это умно и глупо одновременно. — Почему глупо? — Потому что Нил не умеет отпускать, — она посмотрела в окно, где за решёткой клубилась ночь. — Даже когда говорит, что отпустит. Даже когда сам в это верит. Он держит меня здесь уже пять лет, хотя я ни разу не попыталась сбежать. Знаешь почему? Эндрю молчал. — Потому что я люблю Рене, — Элисон произнесла это просто, как факт. — А Рене любит Нила. Не как мужчину — как брата, которого спасала от побоев, когда они были детьми. Наш отец, бывший император, был чудовищем. Нил убил его, и за это я благодарна. Но он также убил наших остальных братьев и сестёр — кроме меня и младшего. Не потому что я хорошая. Потому что я была нужна Рене. А Рене была нужна ему. Она замолчала, теребя нитку жемчуга. — Твой брат, — сказала она тише, — будет свободен. Рене сдержит слово. Но ты — нет. Ты станешь частью этой клетки. И вопрос не в том, захочешь ли ты сбежать. Вопрос в том, захочешь ли ты остаться, когда увидишь, кто такой Нил на самом деле. — Я уже видел, — ответил Эндрю. — В первую ночь. — Ты видел императора. — Элисон впервые посмотрела ему прямо в глаза. — А я говорю о мальчике, который плакал, когда ему было десять, и его отец сжёг его любимую собаку за то, что она залаяла во время аудиенции. Ты увидишь его слабость, Эндрю. И тогда решишь — убить или защищать. Она протянула руку и коснулась его запястья. Пальцы холодные, почти прозрачные. — Рене попросила меня предупредить тебя. Канцлер ищет способ уничтожить всех, кто близок к Нилу. Я — первая цель, потому что моя смерть сломает Нила. Рене и ты — следующие. Береги её. И береги себя. — А Нил? — спросил Эндрю. — Нил сам бережёт себя, — усмехнулась Элисон. — У него паранойя, сотня ядов в шкатулке и шесть двойников по всему дворцу. Но даже это не спасёт, если канцлер найдёт слабое место. — И какое слабое место у Нила? Элисон убрала руку. Улыбнулась той же усталой улыбкой. — Ты, — сказала она. — Ещё не знаешь этого. Но скоро узнаешь. В дверь постучали три раза — условный сигнал Рене. Время вышло. Эндрю встал. — Спасибо, — сказал он, сам не зная за что. — Приходи ещё, — ответила Элисон. — Здесь скучно. А ты умеешь слушать. Это редкость. Она отвернулась к окну, и Эндрю вышел, чувствуя на спине её взгляд — не тяжёлый, не злой. Просто одинокий. --- Часть вторая. Чай с ядом В ту же ночь, когда Эндрю вернулся в восточное крыло, его ждал подарок. На чайном столике стояла коробочка из чёрного лака, перевязанная алой лентой. Внутри — нефритовая печать с вырезанным иероглифом «Верность». И записка. Почерк Нила: резкий, угловатый, с нажимом. «Носи при себе. Если потеряешь — найдёшь смерть. Если продашь — я узнаю. Добро пожаловать в мою игру, сорок седьмой.» Эндрю взял печать. Камень был тёплым, будто его носили на груди. Он сунул печать за пазуху и лёг спать, но не сомкнул глаз до рассвета. А наутро во дворец пришла весть: казначей, верный канцлеру, найден мёртвым в собственном доме. Рядом с телом — пустой бокал и письмо: «Измена не прощается». Нил не сказал ни слова ни Рене, ни Эндрю. Просто усмехнулся за завтраком и приказал подать вторую порцию рисовых лепёшек. Но когда Эндрю проходил мимо, император шепнул: — Это только начало. Смотри и учись. После смерти казначея при дворе воцарилась липкая тишина. Вельможи перешёптывались за спиной друг у друга, императорские шпионы сновали по коридорам, как пауки, а канцлер — старый лис с лицом, вырезанным из сушёной хурмы — демонстративно не явился на утренний приём, сославшись на болезнь. Нил не поверил ни на секунду. Но улыбнулся и отправил ему в подарок корзину редких фруктов — каждый второй был напичкан слабительным. Месть мелкая, но изящная. Эндрю теперь присутствовал на всех официальных мероприятиях. Сидел справа от императора, чуть ниже, на подушке из тёмного шёлка. Гарем зашептался — сорок седьмой слишком быстро возвысился. Завистники нашептывали евнухам, те передавали Рене, Рене — Нилу. Нил не реагировал. Просто однажды утром один из самых громких шептунов обнаружил, что его язык распух и он не может говорить. Яд? Проклятие? Никто не знал. Эндрю наблюдал. Молчал. Ждал. Первая трещина в его ледяной броне случилась на десятый день после церемонии. Нил позвал его к себе не ночью — днём. В личный кабинет, куда не ступала нога ни одного наложника (Рене не в счёт — она заходила только с чёрного хода, как друг). Кабинет оказался маленькой залитой солнцем комнатой на втором этаже. Стены от пола до потолка в свитках и картах. На столе — горка нераспечатанных писем, забытая чашка чая, кинжал в ножнах из слоновой кости. Нил сидел в кресле, подвернув под себя ноги — по-детски, не по-императорски. Волосы растрёпаны, под глазами круги. Он выглядел уставшим и… маленьким. Не физически — просто вдруг стал похож на того мальчика, о котором говорила Элисон. — Сядь, — сказал он, кивая на стул напротив. — Сегодня никаких ритуалов. Просто сиди и слушай. Эндрю сел. — Канцлер убил казначея, — начал Нил, вертя в пальцах нераспечатанное письмо. — Точнее, не сам — приказал своим людям. Казначей был моим человеком. Теперь его нет. Я в ответ убил племянника канцлера — того самого, который подсыпал яд в вино казначея. Никто не знает, что племянник мёртв. Тело сожгли, пепел развеяли за городской стеной. Канцлер думает, что мальчишка сбежал с танцовщицей. Глупец. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Эндрю. Нил поднял на него глаза. Светло-карие, почти жёлтые на солнце, как у хищной птицы. — Потому что ты теперь моя тень. Тени должны знать, куда падает свет. — Он отложил письмо и вдруг спросил: — Ты думаешь, я монстр? Эндрю помедлил. Рене предупреждала — Нил опасен, когда требует правды. Но он никогда не умел лгать. — Я думаю, что монстр — это тот, кто убивает ради удовольствия. Ты убиваешь ради власти. Это хуже или лучше — не знаю. Нил не обиделся. Вместо этого он рассмеялся — коротко, почти ласково. — Рене была права. Ты не врёшь. — Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. — Знаешь, что сказал мне отец, когда сжёг мою собаку? «Если любишь — значит, у тебя есть слабость. А слабых убивают». Мне было десять. Я запомнил. И больше никогда ни к кому не привязывался. — Кроме Рене, — тихо сказал Эндрю. Нил обернулся. — Рене не привязанность. Рене — необходимость. Ты когда-нибудь нуждался в ком-то настолько, что готов был умереть, если этот кто-то уйдёт? — он не ждал ответа. — Я — да. В своё время. И это чуть не убило меня. Поэтому теперь я никого к себе не подпускаю. — А меня зачем подпустил? — Эндрю встал тоже, оказавшись с Нилом лицом к лицу. Между ними — ладонь воздуха. — Потому что ты ненавидишь меня, — сказал Нил просто. — И это безопаснее, чем любовь. Они смотрели друг на друга долгую минуту. Солнце скользило по полу, подбираясь к их ногам. — Я не ненавижу тебя, — сказал наконец Эндрю. — Мне всё равно. Нил склонил голову набок — жест, делающий его похожим на любопытного ворона. — А вот это ложь, — усмехнулся он. — Если бы тебе было всё равно, ты бы не согласился на сделку с Рене. Ты хочешь жить не ради себя. Ты хочешь дышать ради брата. Это не всё равно. Это — любовь. Самая сильная из всех. Он протянул руку и коснулся лица Эндрю — кончиками пальцев провёл по скуле, останавливаясь у уголка губ. — Я дам тебе брата, — прошептал Нил. — Но взамен ты отдашь мне свою ненависть. Согласен? Эндрю не двинулся. Пальцы Нила были прохладными, чуть шершавыми — следы от тренировок с мечом. — Ты странный император, — сказал он. — Обычные требуют любви. — Любовь делает слабыми, — Нил убрал руку, но остался стоять вплотную. — Ненависть — это верёвка. На неё можно опереться. Падать не придётся. Он отвернулся, снова к окну, и тихо добавил: — Сегодня оставайся. Не как наложник — просто… побудь рядом. У меня бессонница. Рене уехала на три дня по делам твоего брата. Не хочу быть один. Эндрю смотрел на его спину — ровную, напряжённую, как струна. Маленький усталый император, который боится темноты, но никогда в этом не признается. — Хорошо, — сказал Эндрю. И это было первое «хорошо», сказанное не из страха, не из принуждения. Просто потому что он тоже иногда не хотел быть один. --- Часть вторая. Четыре ночи без Рене Эндрю остался. Они не говорили больше ни слова до вечера. Нил работал над бумагами — читал донесения, ставил резолюции, иногда чертыхался и перечёркивал написанное. Эндрю сидел в кресле и смотрел в окно. Безделье было странным — в гареме его постоянно дёргали служанки, требовали переодеваться, есть, выходить на прогулки. Здесь — тишина. К ужину подали лёгкий суп и рис с овощами. Нил ел медленно, разглядывая Эндрю поверх пиалы. — Ты всегда так смотришь? — спросил он. — Как? — Как будто я уже мёртв. — Это уважение, — ответил Эндрю. — Я смотрю на всех живых как на мёртвых. Так легче, если они умрут. — Мудро, — Нил хмыкнул. — Научи меня. — Поздно. Ты уже научился смотреть на других, — Эндрю отставил пиалу. — Ты смотришь на людей как на пешки. — А кто они есть? — Пешки плачут, когда их бьют. Ты этого не замечаешь. Нил замолчал. Достал трубку, закурил. Табак был сладким, с ноткой корицы. — Моя мать плакала, когда отец её бил. Я замечал. Но когда я убил отца, она заплакала снова. — Он выпустил дым. — Потом я сослал её в монастырь. Там она перестала плакать. Зато начала молиться. Ты бы видел её лицо, когда она молилась на меня — как на демона. Это было честнее, чем слёзы. Он говорил без боли, как о погоде на завтра. Эндрю слушал — и впервые подумал, что, возможно, эта пустота в глазах Нила не от жестокости. От того, что внутри давно сгорел тот мальчик с собакой, а на его месте поселился кто-то другой — злой, умный, бесконечно одинокий. Ночью они легли в одну постель — впервые без приказа. Нил отвернулся к стене, свернулся калачиком, как тогда, в первую ночь. Эндрю лежал на спине, глядя в потолок. — Эндрю, — тихо позвал Нил через минуту. — Ммм. — Твой брат будет здесь через месяц. Рене везёт его сама. Эндрю прикрыл глаза. Горло сжалось — от неожиданности, от… чего-то, что он не мог назвать. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что, — ответил Нил так тихо, что слова почти растворились в шуршании простыней. — Всё ради игры. На третью ночь без Рене Эндрю проснулся от того, что Нил метался во сне. Император дышал тяжело, бормотал что-то несвязное, сжимал руками простыни. Лицо бледное, на лбу испарина. Эндрю не знал, что делать. В гареме его никогда не учили утешать. Но он протянул руку и положил на плечо Нила — не обнял, просто прижал ладонь, давая знать, что он не один. Нил проснулся резко, как от удара. Глаза дикие, зрачки расширены. Увидел Эндрю, его руку — и не отдёрнулся. — Что тебе приснилось? — спросил Эндрю. — Она не снится. — Нил сглотнул. — Собака. Я каждый раз вижу, как она горит. И не могу её спасти. Эндрю убрал руку. Нил схватил её обратно — резко, почти больно. — Не убирай, — сказал он, глядя в сторону. — Пожалуйста. Эндрю оставил ладонь на его плече. Так они и заснули — втроём: император, наложник и призрак сгоревшей собаки. На четвёртую ночь Рене вернулась. Эндрю спал в своей комнате — Нил отпустил его утром, сказав, что ему нужно работать. Но когда Рене постучалась в восточное крыло, Эндрю уже не спал. — Он в порядке? — спросила она, не раздеваясь. Плащ в дорожной пыли, волосы растрёпаны. — Ты про брата или про императора? — спросил Эндрю. — Про обоих. — Брата? Ты его привезла? — Завтра он будет здесь. — Рене села на край кровати. — А Нил? Эндрю подумал. — Он видел кошмар. Про сгоревшую собаку. Рене опустила голову. — Теперь ты знаешь его секрет, — сказала она тихо. — Нил не боится ни яда, ни кинжала, ни предательства. Он боится только двух вещей: быть слабым и быть одному. Ты был с ним. Это много значит. — Я просто лежал рядом, — ответил Эндрю. — Иногда этого достаточно. Она встала, поправила воротник плаща. — Завтра в полдень во дворец войдёт твой брат, — сказала она. — Ты можешь его обнять. Можешь уехать с ним навсегда — если Нил разрешит. Но ты знаешь, что он не разрешит. — Знаю, — Эндрю посмотрел на нефритовую печать, висящую у него на шее. — И не попрошу. Рене кивнула, будто ожидала этого ответа. — Тогда до завтра, — сказала она и вышла. Эндрю остался один. За окном занимался рассвет — бледный, промозглый, похожий на цвет его надежды. Он не знал, что почувствует, когда увидит брата. Никогда не знал своих чувств — они были заперты в сундуке с детства, когда отец продал его в гарем. Но одно он знал точно: он больше не хотел убивать императора. И это пугало его больше, чем любая угроза канцлера. Брата привезли в полдень, как и обещала Рене. Эндрю стоял у ворот внутреннего двора — не по приказу, по собственной воле. Нил разрешил, бросив равнодушное «иди, раз надо», но Эндрю заметил, как пальцы императора на секунду сжали подлокотник трона. Ревность? Контроль? Или просто страх, что Эндрю, увидев брата, передумает оставаться? Колесница была простой, без гербов. Рене правила сама — в дорожном плаще, с кинжалом на поясе. Рядом с ней сидел мальчик. Эндрю забыл, каким был брат четыре года назад. Сейчас ему вспомнилось: веснушки, острые коленки, привычка грызть кончик косы. Теперь из колесницы вышел подросток — худой, но с прямой спиной, с глазами того же янтарного оттенка, что и у Эндрю. — Аарон, — сказал Эндрю. Голос не дрогнул. Только внутри всё оборвалось. Мальчик посмотрел на него. Раз. Два. Три вдоха. А потом бросился на шею. — Ты живой, — прошептал Аарон в плечо брата. — Ты живой, ты живой, я думал… Эндрю не умел обнимать. Он просто стоял, прижимая к себе брата, чувствуя, как чужие слёзы прожигают ханьфу. Рядом молчала Рене. За колонной, как Эндрю успел заметить, стоял тенью один из личных стражников императора — подглядывал, докладывать. — Я в порядке, — сказал Эндрю, когда Аарон отстранился. Опустил руки. — Тебя обижали? — Нет, — Аарон вытер лицо рукавом. — После того как тебя… увезли, отец стал мягче. Боялся, что ты пожалуешься императору. А потом приехала госпожа Рене и сказала, что ты зовёшь. — Я звал, — кивнул Эндрю. — Ты останешься во дворце. Будешь учиться. У тебя будет комната и охрана. — А ты? — Я буду рядом. Он не добавил «всё так же на положении наложницы». Аарон был ребёнком, но не глупым. Прочитал между строк, побледнел, но промолчал. Рене положила руку ему на плечо: — Идём, я покажу тебе твои покои. Эндрю придёт позже. Когда они ушли, Эндрю остался стоять во дворе. Солнце светило в глаза. Он прикрыл веки, чувствуя, как внутри оттаивает что-то, что он считал мёртвым. — Красивая сцена, — раздалось сбоку. Эндрю открыл глаза. Из-за колонны вышел Нил. Не в императорском облачении — в простой чёрной рубахе и штанах для верховой езды. Босиком. — Ты зачем здесь? — спросил Эндрю. — Хотел посмотреть, попросишь ли ты меня отпустить вас обоих. — Нил подошёл ближе, остановился на границе тени и света. — Не попросил. — Ты бы не отпустил. — А ты проверь. — В голосе Нила не было издевки. Странная серьёзность. Эндрю посмотрел ему в лицо: ни намёка на игру. Только усталость и, кажется, что-то похожее на страх. — Отпустишь? — спросил Эндрю. — Нет, — сказал Нил. И улыбнулся — горько, одним уголком рта. — Потому что тогда мне придётся быть одному. А я, как выяснилось, разучился. Он развернулся и ушёл так же тихо, как появился. Эндрю смотрел ему вслед. В голове было пусто и звонко, как после удара. Он не попросил отпустить их — не потому, что знал ответ. А потому, что сам не хотел уходить. Это оказалось страшнее, чем любая клятва. Рене ждала его в восточной чайной — маленькой комнате с окнами в сад, где никто не подслушивал. Стены затянуты синим шёлком, на низком столике дымится чайник, две пиалы без ручек. В углу тлеет благовоние — ладан с горьковатым оттенком, который Эндрю уже научился узнавать: Рене зажигает его только когда хочет говорить о серьёзном. Эндрю вошёл без стука. Сел напротив, не дожидаясь приглашения. Аарона он только что уложил спать в отведённых покоях — мальчик вымотался дорогой и уснул, едва коснувшись подушки. — Ты хорошо это сделал, — сказала Рене, разливая чай. — С братом. Я боялась, что будешь холоднее. — Я пытался, — признался Эндрю. — Не вышло. Она улыбнулась — не той вежливой придворной улыбкой, а настоящей, тёплой, какой улыбаются только те, кто видел слишком много смертей и всё ещё не разучился чувствовать. — Ты изменился, — сказала она, пододвигая ему пиалу. — Нил не единственный, кто это заметил. — Я не менялся. — Ты перестал хотеть его убить. Эндрю взял пиалу, но не отпил. Смотрел на отражение своего лица в чае — рябь дрожала от его дыхания. — Откуда ты знаешь? — Потому что я была на твоём месте, — Рене откинулась на подушки, прикрыла глаза. — Давно. Когда Нил только взошёл на трон. Другой человек, другая жизнь. Я хотела его убить. Три года планировала. А потом… перестала. — Что случилось? — Он сказал мне одну вещь. — Рене открыла глаза, посмотрела на Эндрю. — «Рене, ты первая, кто видит во мне человека, а не императора. Не становись как все.» И я подумала — а что, если я действительно вижу? Что, если я не хочу его убивать, потому что он единственный, кто понимает, каково это — быть вещью в руках других? Эндрю молчал. — Твой отец продал тебя, — продолжала Рене тихо. — Мой — продал меня в жёны старику, когда мне было тринадцать. Нил вытащил меня оттуда. Не из любви — из расчёта. Ему нужен был верный глаз в гареме. А мне нужен был кто-то, кто не будет меня трогать. Мы заключили сделку. Со временем сделка стала чем-то большим. — Дружбой, — сказал Эндрю. — Да. Или чем-то, что похоже на дружбу, когда ты разучился доверять. — Рене наконец отпила чай. — Нил не умеет любить. Но он умеет защищать. И это всё, что я от него хочу. Повисла тишина. За окном садовник переругивался с учеником — кто-то сломал куст пионов. — Он боится, — произнёс Эндрю. — Как ребёнок, который боится темноты. Но не показывает. — Ты видел его кошмар, — кивнула Рене. — Я видела сотню таких же за эти годы. Каждую ночь, Эндрю. Он не спит без снотворного, а когда спит — кричит. Я не могу быть с ним каждую ночь — люди начнут подозревать, что я не любовница. А ты можешь. — Ты предлагаешь мне стать его ночной сиделкой? — Я предлагаю тебе перестать врать себе. — Рене поставила пиалу на стол с мягким стуком. — Ты не остался с ним в те четыре ночи из страха за брата. Ты остался, потому что тебе было не всё равно. Эндрю поднял на неё холодный взгляд — тот самый, от которого в гареме замирали служанки. — Не смей читать мои чувства. Я сам их не знаю. — Вот именно, — Рене не отвела глаз. — Поэтому я тебе помогу. Ты ненавидел его, когда пришёл. Потому что он отобрал твою свободу. Но теперь ты видишь, что он тоже не свободен. Он пленник трона, кинжалов и собственного прошлого. И тебе его жаль. — Я не испытываю жалости. — Ты испытываешь что-то, чего боишься. — Рене накрыла его ладонь своей. Ладонь была тёплой, сухой, с мозолями от меча. — Я знаю этот страх. Когда ты привык быть один, а потом кто-то встаёт рядом, и ты не можешь его оттолкнуть, но и не знаешь, как удержать. Эндрю медленно выдохнул. — Он сказал мне, что я не вру. — Голос стал глуше. — Но я вру. Каждый день. Когда говорю ему, что мне всё равно. — А что тебе не всё равно? — Что он выживет. — Эндрю сжал челюсть. — Глупо, да? Наложник переживает за императора, который держит его в золотой клетке. Рене убрала руку, откинулась на подушки. — Не глупо. Это называется «оставаться человеком». Некоторые теряют это в гареме на первом году. Ты продержался дольше. — И что мне теперь делать? — Продолжать быть собой. — Рене взяла чайник, долила ему в пиалу. — Смотреть на него своими жёлтыми глазами и говорить правду. Нил окружён лжецами. Ему нужен кто-то, кто не поклонится и не скажет «да, ваше величество», когда хочется плюнуть в лицо. Ты умеешь плевать взглядом. Этого достаточно. Эндрю наконец отпил чай. Горький. Почти не сладкий — как он любил. — Ты не боишься, что я влюблюсь в него? — спросил он прямо. Рене рассмеялась — коротко, без насмешки. — В Нила невозможно влюбиться, — сказала она. — В него можно только врасти, как корнями в скалу. Он не даст тебе упасть, но и не согреет. Он просто будет рядом. И ты привыкнешь. А потом поймёшь, что это и есть та самая любовь — не та, о которой пишут поэмы, а та, от которой не сбежишь. Эндрю допил чай до дна. Поставил пиалу вверх дном — жест, означающий «больше не наливай». — Ты мудрая, — сказал он. — Для женщины, которая называет себя просто подругой императора. — Мудрость — это когда перестаёшь ждать награды за правду, — ответила Рене. — Я не жду. Я просто делаю то, что должна. — А что ты должна? — Уберечь его от него самого. — Она поднялась, оправила юбки. — И, кажется, теперь ты должен то же самое. На пороге она обернулась: — Эндрю. Твой брат в безопасности. Я лично прослежу. А ты… ты можешь позволить себе сегодня не быть сильным. Хотя бы на час. Она ушла, оставив после себя запах ладана и невысказанные слова. Эндрю остался сидеть в пустой чайной. За окном садовник наконец победил спор — куст пионов был вырван с корнем и теперь лежал на дорожке, как маленький труп. Он подумал о том, что Рене права. И это было хуже, чем если бы она ошибалась. Потому что теперь ему предстояло признаться себе: он больше не хочет бежать. И не хочет убивать. Он хочет остаться. И понятия не имеет, что с этим делать. Первые три дня после приезда Аарона прошли в обманчивом спокойствии. Эндрю каждое утро завтракал с братом в его покоях. Учил его местным обычаям — кому кланяться, кому не смотреть в глаза, чьё имя произносить только шёпотом. Аарон оказался понятливым — хватающим всё на лету, но с тем же упрямым подбородком, что и у Эндрю. Он не задавал лишних вопросов. Но иногда на брата смотрел так, будто хотел спросить: «ты счастлив?» — и не решался. Вечерами Эндрю возвращался к Нилу. Не по приказу — по молчаливой договорённости, которая возникла в те четыре ночи без Рене. Теперь император ждал его. На столике у кровати всегда стояли две чашки — с мятным чаем для Эндрю и с терпким вином для Нила. Иногда они говорили. Чаще молчали. Иногда Нил просил остаться — и Эндрю оставался, лёжа на краю огромной кровати, не касаясь императора, но чувствуя его дыхание на своей спине. На четвёртый день что-то сломалось. Эндрю пришёл к Аарону, как обычно, в час завтрака. Но мальчика в покоях не оказалось. Служанка, заикаясь, объяснила, что император велел привести юного гостя в свои личные покои — «позавтракать вместе». Эндрю похолодел. Он не побежал — в гареме бегают только слуги и мертвецы. Но его шаги были быстрее обычного. Коридоры, лестницы, посты стражи. Последний коридор перед покоями императора — и оттуда доносится детский смех. Аарон сидел на полу на шёлковых подушках, перепачканный рисовой кашей. Перед ним на низком столике горой лежали сладости — невиданные в северных землях: цукаты из имбиря, засахаренные каштаны, мармелад в форме цветов. Нил сидел напротив, поджав под себя ноги, — в том же убийственно-растрёпанном виде, что и в их первый разговор в кабинете. На поясе не было кинжала. Он ел сладость руками и показывал Аарону фокус — прятал монету в кулаке и доставал из-за уха. — А теперь ты, — говорил Нил. — У тебя должно получаться лучше — вы же северяне, у вас пальцы длинные. — Неправда, у вас длиннее, — Аарон попытался повторить, монета выпала из рукава и покатилась под кровать. Оба расхохотались. Эндрю замер в дверях. Сердце колотилось где-то в горле. Не от страха — от неожиданности. Он никогда не видел Нила таким. Никогда не думал, что император, чьё имя шепчут с ужасом от границ до столицы, может сидеть на полу с чумазым мальчишкой и учить его дурацкому фокусу. — Эндрю! — Аарон первый заметил его. Вскочил, подбежал, схватил за руку. — Он не злой! Ты сказал, что он злой, а он дал мне попробовать манго! Я никогда не ел манго! Нил поднял голову. В глазах — холодная насмешка, которую Эндрю уже научился читать как защитную реакцию. — Ты сказал брату, что я злой? — спросил он лениво. — Обижаешь, наложник. — Отпусти его, — сказал Эндрю. Голос получился ровным, но в груди всё дрожало. — Сейчас же. Нил медленно встал. Отряхнул ханьфу. Подошёл к ним — вплотную, дыша в лицо Эндрю. — Он мой гость, — произнёс Нил тихо, чтобы Аарон не слышал. — Я не трогал его. Я вообще не трогаю детей, в отличие от некоторых правителей северных медвежатников. — Ты его используешь, — прошипел Эндрю. — Как рычаг. Как цепь на моей шее. — А что мне остаётся? — Нил не повышал голоса. Это было страшнее крика. — Попросить тебя остаться? Ты уйдёшь. Приказать — ты выполнишь, но внутри сдохнешь. Мне нужен был способ, чтобы ты сам захотел быть здесь. — Шантаж — не способ. Это кабала. — Кабала? — Нил усмехнулся. — Тебе приносят завтрак в постель, одевают в шёлк, дают власть над сотней наложниц, твоего брата кормят манго, и ты называешь это кабалой? — Ты забрал мою свободу и дал золотую клетку. Она всё равно клетка. Между ними повисла такая тишина, что Аарон всхлипнул. — Дядя Эндрю, — позвал он тихо. — Не ссорьтесь, пожалуйста. Эндрю оглянулся на брата. Испуганные глаза, нижняя губа дрожит. Взрослые — всегда взрослые ведут себя как дети, только оружие у них острее. — Иди в свои покои, — сказал Эндрю брату. — Я приду через час. Никого не слушай, дверь запирай изнутри. Понял? Аарон кивнул и выбежал, не оглядываясь. Стражник у двери проводил его до угла — по знаку Нила. Когда шаги затихли, Нил отвернулся к окну. Взял со стола чашку — рука чуть дрожала. — Ты прав, — сказал он вдруг. — Я его использую. Как и всех. Как и тебя. Потому что я император, а императоры не умеют по-другому. — Умеют, — ответил Эндрю. — Рене умеет. Ты просто не хочешь учиться. Нил резко обернулся. В глазах плескалось что-то тёмное — не гнев, скорее боль, которую он привык прятать за улыбкой. — Рене? — голос сел. — Рене не нужен твой брат, чтобы ты оставался. Рене меня не предаст, потому что мы связаны не любовью и не страхом — мы связаны выбором. А ты… ты бы ушёл. Я знаю. Ты смотрел на ворота каждый день в первую неделю. Ты просчитывал, сколько шагов от твоей комнаты до конюшни. Ты не хотел быть здесь ни секунды. — А сейчас? Нил замер. — Что «сейчас»? — Сейчас я тоже считаю шаги, — сказал Эндрю, делая шаг вперёд. — Но не до конюшни. До твоей постели. Нил втянул воздух, как от удара. — Не лги. — Я не умею. Ты сам сказал. Они стояли друг напротив друга. Солнце из окна светило прямо на них, делая кожу почти прозрачной. — Тогда зачем ты здесь? — спросил Нил шёпотом. — Если не из страха? Если не из-за брата, которого я мог бы убить одним словом? — Не мог бы, — Эндрю покачал головой. — Ты не убиваешь детей. Я знаю. Я проверил. Нил сглотнул. Комкал в пальцах край рукава — детский жест, которого раньше никто не видел. — Эндрю, — сказал он, и впервые его голос был без защиты, без насмешки, без императорской маски. — Если ты останешься со мной не из страха, я… я не знаю, что с этим делать. Меня не учили. Отец учил управлять через страх. Мать — через вину. Никто не учил — по-другому. — Я тоже, — ответил Эндрю. — Но, кажется, мы оба можем научиться. Он протянул руку. Не поцеловать, не обнять — просто раскрытую ладонь, как когда-то в ту ночь, когда Нил метался в кошмаре и просил не убирать руку. Нил посмотрел на ладонь. Потом в глаза Эндрю. — Если твой брат когда-нибудь пострадает, — сказал он, — это будет не мой приказ. Клянусь. Эндрю кивнул: — Верю. Нил не взял его за руку. Взял за запястье — сильнее, чем нужно, почти до боли. И прижался лбом к его плечу. Так они стояли минуту, две, пять. Император и наложник. Два человека, которые не умели ни любить, ни доверять — но учились этому прямо сейчас, в пыльной комнате, среди остывшего чая и рассыпанных сладостей. --- Час спустя Эндрю пришёл к Аарону. Мальчик сидел на кровати, обхватив колени руками. Увидел брата — выдохнул. — Вы помирились? — Да, — Эндрю сел рядом. — Вроде того. — Он тебя любит? — спросил Аарон. Спросил так просто, будто спрашивал о погоде. Эндрю долго молчал. — Не знаю, — сказал наконец. — Сомневаюсь, что он вообще умеет любить. — А ты? Эндрю посмотрел на свои руки. На запястье остались красные следы от пальцев Нила. — Я учусь, — ответил он. — Медленно. С ошибками. Аарон кивнул, положил голову ему на плечо. — Тогда я буду рядом, — сказал он. — Чтобы ты не ошибался слишком больно. Эндрю обнял брата. Одной рукой. Другой сжимая золотую цепь на своей шее — знак Серебряного Феникса, который теперь весил не как оковы, а как клятва. На следующее утро в покоях Аарона нашли мёртвую крысу. Она лежала на подушке, перерезанная от головы до хвоста. Рядом — записка: «Убирайся, пока цел». Эндрю прочитал, сжёг на свече и не сказал ни слова Нилу. Вместо этого он пошёл к Рене. — У канцлера длинные руки, — сказал он. — Я хочу, чтобы их укоротили. Рене улыбнулась той улыбкой, от которой при дворе крестились даже безбожники. — Я думала, ты никогда не попросишь, — сказала она. — У меня есть план. Но он потребует от тебя того, чего ты боишься больше всего. — Чего? — Подойти к Нилу не как наложник. Как союзник. Добровольно. Эндрю помолчал. Вспомнил, как час назад сидел на кровати с братом — и как на запястье всё ещё горели следы чужой хватки. — Хорошо, — сказал он.