Уроборос: Тягость

— Ваше святейщество, дитя поймано и доставлено в казематы. —

      Эхом раздавшийся доклад главы стражи позволил Королю отпустить ограду балкона и расправить плечи, делая шаг назад от края и сгорбленного положения. Разворачиваясь к Андайн, он вздохнул и пошёл в её сторону. Массивная лапа одним движением откинула тяжёлый плащ назад, и следом уже обе лапы легли на шлем капитана, снимая его. Слегка расплывающаяся в улыбке морда Короля избавилась от напряжения: лоб, ещё мгновение назад изрезанный глубокими складками, медленно разгладился, и волнистые линии сморщивания, словно уставшие волны, стянулись и растаяли. — Слишком много официоза, Андайн, мы же не на публике. — И, обойдя её, он вышел с балкона и направился в темницы замка, слыша, как его за спиной неспешной походкой сопровождает Андайн.       Стражница убрала руки за спину и смотрела вперёд, сравнявшись с Королём. Она была воодушевлена как никогда раньше, её тело от предвкушения начинало потряхивать, а адреналин заставлял слегка подпрыгивать при ходьбе, но быстро остыла, когда Азгор сложил свою лапу ей на плечо, и она подняла взгляд на него. — Что-то не так, Азгор? — И тот в ответ лишь отрицательно покачал головой, но мягкие хлопки по плечу дали ей ясный намёк, и она кивнула. — Прости. — Но на морде не было недовольства, он, напротив, погладил её по голове и уже после этого убрал лапу, поняв, что его любимица успокоилась.       — Я понимаю твой азарт. Но мы должны быть сдержанными. — Король своим уверенным тоном заставил стражницу выпрямиться.       Подходя к лестнице между этажами, Азгор и Андайн остановились, Король посмотрел в глаза главе стражи и отдал ей шлем. — Отправляйся на кухню. — Он взялся лапой за перила и отвернулся мордой в сторону лестницы. — Мне нужен ирисово-коричный пирог и букет цветов. — Андайн выпрямилась, приняла в руку шлем и отдав честь, направилась на нижние этажи перепрыгивая через ступени, пока Азгору нужно было спуститься туда, где вход разрешён только главе Королевской стражи, королевскому учёному и самому Королю.       Спускаясь по ступеням, сердце Короля словно сжималось в тиски: Последний ребёнок, последняя жертва от человечества ради спасения монстров. В ушах гудело от давления, и лицо Короля становилось мрачнее, пока его лапа не сжалась в кулак. — Хм? — Он разжал пальцы и посмотрел вниз. В его лапе оказалась деревянная накладка перил. Переведя взгляд на сам поручень, Азгор увидел идеально отпечатавшуюся форму своей ладони. Он тихо вздохнул и убрал лапы под плащ, продолжив спуск уже с чуть более ясными мыслями.       — Помнят ли люди, из-за чего началась война? — В слух Азгор озвучивал свои мысли, пытаясь самостоятельно ответить на них. — Расовые отличия? Попытка поделить территорию? Одна из сторон хотела порабощения другой в рабство? Просто недопонимание? Могли ли мы жить вместе? — Но отмахнув эти вопросы, он достаёт ключи от темницы и заходит внутрь, скрепя тяжёлой металлической дверью, что захлопывается за его спиной на замок. Отрезая Короля от остального мира, он снимает с себя плащ и вешает её на крючок рядом, а броня в скором времени висит на стойке, оставляя Короля в перчатках, старой белой мантии и в обуви, шагая и издавая этим эхо по всему коридору с камерами. Он слышит, как в камере гремят цепи.       Разминая кисти, Король подходит к единственной камере, что имела в себе какого-то заключённого и постучал кулаком по прутьям, намекая узнику обратить на себя внимание и Фриск сразу это и сделал, подняв взгляд на Азгора. Лицо ребёнка отдавало решительностью, но в то же время полная безразличность к тому, что он видит перед собой монстра. Открыв клетку и зайдя внутрь, Азгор подошёл к закованному ребёнку и присел перед ним. Взгляд мужчины был наполнен жалостью, что сопроводилось единственной фразой: "Прости, дитя.", после чего душа была вырвана из тела, оставляя того бездыханно лежать на полу.       В руках Короля теперь находился последний ключ к пазлу освобождения монстров, бесконечная сила и энергия, что сдерживала их под землёй. Словно заворожённый тот смотрел за его биением в лапе и монстр поднял тело ребёнка с земли, отстёгивая от кандалов и унося из подземелья в импровизированный склеп, где среди шести гробов был последний открытый и сложенное тело, словно трофей, красовалось внутри в костюме и венком цветов на собственной макушке и руках.       Азгор стоял в склепе, окружённый семью гробами. Шесть из них уже хранили тела предыдущих детей - молчаливые свидетели его пути. Седьмой, с Фриском в костюме и венком цветов, только что был запечатан. В лапе короля пульсировала последняя, седьмая душа - ярко-красная, полная решимости. Остальные шесть душ, вырванные ранее, парили перед гробами: оранжевая Храбрость, жёлтая Справедливость, зелёная Доброта, голубая Терпение, синяя Порядочность, фиолетовая Настойчивость - их свет мерцал в полумраке, отбрасывая тени на каменные стены.       Отпустив душу, она встала на своё законное место - над собственным гробом и только тогда король смог издать вздох. Словно не дыша, ему наконец-то было позволено поднять глаза с пола, чтобы посмотреть на каждого участника этого мероприятия. Азгор опустил свою лапу и сняв с себя плащ, он начал отстёгивать нагрудник, что громким металлическим звуком свалился на пол, разделившись на две части. Следом пали наручи, перчатки, таким образом он остался в одних штанах и рубашке. Ногой подвинув железный сбор пластин в сторону, он прокашлялся и открыл свою пасть, не сразу решившись заговорить. — Души... — Его взгляд ушёл в сторону и он кивнул мордой отрицательно, подумав: "Нет, так не правильно", он поправил себя. — Дети. — Его взгляд вернулся обратно на души и гробы.

* Азгор просит о помощи

      Души словно заинтересовано, а некоторые и с иронией посмотрели на него. Он ощутил взгляды каждого из них и тогда заметил, как душа Справедливости реагирует на его предложение. Он смеётся, отдаваясь эхом по склепу. В следуцющий миг окружение стало чёрно-белым и противником Азгора стали все души, что здесь собрались. Склеп треснул, словно отражение в воде. Каменные стены вытянулись вверх, превращаясь в холодные колонны, уходящие в пустоту. Пол стал гладким, зеркальным - но отражал не Азгора. Лишь силуэты детей.       Роли были розданы: Порядочность возвышалась перед Азгором судьёй, Справедливость с ненавистью во взгляде был со стороны прокурором, а Доброта неуверенно решилась стать защитой короля, будучи напротив адвокатом. Остальные в полукруге за спиной монстра наблюдали за тем, что скоро произойдёт. Порядочность взяв молоток издал первый удар, будучи одной из старших, её голос был громким, пусть и не сломавшимся полностью: "Суд присяжных объявляется открытым!" и зал озарило светом, пока Доброта и Справедливость набирались духу судить своего убийцу.       — Начнём процедуру: обвиняемый, представьтесь суду. — Все души здесь циркулировали между собой бешенное количество энергии, они в этом месте превращались в вихрь магической мощи и знаний, которое было невозможно остановить одному монстру, от чего он опустил свою морду и взялся за трибуну лапами, ощущая давящую силу из смешанного гнева, понимания и обвиняющего укора со стороны детей.       — Азгор Дриимурр. Король подземелья. Сто сорок шесть лет. — Следом он услышал, как судья обратилась к Справедливости, тот ответил более уверено, чем сам король.       — Кэсседи Смит, восемь лет на момент смерти. — После Справедливости ответила Доброта.       — Джаннет Хувл, одиннадцать лет на момент смерти. — И тогда Справедливость была удовлетворена началом процеса.       Справедливость сложив молоток и свои руки на столе, смотрела в сторону Кэсседи. — Сторона обвинения, вам слово. — И тогда парень отвёл свои глаза от Азгора, посмотрев в сторону остальных детей за его спиной.       — Мы все знаем, что он сделал с нами, с каждым. Он не только убил нас, но и скрыл всё от остальных, привлекая к этому процессу своих приближённых, делая их соучастниками. Даже Ториель, его жена, разорвала с ним отношения и пыталась нас защитить, пока Он! — Парень указал пальем на Азгора. — Превратил всё подземелье в один огромный охранный пункт, чтобы схватить нас и использовать наши души. — После чего поставил обе руки на свою трибуну. — Он не позволил нам уйти, он убил нас. — Но его взгляд стал мягче и он отвёл его в сторону. — Никто из нас не хотел такого конца. Беспомощно быть схваченым и убитыми, чтобы наши души забрали. — Посмотрев на судью, он кивнул. — На этом у меня всё. —       Следом заговорила Доброта, когда к ней обратилась судья. — Его действия, они не из зла к людям. — Перевела та взгляд с Справедливости на остальных детей. — Он мог нас отпустить, однако, каждый из нас знает, что в таком случае барьер не сломать. Все эти сказки наших родителей от наших пра-прабушек и пра-прадедушек, мы все их слышали от них, или от друзей, что были потомками магов. Каждый из нас его единственный шанс, чтобы освободить других, потому что- — Но её перебил Справедливость.       — Потому что была развязанна война, в которой они проиграли и их заточили под этой горой! — Доброта от крика зажмурилась и после посмотрела на Справедливость.       — Но они её не начинали! — На что Справедливость ответил.       — Это тебе сами монстры сказали? Старое поколение в моей деревне говорили точно так же, но в сторону людей - кто-то из них нам солгал, и Азгор собирает наши души, чтобы отомстить! — Доброта уже хотела что-то ответить, но прозвучал голос Азгора.       — Я не ищу мести со времён смерти моего сына. — На него посмотрели оба стоящих за трибунами. — Со времён, как моя жена закрылась от меня в руинах и ненавидит больше всего на свете, даже помня ужасы той войны собственными глазами. Люди победили нас и меня в частности, мне мстить им нет смысла. — Король начал сжимать своими лапами края собственной трибуны. — Я хочу снова увидеть, как монстры живут на поверхности, даже если там не будет меня, потому что сам не верю, что заслужил подобное. Я давно смирился, но только с тем, что увидеть это прекрасное событие мне не позволят, я не смирился с тем, что мы находимся под землёй. Я вёл войска, лапу об лапу со своей женой и миллионами других монстров. — Подняв морду на обоих детей, его нос был сморщен от гнева. — С вашей магической мощью вы способны сделать со мной сейчас что угодно. Моя память для вас, уверен, как на ладони и вы можете действительно узнать, каким образом началась эта война. Мы не смогли потушить огонь локальных конфликтов, всё произошло слишком быстро, чтобы мы успели всё разрешить между людьми и нами. Мы и сами не помним, кто начал эту войну. — На что дети за спиной Азгора даже ахнули, кроме души красного цвета.       Реакция не заставила себя ждать, и среди присяжных почти сразу прошёл ощутимый сдвиг, словно слова Азгора не просто достигли их, а задели что-то куда глубже, чем простое любопытство или формальный интерес к происходящему, из-за чего едва различимый шёпот начал расползаться по залу, отражаясь в зеркальном полу дрожащими силуэтами, которые повторяли каждое движение, каждое напряжение, и только одна душа - красная - оставалась неподвижной, её свет не колебался, не усиливался и не гас, будто всё происходящее либо уже было ей известно, либо вовсе не имело для неё значения.       Порядочность не позволила этому затянуться. Резкий удар молотка разрезал пространство, и звук, глухой, но властный, прокатился по залу, заставляя шёпот оборваться так же быстро, как он возник, и все взгляды вновь сошлись в одной точке - на Азгоре, который всё ещё стоял, сжимая край трибуны так, словно это был единственный устойчивый элемент в этом месте, где сама реальность подчинялась не законам мира, а воле тех, кто его судил.       — Порядок в суде. — Голос Порядочности прозвучал ровно, но в нём не было ни капли мягкости, и, выдержав короткую паузу, она перевела взгляд на Справедливость, давая ему возможность продолжить. Тот не заставил себя ждать. Медленно выпрямившись, он на секунду отвёл взгляд, будто собираясь с мыслями, но затем вновь посмотрел прямо на Азгора, и в этот раз в его взгляде уже не было той прямой, вспышечной ярости, что была раньше.       — Удобно. — Произнёс он негромко, но так, что это слово отчётливо отразилось от каждой колонны и вернулось эхом. — Очень удобно - сказать, что никто не помнит, кто начал войну. — Он сделал шаг вперёд, положив ладони на трибуну и чуть наклонившись, словно сокращая дистанцию не физически, а давлением.       — Значит, виноватых нет? — Пауза растянулась, но он не дал ей закрепиться. — Значит, можно просто продолжать делать то, что ты делаешь, и оправдывать это тем, что всё началось слишком давно? — Его взгляд стал жёстче, почти режущим. — Ты говоришь, что не ищешь мести. — Он чуть склонил голову, не отрывая глаз от Азгора. — Но твои действия выглядят ровно как подготовка к ней. — Резкое движение руки - и он указал на души остальных. — Семь человеческих душ. Сила, способная не просто разрушить барьер, но и уничтожить всё, что окажется по ту сторону. И ты хочешь, чтобы мы поверили, что после этого ты просто выйдешь? — Его голос стал тише, но от этого только напряжённее. — Без гнева. Без желания ответить. Без насилия. — Короткая пауза.

— Ты сам в это веришь? —

      В этот раз тишина не была нейтральной - она будто ожидала ответа, но прежде чем Азгор успел что-либо сказать, Доброта, до этого молчавшая, после того как её перебили, решила заступиться за короля. — Он только что предложил вам проверить это. — Её голос был мягким, но достаточно устойчивым, чтобы не потеряться в этом пространстве. Справедливость перевёл на неё взгляд, но не перебил. — Его память. — Она указала на Азгора. — Он не просит верить. Он просит убедиться. — Эти слова на мгновение остановили нарастающее давление, и даже свет душ будто замедлил своё движение, реагируя на изменение хода процесса.       Порядочность чуть наклонила голову, её взгляд медленно прошёлся по присяжным, словно она оценивала не только услышанное, но и то, как это было воспринято, и только после этого она вновь посмотрела на Азгора, прежде чем поднять молоток, не спеша опускать его. — Обвинение. Защита. — Её голос стал строже, формальнее, возвращая происходящее в рамки процедуры. — Суд напоминает: утверждения сторон подлежат проверке. — Пауза.       — Обвиняемый добровольно предоставляет доступ к своей памяти. — Лёгкое напряжение прокатилось по залу, уже не в виде шёпота, а как общее ощущение сдвига. — Возражения имеются? — Справедливость на мгновение замолчал, и это молчание было заметно - он действительно обдумывал услышанное, а не просто реагировал, его свет едва уловимо колыхнулся, прежде чем он выпрямился и ответил коротко, но уверенно:       — Нет. Напротив, сторона обвинения настаивает на этом. —       Доброта, не дожидаясь дополнительного приглашения, кивнула. — Защита поддерживает. Порядочность выдержала ещё одну паузу, словно фиксируя согласие всех сторон, и только после этого молоток опустился. Удар прозвучал громче прежнего. — Ходатайство принято. И в тот же миг пространство зала начало меняться: колонны вытянулись и будто потеряли свою материальность, становясь больше похожими на линии света, уходящие в пустоту, а зеркальный пол под ногами пошёл рябью, словно поверхность воды, в которой вот-вот должно было отразиться нечто иное, и даже сами души на мгновение стали менее чёткими, словно переходя из роли наблюдателей в нечто большее.       — Суд переходит к рассмотрению доказательств. — Голос Порядочности прозвучал уже не просто как объявление, а как граница, после которой пути назад не было. Короткая пауза. — Первое доказательство: происхождение конфликта. — Свет резко усилился. И мир начал разворачиваться вокруг них. Не как иллюзия. Как память, в которую им всем предстояло войти. Свет не просто ослепил - он вытеснил всё остальное. Границы зала растворились без остатка, и на их месте медленно, будто неохотно, начала проявляться иная картина. Сначала возникли звуки - приглушённые, размытые, словно доносящиеся сквозь толщу воды: голоса, множество голосов, сливающихся в неясный гул. Затем появились силуэты - размытые фигуры без чётких очертаний, движущиеся в пространстве, которое ещё не до конца обрело форму. И только спустя несколько мгновений мир окончательно «собрался». Они стояли посреди широкой равнины под тяжёлым серым небом, нависшим так низко, будто оно в любой момент могло обрушиться. Вдалеке тянулись линии укреплений - грубые баррикады из дерева, камня и металла. Повсюду были люди. Много людей. А по другую сторону - монстры. И при этом никто не атаковал. Это было первое, что бросалось в глаза: ни криков, ни рёва битвы, ни вспышек магии - только напряжение, густое, вязкое, почти осязаемое, висящее между сторонами, как натянутая до предела нить, готовая лопнуть от малейшего движения.       Азгор стоял чуть впереди остальных монстров. Он выглядел моложе, иным - его осанка была прямее, взгляд острее, и в нём ещё не было той тяжести, которая лежала на нём в настоящем. Рядом с ним стояла Ториель, что сплелась с королём лапами и сама была в тяжёлых доспехах, держа во второй лапе огромный лабрис. В сторону монстров выбежал гонец, без оружия, практически без брони, налегке. Будучи удивлённым подобным решением, Азгор выступил слегка вперёд, встречая мужчину с свитком в руке. Беря бумагу в лапы, он разворачивает её и читает вслух: «Отправьте своего сильнейшего война, чтобы сразиться с нашим. Сторона, чей воин проиграет, признаёт поражение. Иначе будете уничтожены». На удивление ближайших монстров, Азгор посмотрел на гонца, следом на Герсона. — Герсон, отправляйся, я в тебя верю. — И черепах прокрутил молот в своей лапе и усмехнулся.       — Не удивлён, что ты выбрал меня. — И, забравшись на лошадь, Герсона увёз гонец, пока Азгор смотрел им вслед, надеясь, что они ничего не выкинут, от чего может пострадать Герсон сильнее, чем ожидает Азгор. Напряжённое ожидание, а Герсон стоял напротив целой армии вооружённых людей, продолжая держать ухмылку. Из строя к нему вышел один боец, судя по лёгкой броне и перчаткам - он рассчитывал на ближний бой, но, будучи отвлечённым на бойца, Герсону в глаз выстрелил из-за спины одного из человеческих сослуживцев стрелок, сразу выбивая его из сознания, но не убивая, потому что у монстров была иная физиология, а армия одной волной побежала вперёд, крича. Это был последний щелчок, который Азгор уже и забыл, но помнила его душа. В следующий миг, после прошедшего шока прозвучал крик Азгора: "Магическая атака!" и небо закрылось, света больше не было, а первая волна людей была уничтожена, пока Герсон закрылся в панцыре, переживая спокойно подобную атаку. Там, где стояла первая линия людей, остались лишь обугленные провалы, будто сама поверхность попыталась забыть, что на ней кто-то был. Воздух дрожал от остаточного тепла, и даже сквозь память чувствовался запах.       Когда две стороны схлестнулись, воспоминание оборвалось, сначала исчез звук битвы - резко, будто его просто вырвали из пространства. Затем пропал ветер, запах, даже ощущение земли под ногами. И только после этого - свет. Холодный, ровный, судебный, вновь занял своё место, возвращая колонны, отражения и фигуры, а Азгор, омрачнев во взгляде опустил вновь глаза и закрыл их, стискивая свои клыки. — А я думал, что уже забыл, что там произошло. — Издав тяжкий стон, он отпустил трибуну и сгорбившись, сложил лапы на своей морде, пытаясь сдержать поток эмоций, что нахлынул на него. Дети переглянулись, пока король глубоко вдыхая выпрямился и открыл свою морду вновь, вытирая накатившие слёзы.       Порядочность подняла молоток, но не опустила его сразу. Её взгляд прошёлся по каждому из присяжных, задерживаясь чуть дольше обычного — будто она не просто фиксировала реакцию, а позволяла ей сформироваться. — Зафиксировано. — Наконец произнесла она. — Конфликт не имел единого инициатора, установленного вне разумного сомнения. — Слова Порядочности ещё не успели полностью осесть в сознании присутствующих, как Справедливость, не давая тишине закрепиться, произнёс, что это ничего не меняет - цикл насилия продолжается, и в этих словах уже не было прежней вспышечной ярости, только жёсткая, упрямая фиксация реальности, от которой он не собирался отступать; однако Азгор прервал эту линию почти сразу, его голос прозвучал ровно, но с заметным напряжением, когда он сказал, что этот цикл можно закончить и вернуть всё, как было, и именно эта фраза стала тем самым толчком, после которого пространство словно снова сжалось, возвращая всех в то состояние давящей, вязкой тишины, где каждое слово приобретало вес, несоразмерный своему звучанию.       Тишина, наступившая после этого, не была пустой - она давила, словно сама реальность сомкнулась вокруг присутствующих, ожидая, кто осмелится первым нарушить её, и в этом молчании не было ни покоя, ни передышки, только ощущение неизбежности, будто всё уже подошло к точке, за которой невозможно повернуть назад; даже свет душ замер, перестав колыхаться, и только спустя несколько затянувшихся мгновений Справедливость медленно выпрямился, его движения лишились прежней резкости, а взгляд, направленный на Азгора, стал долгим и внимательным, почти изучающим, словно он пытался увидеть в нём не короля и не врага, а ответ, который можно было бы принять без внутреннего сопротивления, но, не найдя его, он всё же заговорил, проговаривая мысль о том, что их убили, чтобы потом вернуть, и в этих словах не было крика - только тяжёлое стремление зафиксировать суть происходящего.       Азгор не отвёл взгляда, и в его глазах не появилось ни защиты, ни оправдания - только усталое принятие, когда он подтвердил это коротким «да», и это слово прозвучало глухо, как камень, брошенный в воду, от которого расходятся круги, затрагивающие каждого; он продолжил, сжимая край трибуны, объясняя, что с использованием всех семи душ возможно не только разрушить барьер, но и изменить саму ткань реальности, переписать последствия и вернуть жизни, вернуть их самих, и именно здесь по залу прошёл шёпот, но уже иной - не страх и не гнев, а опасная, неуверенная надежда, цепляющаяся за саму возможность, не требуя доказательств.       Справедливость усмехнулся, но в этой усмешке не было уверенности, и, повторяя слово «возможно», он словно вскрывал его, показывая, что за ним стоит не факт, а обещание, напоминая, что их смерть - уже свершившаяся реальность, окончательная и неоспоримая, и удар его ладони по трибуне эхом разошёлся по пространству, как попытка вернуть всем ясность, не позволить утонуть в этой новой надежде, потому что, по его словам, им предлагают поверить, что после смерти всё станет лучше; Доброта, до этого сдержанная, шагнула вперёд и, несмотря на мягкость голоса, в её словах прозвучала необходимость - если есть шанс вернуть всех, не только их, но и каждого, кто погиб, разве его можно игнорировать, и этот вопрос повис в воздухе, как альтернатива, которую невозможно просто отвергнуть.       Ответ Справедливости был простым и тяжёлым - а если нет, и в этих словах уже содержался итог, потому что тогда их смерть остаётся окончательной и лишённой смысла, и эта мысль легла на всех, не оставляя пространства для иллюзий; Порядочность не вмешивалась, её молоток оставался неподвижным, а взгляд фиксировал не аргументы, а внутренние изменения, потому что суд ещё продолжался, но его структура уже трещала, и Азгор, на мгновение закрыв глаза, собрался с силами и заговорил снова, уже не как король, а как тот, кто просит - он не просит верить, он просит дать шанс доказать, и на это Справедливость сразу же указал цену, но Азгор тихо поправил его, сказав, что цена - это всё.       После этих слов пространство начало меняться - не резко, а постепенно, словно сама ткань происходящего теряла устойчивость, свет становился плотнее, тяжелее, и красная душа, до этого неподвижная, впервые сдвинулась, её движение было медленным, но с каждым шагом колонны теряли чёткость, отражения искажались, а сами души словно теряли вес, и когда она остановилась между трибунами, стало ясно, что центр происходящего сместился окончательно; голос, последовавший за этим, не был звуком - он возник сразу в сознании каждого, утверждая, что если их не используют, они останутся без тела навсегда, и это «навсегда» прозвучало как факт, тяжёлый и окончательный, затем последовало напоминание, что они уже мертвы, что они находятся в точке невозврата, где остаётся только выбор - быть использованными и попытаться всё исправить или отказаться и остаться здесь, исчезая без следа.       После этого слова закончились, и даже Справедливость не нашёл ответа, Доброта не попыталась возразить, а Порядочность, медленно подняв молоток, так и не опустила его, потому что стало очевидно: решение больше не принадлежит суду, не принадлежит роли и не может быть вынесено извне - оно принадлежит им всем; и в тот же момент пространство дало трещину, словно удерживаемая форма больше не могла существовать, колонны рассыпались светом, зеркальный пол пошёл рябью и исчез, а вместе с этим исчез и сам зал, возвращая всех обратно в холодный, неподвижный склеп, где семь гробов стояли на своих местах, а души зависли над ними, уже без ролей, без суда - только с выбором, который теперь нельзя было переложить ни на кого другого.

— У нас нет выбора, нам придётся помочь. —

      Прозвучало от Справедливости, чья душа подлетела к королю и легла в его лапу. Все остальные дети так же подлетели к Азгору, мужчина смотрел на то, как дети приняли своё решение и решили помочь расе монстров стать вновь свободными. По его щеке начала течь слеза, пока они поглощались и начинали в одном ритме биться внутри тела монстра, вызывая искажения пространства вокруг него от количества магической мощи в одной его душе. — Я оставлю вам память, чтобы мы вновь смогли найти друг друга в других обстоятельствах. Обещаю, что в нашу следующую встречу угощу вас сладким тортом. — И тот начал концентрировать магическую силу внутри своей души, закрывает глаза, чтобы сфокусироваться на последнем заклинании этой временной линии. В последнее мгновение, перед тем, как всё произошло - окружающая реальность былы переписана, а Азгор в последний раз в этой временной линии солгал. Память об этих ужасах останется только у него.

***

      Современный мир, что был полон магических исследований и физических явлений, укладывался в привычный миропорядок с самого его зарождения. Раса монстров была интегрирована в общество людей настолько плотно, что на недовольных их существованием смотрели косо - как на чудаков, застрявших в прошлом веке. Дети учились вместе, семьи жили по соседству, а магия и технология переплелись настолько тесно, что никто уже не мог представить, как это было иначе.       В одном из некрупных городов стояла семейная кофейня, что разрасталась в последние годы довольно быстро, под названием «Гора Эботт». Её основателем был крупный нубийский козёл - Азгор Дриимурр. Мужчина с мягким взглядом и седеющей гривой, который всегда встречал гостей тёплой улыбкой и свежевыпеченными круассанами. Его заведение славилось не только кофе и десертами, но и атмосферой - здесь пахло корицей, ванилью и чем-то большим: домашним уютом, которого так не хватало в спешащем мире.       В один из солнечных дней, когда майское солнце заливало улицы золотым светом, а ветер нёс запах цветущих яблонь, при открытии двери прозвенел колокольчик, ознаменовав приход посетителей. Оборачиваясь от кофемашины, Азгор увидел группу из семи детей, что за всё прошедшее время успела сдружиться и стать маленькими постоянниками его заведения - и только он один знал настоящую причину этого.       Впереди шла девочка с волевым взглядом и красным шарфом, намотанным на шею несмотря на тёплую погоду. Фриск. Она всегда заказывала горячий шоколад с маршмеллоу и садилась у окна, наблюдая за прохожими. За ней - мальчик в жёлтой бандане, Кэсседи, который обожал лимонные тарты и всегда приносил с собой блокнот, исписанный стихами и зарисовками. Рядом шла Джаннет, тихая девочка в зелёной кофте, которая предпочитала мятный чай и книги о травах.       Следом входили остальные: мальчик в голубой куртке с вечно задумчивым выражением лица - Эйден, любитель черничных маффинов; девочка с синими косичками - Сара, фанатка классических капкейков с кремом; парень постарше в фиолетовом худи - Маркус, который мог часами сидеть над одной чашкой эспрессо, разглядывая узоры на пенке; и самая младшая - оранжеволосая девчушка по имени Хлоя, чей смех был слышен на весь зал, когда Азгор приносил ей фирменное печенье в форме звёздочек.       Сердце Азгора сжалось - как каждый раз, когда он видел их живыми, смеющимися, настоящими. Он помнил другую реальность. Помнил каждое имя, каждое лицо в гробу, каждую душу, пульсирующую в его лапе. Помнил холодный склеп, суд, обвиняющие взгляды и последнее заклинание, что разорвало ткань времени и переписало всё с чистого листа. Он оставил себе эту память намеренно - как напоминание, как обязательство, как цену за второй шанс.       — Доброе утро. — Азгор отложил полотенце и широко улыбнулся, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Как обычно? —       — Как обычно! — хором ответили дети, рассаживаясь за большим круглым столом у камина, который Азгор специально для них зарезервировал.       Пока козёл готовил заказы, он слышал их оживлённую болтовню: кто-то обсуждал предстоящую контрольную по математике, кто-то делился впечатлениями от нового фильма, а Хлоя громко рассказывала, как её кот попытался поймать собственный хвост и врезался в дверь. Азгор улыбался, слушая этот щебет, и что-то внутри него - глубоко, где-то на уровне самой души - откликалось одновременно радостью и болью. Он помнил их последние мгновения в той, прошлой временной линии. Помнил, как каждый из них шёл навстречу смерти. И теперь видел их здесь - живыми, беззаботными, спорящими о мелочах, которые имели значение только для детей.       Эта жизнь была настоящей. Открытие первой кофейни двадцать лет назад, неофициальный развод с Ториель, потому что та хотела увидеть мир, оставив Азриеля в родном городе. Азриель, который сейчас учился на бариста в соседнем городе и каждую неделю звонил отцу, делясь успехами. Это была обычная, спокойная, счастливая жизнь. Но Азгор знал цену этому счастью. Знал, что оно выкуплено жертвой, прощением и доверием тех самых детей, что сейчас сидели за его столом и не помнили ничего.       Принося поднос с заказами, Азгор осторожно расставил чашки и тарелки перед каждым ребёнком, задерживая взгляд на каждом лице чуть дольше, чем следовало. Фриск подняла на него взгляд - серьёзный, но тёплый - и кивнула в знак благодарности. Азгор едва сдержался, чтобы не коснуться её головы, не сказать «прости». Кэсседи тут же схватил вилку и впился в тарт, закрыв глаза от удовольствия - тот самый мальчик, что был прокурором на суде, что требовал ответа за их смерти. Джаннет обхватила чашку обеими руками, вдыхая аромат мяты - Доброта, что защищала его даже тогда. Остальные дети тоже ожили: Эйден уже откусил маффин, Сара аккуратно слизывала крем с капкейка, Маркус медленно потягивал эспрессо, а Хлоя хрустела печеньем, рассыпая крошки на стол и хихикая.       — Мистер Дриимурр. — Вдруг позвала Фриск, и Азгор замер. Её голос. Тот самый голос, что прозвучал последним в склепе: «У нас нет выбора, нам придётся помочь». — Вы всегда так добры к нам. Почему? —       Вопрос ударил в самое сердце. Козёл на мгновение застыл, и воспоминания нахлынули волной: склеп, семь гробов, пульсирующие души, их свет, их доверие, их жертва. Он сжал лапы, стараясь не показать, как трудно ему дышать, и медленно выдохнул, прежде чем ответить. Голос прозвучал тихо, но твёрдо:       — Потому что я вам должен. — Он присел на корточки рядом со столом, чтобы быть на уровне глаз с детьми, и впервые за долгие годы позволил себе сказать правду, пусть и завуалированную. Дети переглянулись, явно не понимая глубину его слов, но что-то в его тоне заставило их замолчать. Фриск чуть наклонила голову, словно пытаясь разглядеть что-то скрытое, но затем просто кивнула - доверчиво, спокойно. Кэсседи хмыкнул и протянул Азгору кусок своего тарта:       — Тогда держите. За то, что готовите лучшие десерты в городе. — Азгор принял угощение, и вспоминал, как в первые тот зарыдал при виде их, всех вместе живых. Их после той временной линии тянет друг к другу, но Азгор лишь догадывался, что это последствия перезаписи, а не уничтожения. Он рассмеялся - глубоко, от души - и кивнул:       — Спасибо. — В этот момент, когда солнечный свет пробивался сквозь витражные окна кофейни, окрашивая всё вокруг в мягкие оттенки янтаря и розового, а семеро детей сидели за столом, обсуждая свои маленькие радости и заботы, Азгор почувствовал, как что-то внутри него окончательно успокоилось. Круг замкнулся. Долг был отдан не местью, не войной - а жизнью. Их жизнями. Миром, где монстры и люди жили вместе, где не было барьера, горя и вынужденной жизни под землёй.       Азгор сам выбрал эту роль не потому, что хотел власти, а потому что понимал: если в этом мире есть души, значит, за ними нужен кто-то, кто не позволит им снова стать оружием. После переписывания временной линии магия не исчезла, но изменила форму. Она больше не рвалась наружу в виде катастрофы, не собиралась в огромные смертоносные потоки, а словно растворилась в самой ткани повседневности. И именно души, оставшиеся в мире без прежних тел и имён, стали тем самым источником, из которого рождались редкие, но устойчивые чудеса: защита домов, усиление заклинаний, поддержка лечебных ритуалов, невидимая опора для магических линий города.       Никто из обычных людей не знал, что на самом деле удерживает этот хрупкий порядок. Для них всё выглядело просто: власти сотрудничают с магическими институтами, монстры заняли равные позиции в обществе, старые конфликты давно забыты, а в кофейне «Гора Эботт» готовят лучший горячий шоколад в округе. Но Азгор знал, сколько усилий требует эта тишина. Он помнил цену каждого мирного дня и потому не позволял себе расслабиться окончательно. Его прежняя вина не исчезла, но теперь у неё появилась форма ответственности.       Он начал принимать у себя не только детей, но и тех, кто занимался изучением магических аномалий. Учёные приходили осторожно, с уважением, и всегда уходили с новым пониманием того, как устроен этот мир. Азгор не раскрывал лишнего, но позволял им видеть достаточно, чтобы они не повторили ошибок прошлого. Он говорил мало, зато слушал внимательно. Для одних он был владельцем успешной сети кофеен, для других - влиятельной фигурой монстров, для третьих - просто очень уставшим, но добрым существом, которое почему-то всегда знает, когда человеку нужно помолчать, а когда - просто взять стакан тёплого напитка и сесть рядом.       Он поставил чашку на блюдце и, не поднимая головы, на мгновение прикрыл глаза. В тишине пустой кофейни слышались только дождь и далёкий шум машин за окном, но Азгору чудилось, будто где-то совсем рядом всё ещё звучат шаги тех, кого он однажды уже проводил в иной мир. Он медленно выдохнул и провёл ладонью по лицу, стараясь стряхнуть тяжесть воспоминаний, однако она не уходила. Она стала частью него - как шрамы, как привычка проверять дверной замок дважды, как осторожность в каждом слове, обращённом к детям. На стойке лежал забытый кем-то бумажный стаканчик с рисунком звёзд. Азгор машинально взял его, повертел в лапах и усмехнулся. Когда-то судьба отняла у него всё, а теперь вернула не прошлое, а шанс сделать лучше хотя бы этот маленький уголок мира. И, быть может, этого было достаточно.       Он убрал чашку, потушил свет над витриной и только тогда услышал тихий звон колокольчика у входа. Азгор поднял взгляд. На пороге, мокрые от дождя и запыхавшиеся, стояли семеро детей. Они смеялись, переглядывались и, кажется, даже не замечали, как с улицы тянет холодом. И в этот миг Азгор понял: сколько бы памяти ни нёс он в себе, сколько бы боли ни прятал за спокойной улыбкой, ради таких возвращений стоило жить дальше.       Последний посетитель ушёл около одиннадцати, оставив после себя только слабый запах дождя на одежде и едва слышный звон дверного колокольчика, который ещё несколько секунд дрожал в воздухе, не желая утихать. Азгор постоял за стойкой, наблюдая, как пустеет зал, как тени от ламп вытягиваются по полу, как тёплый свет в окнах становится всё мягче и глуше, пока не начинает казаться, что сама кофейня медленно погружается в сон. Он привычно прошёлся между столиками, собирая кружки, аккуратно складывая салфетки, поправляя стулья, хотя всё и так было почти идеально. Эта рутина давно стала для него чем-то большим, чем просто уборка: в ней было спокойствие, порядок, возможность не думать хотя бы несколько минут ни о суде, ни о памяти, ни о цене второго шанса.       Кассовый аппарат тихо щёлкнул, когда Азгор закрыл смену. Он проверил выручку, сверил записи, отключил кофемашину, погасил подсветку витрин и, напоследок, задержал взгляд на большом круглом столе у камина. Именно за ним утром сидели дети, смеялись, спорили, делили пирожные и рассказывали свои маленькие истории, будто мир никогда не был иным. Азгор медленно выдохнул. Каждый такой день был для него напоминанием: это не сон, не милость случая, не хрупкая иллюзия, которую вот-вот можно потерять. Это было настоящее. Хрупкое, но настоящее.       Он снял фартук, сложил его на спинку кресла в подсобке, накинул длинный тёмный плащ и погасил последний свет. Кофейня осталась позади - тёплая, пахнущая ванилью, корицей и остывающим хлебом. На улице уже окончательно стемнело. Дождь моросил тонкими нитями, блестя в свете фонарей, и редкие машины проезжали мимо, разрезая тишину влажным шорохом шин. Азгор шёл медленно, чуть сутулясь от усталости, но не от слабости - скорее от того, что в груди снова накопилось слишком много мыслей, которым он не позволял выйти днём.       Дом встретил его тёплым светом в окнах. Азгор остановился на секунду у калитки, ощущая, как внутри него что-то привычно сжимается: не тревога, нет - скорее тихое, почти болезненное облегчение. Здесь его ждали. Это знание было для него до сих пор непривычным, хотя прошло уже столько лет. Он открыл дверь, и изнутри сразу пахнуло свежим чаем, печёным тестом и чем-то домашним, мягким, почти забытым в глубине прежних веков.       — Ты поздно. — раздался знакомый голос парня. Азгор поднял взгляд и увидел Азриеля. Тот стоял в проёме кухни, в домашней рубашке и свободных штанах, с чуть растрёпанной шерстью и мягким светом в глазах. На столе рядом с ним лежали две чашки, а из чайника ещё поднимался пар. Азриель выглядел совсем взрослым, но в его выражении всё ещё оставалось что-то то ли от мальчика, то ли от того, кто слишком рано узнал, что значит умирать, терять и возвращаться. Его улыбка была спокойной, но в ней читалось куда больше, чем обычная усталость после дня.       В памяти сына жила не только эта жизнь. Он тоже помнил всё: холодный цветочный коридор Новой Дома, улыбку мамы перед тем, как всё рухнуло, собственное тело, рассыпающееся в пыль, долгие годы в виде цветка, когда он не мог ни кричать, ни плакать, ни даже толком помнить себя до конца. Помнил, как смотрел на мир снизу вверх, беспомощный и злой, как потом снова обрёл форму, как вместе с Флауи и Фриск прошёл через разломы времени, как видел, что судьба умеет ломаться и собираться заново. Эта память была с ним всегда - не как рана, а как вторая кожа.       — Работа затянулась. — ответил Азгор, снимая плащ.