Идущий на голос...

Сегодня был понедельник. Просто осенний понедельник. Ничем не примечательный, тусклый, серый понедельник. Вдохновения не было в этот паскудный понедельник. Ничего не хотелось делать, никого не хотелось видеть, ну, кроме Цветика с Тюбиком. Эти двое могли скрасить даже самый отвратительный день музыканта Цветочного города — Гусли. Однако на этот раз художник с поэтом в беседке отсутствовали, не оставив Гусле ничего лучшего, чем занять себя метанием дротиков в нарисованный Тюбиком портрет Виоло. Ха, а думал, что этот понедельник скрасить было нечем. Бедный портрет уже потерял все узнаваемые черты воспитателя, но несмотря на это продолжал быть любимой «игрушкой» музыканта. Каждый дротик, что попадал в него, приносил уйму удовольствия и наслаждения от мести своему ненавистному карателю, пусть и условную.

***

Гусля был сосредоточен на своей цели, когда услышал голос Цветика: — Гусля? — тихо позвал Цветик. — Да, Цветик, заходи! — бросил музыкант, закусив губу и отправляя новый дротик в цель. — К тебе тут пришли… — сглотнул поэт, бросив взгляд на незнакомца. — Кто пришёл? — недоуменно бросил Гусля, медленно поворачивая голову и видя перед собой свой ночной кошмар. — Кантеле… — выдохнул Виоло. — Ух ты… — выдохнул Гусля, а затем хмыкнул. — А я и подумать не мог, что понедельник может меня так обрадовать! Как там говорил Пулька? На ловца и зверь бежит? — он истерически хохотнул. — Так, Цветик, а ну, держи его крепко. Мне прицелиться надо… — он взял дротик, но поэт лишь подбежал к нему и замахал руками. — Гусля, Гусленька, не надо, пожалуйста! — затараторил блондин. — Он извиниться пришёл, пожалуйста, дай ему шанс… — Ах, извиниться… — Гусля отодвинул Цветика и швырнул дротик прямо в Виоло, который вовремя успел пригнуться, и дротик полетел прямо в дверь заднего входа больницы Пилюлькина.

***

В этот момент Скакалочка с Пилюлькиным как раз открыли её, но, увидев какую-то колючую летящую в них хрень, у девушки сработали рефлексы с гимнастики и она закрыла перед собой дверь в тот момент, когда её почти настиг дротик, врезавшись в Пилюлькина, стоящего позади. — Вот тебе и токката, мать его… — сглотнул музыкант. Когда медики открыли дверь во второй раз, на их лицах было два совершенно разных выражения: Скакалочка была в шоке и посмотрела на дротик в двери, а затем на метателя этого самого дротика с немым вопросом: «Что это мать его было?». Пилюлькин же выглядел разъяренным и, не сдерживая свой лексикон, заорал: — ГУСЛЯ, ТЫ СОВСЕМ ****?! ТВОЮ ***** КУСОК ****! ТЫ НАС **** ЧУТЬ НЕ ПРИБИЛ! — воскликнул врач. Гусля лишь хлопал своими ресничками, обрамляющими карие глаза, и жевал губу, а потом с ненавистью перевёл взгляд на Виоло. Медики уже начали подходить к беседке. — Вот ты опять всё испортил! Убирайся! Убирайся отсюда! — воскликнул музыкант, тяжело выдохнув. — Кантеле, ну, по… — НИКАКОЙ Я ТЕБЕ НЕ КАНТЕЛЕ! — жёстко оборвал его Гусля. — Ты выкинул меня из своей жизни, так какого мордента приперся в мою? Уходи, Виоло! Я не хочу тебя видеть… — отрезал Гусля, демонстративно вернувшись к метанию дротиков. — А, это подожди… — остановил его Пилюлькин, изымая дротики. — Больше ты их не получишь. Больно опасны они в твоих руках… — сказал врач, отобрав единственную радость этого понедельника. — Ну, Пилюлькин, ну, это было один раз… — закатил глаза музыкант. — И то, из-за него! — он кивнул в сторону Виоло. — Я не планирую ждать следующего раза, когда ты в нас ими в итоге попадёшь. Пусть лучше у меня побудут, там спокойнее будет… — хмыкнул врач. — Небось, сам играть в них будешь. Знаю я тебя… — буркнул Гусля. — А, вы, простите меня, кто, уважаемый? — спросил Пилюлькин. — Меня зовут — Виоло… — тут пазл в голове врача и сложился. — А, давайте вы с нами пройдёте, пожалуй… — он осторожно повел декана подальше от его ребёнка, дабы Гусля Виоло не задушил. — Цветик, я же тебе говорил про него… Ты чем слушал? — сглотнул Гусля. — Он выглядел разбито… — сказал Цветик. — Он очень хотел тебя найти, и я… — пытался объясниться поэт. — Всё, Цветик, замолчи… Я не хочу об этом говорить… — выдохнул Гусля, смотря в нотную тетрадь.

***

Доктор стоял в своём кабинете и смотрел в окно. Виоло сидел на стуле напротив, а Скакалочка заваривала чай. — Простите, может вы сможете объяснить причину по которой я здесь? — заговорил Виоло, привлекая внимание врача. Пилюлькин осмотрел декана сверху вниз и тяжело выдохнул. Сев за стол и поблагодарив Скакалочку за свой, а также принесенный гостю чай, доктор посмотрел на то, как Скакалочка тактично вышла, а затем перевёл взгляд на Виоло. — Понимаете, Виоло… Гусля, не сказал бы я, что хотел бы вас видеть… — выдохнул доктор. — Он… Он вас… — решив не мямлить, доктор сказал. — Он вас ненавидит. — Настолько… — выдохнул декан, громко сглотнув. Возникла небольшая пауза, после которой декан вновь заговорил. — Я был идиотом… Я понял это сразу после того, что произошло. Даже пытался извиниться перед ним в консерватории, но он… — Он такой же упертый, как и вы… — закончил за него доктор. — Вы не понимаете… — Я всё прекрасно понимаю… И, в любом другом бы случае, я бы сказал, что вам надо поговорить… Однако, если бы я сам был бы Гуслей, то разговаривать бы с вами отказался… — выдохнул Пилюлькин, посмотрев в глаза Виоло. — Но, это ведь неправильно… — выдохнул декан. — То, что вы делали по отношению к нему — тоже неправильно… Вас это когда-то останавливало? — спросил доктор. — Да… Но было уже поздно… — выдохнул музыкант. — Я понимаю, что был монстром, но я действительно заботился о нем и его благополучии. Вы думаете, что я дал бы ему остаться в консерватории, если бы я не хотел, чтобы он был счастлив? Я на следующий же день пошёл к Сонате объяснять ситуацию. Пришлось пожертвовать своей репутацией ради него, но… Но, зато он отучился, и сейчас его знают все… Да, я не спорю, я был с ним слишком строг и не дал ему должной любви, но вместо этого он получил возможность… Возможность быть тем, кем он является сейчас. Я не жду, что он прибежит в мои объятия, но я очень сильно надеюсь, что он хотя бы выслушает меня… — по щеке Виоло потекла слеза, вызвав тяжелый вздох у Пилюлькина, на большее врач сейчас был не способен. В кабинете повисла долгая тишина.

***

— Ты не понимаешь, Цветик! Он мерзкий и гадкий подонок! — кричал Гусля. — Я его не то, что прощать, я его видеть не хочу! — рявкнул музыкант. — А, вдруг он изменился? Вдруг он реально намерен помириться? — не унимался поэт. — Мне всё равно на то, что он планирует! Ясно тебе?! Я не собираюсь с ним ни о чем говорить! Он — мудак и моральный урод! Я его видеть не хочу! — рявкнул Гусля, выходя за дверь. — Также, как и тебя!

***

Музыкант стоял на каменном, мокром от прошедшего дождя, скользком мостике и смотрел на речку, когда со спины к нему кто-то подошёл. — Кантеле… — попробовал Виоло. — Я сказал тебе отстать от меня… — прошептал музыкант. Виоло положил руку Гусле на плечо, но музыкант резко сбросил её. — Убери свои руки от меня! — рявкнул он, но Виоло это не остановило и он попробовал аккуратно повернуть подопечного на себя, но Гусля лишь откинул его руки и оттолкнул Виоло. — Кантеле, прошу… — Не называй меня так! — рявкнул Гусля и толкнул Виоло от себя ещё сильнее. Если бы не влажный мостик, то всё бы было нормально, однако, поскользнувшись на мокром камне, Виоло упал, сильно ударившись шеей о камень. Гусля лишь разъяренно смотрел на это, но, увидев, что вставать Виоло не планировал, сказал: — Вставай… — никакой реакции. — Вставай, Виоло! — декан отключился. Тревога начала нарастать и Гусля подошёл и присел к декану. Виоло находился в отключке, и по спине музыканта пробежали мурашки. — Черт, Виоло? — музыкант потряс его, тяжело дыша. — Виоло! Виоло! Что же делать? — он посмотрел на бессознательное тело воспитателя, сглотнул и побежал за врачом. Услышав о том, что случилось, Пилюлькин попросил Винтика и Шпунтика помочь принести носилки и донести пациента до больницы. Через полчаса доктор вместе со Скакалочкой пытались привести Виоло в чувства, однако, понимали, что ничего сделать с ним не выйдет, ведь травма была очень серьезной, а времени было потрачено слишком много. Декан буквально превратился в овоща. Врачи смотрели друг на друга, не зная, как сообщить об этом другу. В голове пронеслись десятки идей, но ни одна из них не подходила и не могла подойти. Гусля стоял и смотрел на это со слезами на глазах, тяжело дыша. Виоло был словно кукла, без сознания и возможности соображать. Это он виноват, Гусля, это он сделал. Рад? Рад, ли ты? Что наконец-то случилось то, чего ты желал? — Гусля, медицина бессильна… — с горечью в голосе сказал Пилюлькин, у которого у самого стояли слезы в глазах, выводя Гуслю из собственных мыслей. — Ему уже не помочь… — тяжело промямлил доктор. — Нет-нет-нет! — просипел Гусля, впившись ногтями в волосы и скальп. — Я убил его… Я… — он рванул к декану и прижался к бездыханному телу, истерически трясясь и моля, чтобы декан очнулся, однако, этого не произошло. Виоло был убит им самим.

***

По щекам текли слезы, когда Гусля отмер и посмотрел на стоящего рядом с ним декана на мосту. Виоло смотрел на то, как Гусля смотрит куда-то вдаль на протяжении часа, но предпочёл ничего не говорить. — Кантеле, пож… — попробовал он вновь, однако, договорить он не успел, так как Гусля стиснул Виоло в своих объятиях и прижался к телу воспитателя, сжимая ткань рубашки декана, дабы прочувствовать то, что он живой. Он всё ещё живой. Это… Он не знает, что это было, но это неправда! Виоло здесь, Виоло жив. Простояв минуту в забвении, Виоло горько улыбнулся и прижал Гуслю к себе, радуясь, что смог наконец-то обнять Кантеле вновь. — Прости меня, Кантеле… — выдохнул Виоло, прижимая Гуслю к себе. — Прощаю, папа… — шепотом ответил Гусля.