Точка сопрокосновения

В душном помещении пресс-конференции пахнет перегретой электроникой и чужим потом. Илья сидит в центре, закинув ногу на ногу, и с трудом сдерживается, чтобы не начать раскачиваться от скуки, которая наваливается после только что закончившегося проката. Справа от него, на месте второго призера, устроился Петр Гуменник, а слева замер Юма Кагеяма. Японец, чувствующий общее напряжение между Ильей и Петей, старается на них даже не смотреть и нервно перебирает пальцы, явно мечтающий оказаться где угодно, только не на этой пресс-конференции, пусть даже и с бронзой. Илья занял первое место, обогнав Петра на два балла, и чересчур хорохорится из-за этого, каждые полминуты перебирает золотую медаль на груди, исподтишка поглядывая за чужой реакцией. Петя же свое серебро не трогает, он поправляет ткань на столе, что некрасиво сморщилась, и не смотрит на изнывающего на своем месте Малинина. Журналисты в зале начинают с финалистов по очереди. Первым достается Юме, тот отвечает на японском, переводчик переводит плавно и неторопливо, и Илья ловит себя на мысли, что половину информации просто пропускает мимо ушей, пока переводчик работает. Потом слово дают Петру, сидящему справа. — Петр, как оцените свой прокат сегодня? — задает вопрос мужчина в первом ряду с толстенным блокнотом. Гуменник наклоняется к микрофону, поправляет его и делает короткую паузу, собираясь с мыслями, он начинает говорить так медленно и ровно, что Илье невзначай вспоминается сухой старичок из университета, который читает его потоку лекции по мировой экономике. — В целом я доволен своим выступлением, хотя есть элементы, над которыми стоит поработать. Четверной сальхов был исполнен не с лучшей позиции, поэтому на выезде возникла небольшая помарка. Каскад с лутцем можно было сделать чище по скольжению. Но в остальном программа прошла стабильно, и я считаю результат закономерным. Илья ловит себя на желании зевнуть, но в первый раз, подняв брови, зачем-то пересиливает себя. Петр говорит так монотонно, что даже самый оживленный разговор утонул бы в этой скуке. Илья на второй раз не сдерживается, он демонстративно, с легким потягиванием и причмокиванием зевает прямо во время ответа, прикрывая рот ладонью для приличия, но недостаточно быстро, чтобы Петр этого не заметил. Петр на долю секунды прерывается, бросает на Илью быстрый взгляд искоса. Илья затылком чувствует на себе тяжелый взгляд, Петя испытывает смесь холодного раздражения и привычной уже усталости от выходок американца, но ничего не предпринимает. Гуменник отворачивает обратно к микрофону, после чего продолжает как ни в чем не бывало, хотя в его голосе появляется едва заметная жесткость. Следующая очередь доходит до Ильи, сидящего в центре. Журналистка в третьем ряду с любопытством смотрит на него, используя максимум своего очарования, привлекает внимание парня. Тот выбирает именно ее, эффектную и невероятно притягательную. — Илья, у вас сегодня лучший результат в сезоне. Что скажете о своем прокате? Илья улыбается, подается вперед и отвечает без лишних пауз, энергично, с легкими жестами, которыми он обычно сопровождает свою речь, когда чувствует себя уверенно. Он подмигивает девушке, светя своей легкой улыбкой, что покоряет чужие сердца. — Я считаю, что сегодня я показал свой лучший результат в этом сезоне. И оценки говорят сами за себя, кто должен быть на вершине. Четверные были чистыми, вращения на высшем уровне, и я доволен тем, как откатался. Он заканчивает фразу и слышит справа тихий, почти незаметный вздох. Петр даже не повернул голову, но Илья успевает уловить это микродвижение. Легкое раздувание ноздрей, едва ощутимый выдох, полный скепсиса и какого-то внутреннего несогласия, которое Петр держит при себе, но не до конца. Петр явно считает, что Илья переоценивает себя, и эта мысль заставляет Илью внутренне закипеть, хотя внешне он продолжает улыбаться, глядя прямо в зал. Журналисты переключают внимание на Юму, задавая ему уточняющий вопрос о четверном прыжке в его произвольной программе, вернее о последнем падении с него, ведь если бы не оно, он мог бы претендовать на золото со своей лучшей короткой. Кагеяма начинает отвечать на японском, его голос звучит мягко и приглушенно, переводчик четко переводит для присутствующих, и в этом негромком шуме, пока основные камеры направлены на бронзового призера, Петр наклоняется чуть в сторону Ильи и говорит тихо, почти шепотом, но с таким расчетом, чтобы каждое слово долетело до адресата. — Ты действительно считаешь, что твой прокат был безупречным? Или ты просто не замечаешь своих ошибок из-за того, как громко себя хвалишь? Илья чувствует, как в груди разгорается злость, из-за которой у него мгновенно краснеют уши. Он поворачивается к Петру, тоже переходя на шепот, но в нем уже нет и тени вежливости, она испаряется за секунду, уступая место раздражению, которое копилось весь вечер. — А ты считаешь, что твое занудство кому-то интересно? Ты говоришь так, будто хочешь усыпить весь зал. Дай номерок, если не смогу уснуть, то обязательно тебе наберу. — По крайней мере я не превращаю пресс-конференцию в цирк, — Петр подается чуть ближе, и Илья замечает, как его пальцы сжимаются в кулак, лежащий на колене. В голосе Петра появляется резкость, которой обычно не слышат журналисты, но есть те, кто оказывался с ним в одной раздевалке после неудачного проката и слышал благой русский мат. — Серебро — это тоже результат, Малинин. Ты не единственный здесь, кто показывает высокий уровень. — Серебро? Ты про два балла разницы? — Илья не скрывает усмешки, его глаза блестят от возбуждения, потому что он чувствует, что зацепил Петра за живое. — Как ни посмотри, а золото все равно лучше и на ступень выше, уж извини. — Ты ведешь себя как ребенок, который не умеет выигрывать достойно, — Петр почти выплевывает эти слова, и его голос становится резче, чем он, вероятно, планировал изначально. Он делает короткую паузу, пытаясь взять себя в руки, но Илья уже разогнался. Напряжение между ними сгущается настолько, что становится почти осязаемым, и Юма, который продолжает отвечать на вопрос, запинается на середине фразы. Он бросает быстрый взгляд сначала на Петра, потом на Илью, и его лицо на секунду теряет профессиональную невозмутимость. Он словно оказывается между двумя сильными хищниками, которые не могут поделить добычу, становится совсем не по себе. Переводчик тоже замирает, не понимая, продолжать или подождать, пока фигуристы справа от него перестанут обмениваться убийственными взглядами. Илья, заметив, что Юма сбился, на секунду чувствует неловкость, а стыдливый румянец заливает его бледные щеки и шею, но Петр все еще смотрит на него с вызовом, и эта короткая заминка мгновенно перегорает в новую волну злости. — Значит я не достойный, говоришь? — Илья подается корпусом к Петру, их лица оказываются слишком близко для людей, которые должны соблюдать приличия на официальном мероприятии. — А когда ты после прошлого этапа устроил сцену в раздевалке, это было достойно? Или тогда было другое, а мне нельзя даже правду сказать? — Это была не сцена, а разговор с тренером, который тебя вообще не касался, — Петр сжимает челюсть, и на его скулах проступают желваки. Его спокойствие, которым он так гордится, дает трещину, и он слишком поздно это замечает. — Ты вечно лезешь не в свое дело и потом обижаешься, когда тебе отвечают. Илья открывает рот, чтобы сказать что-то еще такое, от чего Петр точно взбесится окончательно, но в этот момент Петр делает резкое движение, пытаясь отодвинуться и одновременно жестикулируя в своем раздражении. Илья, не ожидая этого, дергается в ответ, и его локоть с глухим, мерзким ударом врезается Петру в бок, прямо в ребра. Под Гуменником скрипит стул, и Илья рефлекторно хватает его за открытое запястье, чтобы тот не свалился. Петр глухо охает, несильно сгибается, прижимая руку к месту удара, и освобождается от чужого захвата. На его лице забавно комбинируется смесь боли и шока, потому что ни один из них не планировал такого развития событий. Петя хмурит густые брови, в то время как Илья прижимает ладони к лицу, ведь краснота точно заполнила все щеки, сообщая всем о своем стыде и смущенности от ситуации. В зале, где журналисты только что слушали спокойный ответ Кагеямы, повисает гробовая тишина. Юма замирает с открытым ртом, переводчик снимает наушники и смотрит на происходящее с таким выражением, будто у него только что на глазах взорвался телевизор. Камеры дергаются, операторы переключают фокус с японца на двоих фигуристов справа. Илья слышит характерный щелчок затворов, журналисты, кажется, издеваются, ведь даже не скрывают интереса к происходящему. Илья опускает ладони и смотрит на свою руку, которая только что касалась Петра. Ладонь выглядит обычно, ни следа, ни покраснения, ничего, что выдавало бы только что совершенную глупость. Но он чувствует странное покалывание в пальцах, будто тысяча маленьких щипков его пытаются привести в чувства. Петр выпрямляется и бросает взгляд на свое запястье, на то место, где секунду назад рука Ильи соприкоснулась с его кожей. В зале прохладно, но на коже остается фантомное тепло, такое странное и совсем непривычное. Они столько лет избегали осознанных касаний, обходились лишь короткими кивками, язвительными комментариями и уважительными поклонами, было и такое. В их мире каждое случайное прикосновение может стать судьбоносным, и люди научились держать дистанцию с незнакомцами, или с теми, с кем точно не хотели бы получить общие метки. А они умудрились опростоволоситься на глазах у всех, еще и под камерами, которые любят смаковать такие моменты, а потом по десять раз перемывать косточки. Илья медленно поднимает взгляд и встречается с Петром. Собственный стыд обжигает щеки так сильно, что кажется, их можно тушить водой, и он понимает, что Петр, должно быть, видит эту красноту в позорную крапинку, и дурацкие пятна на шее, которые выдают его с головой. Петр же замер с каменным лицом, но пальцы его правой руки, лежащей на колене, едва заметно дрожат, и эта дрожь пугает Илью больше, чем если бы Гуменник открыто на него злился. Воздух между ними становится вязким, тяжелым, его хочется разорваться или отодвинуться, но Илья не может пошевелиться, словно прирос к стулу. Петр сглатывает, и движение его кадыка выглядит почти болезненным, будто он проглатывает что-то острое и колючее, что застряло в горле. Никто не говорит ни слова, и в этой тишине только слышно, как Юма осторожно возится на стуле, стараясь не скрипеть, хотя скрип все равно раздается, слишком громкий в наступившем вакууме. Они думают об одном и том же, хотя каждый формулирует мысль по-своему. Они не могут быть соулмейтами, это было бы слишком жестоко. Но сама теория о том, что завтра они могут проснуться с метками, заставляет сердце биться где-то в горле. Даже один процент вероятности уже слишком много. Илья отворачивается первым, резко и почти грубо, утыкаясь светлыми глазами в стол перед собой. Петр делает то же самое, но в другую сторону, так что теперь они смотрят в разные углы зала. Даже воздух между ними ощущается сухим и тяжелым, как в убийственной пустыне в полдень. Камеры все еще направлены на них. Журналисты перешептываются, кто-то уже строчит в телефоне по своим группам об интереснейшей новости, операторы не убирают объективы. Они ждут продолжения, скандала, драки, чего угодно, что можно упаковать в заголовки. Илья понимает это первым. Он чувствует, как за его спиной, где-то в первых рядах среди организаторов, отец делает едва заметный жест, короткое движение головой и чуть заметное поднятие брови, которые Илья выучил расшифровывать еще в детстве. Нужно собраться и исправлять балаган, пока не поздно. Все остальное неважно. Илья знает, что отец прав, потому что федерация этот цирк не простит, не погладит по головке за скандал на пресс-конференции, за кадры, которые разойдутся по всем спортивным каналам. Про них в заголовках явно какую-нибудь пакость нацарапают про неадекватных фигуристов, которые не могут вести себя как взрослые люди. В голове уже складывается отвратительная перспектива о звонках от пресс-атташе, письма из федерации с липким недовольством, возможно, штраф или публичное порицание фанатов. Илья сглатывает и чувствует, как от этого комка страха, смешанного с досадой на самого себя, начинает сосать под ложечкой. Он сам виноват, он ввязался в этот конфликт, не смог сдержать язык за зубами и в последствии еще и схватил Гуменника за руку. И теперь расплачиваться придется не только ему, но и отцу, и всей их команде, которая вкладывала в него силы и время, а он вот так просто берет и выкидывает этот номер перед камерами. Нельзя уходить отсюда в конфликте. Нельзя давать им горячее блюдо про потасовку на пресс-конференции. Илья поворачивается к Петру. Тот все еще смотрит в сторону, но краем глаза следит за происходящим, Илья видит это по напряженной линии плеч. — Петр, — тихо говорит Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давай просто закончим это. Петр медленно поворачивается. Его лицо непроницаемо, но в глазах все еще плещется что-то неспокойное. Он смотрит на Илью, потом на протянутую руку, Илья сам не заметил, когда вытянул ее, ладонь раскрыта, пальцы чуть дрожат. Они все равно уже коснулись друг друга, от еще одного касания хуже не станет. — Извини, — говорит Илья, и это слово дается ему тяжело. Он извиняется не столько за удар в ребра, сколько за всю эту ситуацию, за то, что они оба в нее вляпались, а камеры все еще снимают. Гуменник смотрит на его руку, потом в глаза Илье. Несколько секунд он колеблется, а потом протягивает свою ладонь и пожимает протянутую руку. Рукопожатие выходит коротким, официальным, почти деловым, но они оба чувствуют, как маленький разряд тока просачивается под кожей. Это просто от нервов, успокаивают себя оба. — Ты тоже извини, я не должен был так говорить, прошу прощения, — тихо говорит парень, не глядя в камеры, но поворачиваясь так, чтобы его было видно. Зал выдыхает. Юма, переглянувшись с переводчиком, решает, что можно продолжать, и что-то невнятно с легкой дрожью говорит в микрофон, перемещая внимание на себя. Журналисты не успокаиваются. Следующий вопрос летит в Илью, он не разбирает слов, просто слышит голос, смотрит на шевелящиеся губы женщины в третьем ряду и кивает, не понимая, о чем его спрашивают. Он отвечает что-то про планы на следующий этап, но память не фиксирует ни одного произнесенного предложения. Петр рядом отвечает на свой вопрос так же скомкано, слова выходят сухими и казенными. Илья даже не помнит, как закончилась пресс-конференция, как они разошлись по разным выходам, не попрощавшись. Его отец, положив руку на плечо и сжав чуть сильнее обычного, что-то говорит всю дорогу до номера, а Илья только и может кивать глупой куклой. Поздно вечером, лежа в гостиничном номере, Петр смотрит в потолок и в сотый раз прокручивает в голове момент, когда приятный разряд тока ударяет в кожу от одного маленького касания. Он чувствует это прикосновение до сих пор, навязчивое, чужеродное, оставившее под кожей странный холодок. Такого никогда не было, и это до чертиков пугает. — Ничего не будет, — убеждает он себя. — Миллион людей касаются друг друга каждый день, и не у всех появляются метки. Все образуется. Завтра проснусь, и ничего не случится. Он переворачивается на бок, зарывается лицом в подушку и пытается не думать о том, как расширились глаза Малинина в ту секунду. И о том, как тот назвал его просто по имени, впервые за долгое время без язвительной формы, словно они не враги на льду, а просто два дурака, которые случайно опозорили друг друга на глазах у всего мира. В номере двумя этажами выше, Илья сидит на краю кровати, сжимая в пальцах кусок одеяла. Он человек совсем не верующий, в отличие от Петра, но даже он, убежденный атеист, готов сложить руки в молитвенном жесте и упрашивать неосязаемого Богушку в чуде. — Пожалуйста, пусть это будет кто-то другой. Пусть это будет кто угодно. Хоть тот итальянец, который наступил мне на ногу в коридоре. Хоть та журналистка, которая вцепилась в меня после проката или те девочки, которые автографы перед выступлением брали и специально трогали за руки. Пожалуйста. Только не он. Только не Гуменник. Ради всего святого, только не он. Малинин ложится, укрывается одеялом с головой и долго не может уснуть, чувствуя, как в районе правого запястья зарождается едва уловимое тепло. Он списывает это на нервное перенапряжение, на адреналин, который до сих пор не выветрился из крови. Но глубоко внутри, там, куда он боится заглядывать, он уже знает, что ошибается. Утром он проснется от крика, который вырвется из его собственного горла.