Запрет

      Кавински отбросил любовь и привязанность ещё давно. За ненадобность и опасность для этого самого объекта любви. У Наблюдателей не должно быть слабостей, потому что против них самих же Империя и использует эту слабость ради полного и тотального подчинения своей воле. Он видел как молодых Наблюдателей «кураторы» ломали таким образом. Стирание любимого человека оставляло слишком глубокий след на эти шестерёнках, не редко превращая в брак, который не проходил жёсткий входной контроль на служащих данного звания, и выкидывали из системы. Тем потом просто стирали память и выкидывали обратно в мирную жизнь. А некоторые настолько сильно повреждались, что было проще кинуть тех в утиль или в комнаты с мягкими белыми стенами.       Строя Империи уже давно нет, но этот страх настолько укоренился в нем, что избавиться от него самостоятельно было попросту невозможно.       В годы подпольной деятельности это постепенно ухудшалось. Страх сковывал и не позволял ничего ему, а Лололошка был слишком погружен во всю эту историю с восстанием и узнаванием правды. Они оба балансировали на грани перехода запретного и чего-то большего, но не делали первый шаг. А хотелось. Иногда так хотелось просто протянуть руку, намекнуть о большем, но вместо этого оба лишь ходили вокруг да около. Позволяли ловить пули друг за друга и жертвовали и так малыми часами сна ради другого, а беспокойство о состоянии звучало иногда даже без обертки из шуток и сарказма. Потому что видеть настолько потухший взгляд было попросту больно. Винс помнит каким энтузиазмом горел Дейви в самом начале, став путеводной звездой для всего народа, который слишком долго жил безвольными созданиями в тени режима, а еще помнит как с каждым пройденным годом этот огонек постепенно тух. Как каждый последующий приказ отдавал все больше жестокостью вместо жёсткости и смерть врага переставала быть чем-то страшным и самым последним, крайним вариантом для решения проблемы. Тогда их близость походила на болезненную нужду быть уверенным, что с другим все хорошо, которая держала обоих на плаву и в рамках какой-никакой адекватности и стабильности.       Сейчас же... все было сложнее. Стараниями Лололошки конечно же. Тот всегда оглядывался на него в своей жизни даже без нужды в навыках Наблюдателя, но уже в мирное время это стало слишком очевидным. В Штабе тот работал по очереди в кабинете каждого из Сияния в плохие дни, но к нему приходил и не в порядке очереди, забегал на обеды или когда слишком уставал. Не к Радану или Кейт, Райе в конце концов, а именно к нему. Они могли часами не говорить разделяя уютное молчание под звуки шуршания бумаги или дождя, а могли обсуждать какие-нибудь абсурдные вещи из разряда выходок утят в свободное от службы или учебы время. Но вместе. Всегда вместе. В столовой за обедом, после работы, в аудиториях перед заседаниями или в каморках перед выставками. И это «вместе» сводило его с ума. Потому что вот он, сидит, можно просто протянуть руку и получить что хочешь со знанием того, что не откажут, примут руку без секунды раздумий и сомнений, потому что доверяют и дорожат в ответ не менее сильно, но страшно. Раненные звери в капканах бросаются и на тех, кто хочет помочь, освободить. Вот и он раненным зверем метался в этом капкане из чувств и эмоций в слепом страхе, без возможности принять решение или помощь. Не мог, не хотел и хотел одновременно. И это замечали. Не видели напрямую, но читали между строк. Утята не скрываясь шутили про их свадьбу, на что Лололошка отвечал слабой улыбкой и не исправлял, а его называли мамой-уткой, семья шутила про явно не платоническую природу их взаимодействий и штабные, святые Алла и Терра, ставили ставки в отношениях ли они или когда же начнутся эти самые отношения. Это было дико в своей сути, но слишком уж правильно. Даже Райя с ее поведением гиперопекающей матери проблемного дитя иногда просила его присмотреть за Ло или как-то повлиять, потому что ее не всегда хватало для того, чтобы достучаться до чужого разума. Прямого разговора про переломанные ноги в случае расстройства ее сына не прозвучало, но та знала про его импланты и что он слышал ее разговор с Диланом про каждую сломанную кость в теле в случае «не такого» прикосновения к Ло. Завуалированная угроза и при этом разрешение, которое прозвучало ранее в диалоге явно намекнули на последствия при расстройства ее сына. Но что делать, если это Лололошка тянется сам? Сам касается «не так»? И если у него абсолютно нет желания отталкивать того? Лишь продолжать танец на грани дозволенного хочется.       Поэтому каждый новый приезд Лололошки раз в неделю словно превращался в сладкую пытку, котору не хочется прекращать. Чтобы она когда-либо вообще прекращалась. Он был рядом, он касался и отвечал на касания, соглашался на свидания и сам подкидывал шуточки уж очень далёкие от платонических. Да тот буквально носил спустя столько времени подарок в виде глупого браслета с ромашками. А его шею в ответ никогда не покидал кулон из этого одного простого цветка, даже если тот совершенно не сочетался со сложным и продуманным образом. У него просто не поднималась рука снять его подарок. Чей угодно, но только не его. Все в Штабе прекрасно знали чей это подарок, потому что он, конечно же, растрепал о дарителе на следующий же день вообще всем. Но все также знали и о браслете, который всегда белел крохотными цветочками поверх чужой строгой формы. И Винс не понимал почему Лололошка делает это. Зачем подтверждает их связь и выставляет на показ, совершенно не стеснясь ничего по отношению к нему, но при этом сам не переходит границу. Обжигает щеки быстрыми шуточными поцелуями на прощание, но улыбается совсем незаметно и так тепло-тепло, что не оставляет сомнений в том, что тому самому понравилась эта выходка. Или когда берет его под руку, переплетает пальцы пока никого нет рядом. В этом действии нет практического смысла, но сжимает тот всегда крепко, словно самую большую драгоценность, которую боится потерять, а не просто его ладонь. В этих жестах больше интимности и искренности чем в самом горячем сексе, который когда-либо был у него. И ему, взрослому мужчине, ветерану восстания, до дрожи в коленях хочется еще и при этом страшно делать первый шаг самому. Винс сейчас хочет сам над собой посмеяться, да вот только тут плакать нужно. Наблюдатель, который годами выживал на этой должности и уже не знает что такое страх, до смешного сильно боится. И при этом желает. Всей душой желает о большем. Чтобы не нужно было прятать очевидное от самих себя, что выматывает сильнее той многолетней игры на два фронта, когда ценой проигрыша могла стать не только твоя голова, но и жизни всех близких и всех в Сиянии.       Когда же Лололошка заводит разговор про возможность перестать сдерживаться, то это становится тем, о чем он, оказывается, мечтал. Не просто хотел, но боялся, а именно мечтал, как бы глупо это не звучало. Слишком уж хорошо прятал это от самого себя, что даже не мог подумать о глубине этого желания и его сути в мыслях про «сделать первый шаг». Такая обтекаемая формулировка про перестать сдерживаться оказалась спасительной. Теперь ему не нужно было думать над тем можно ли коснуться Дейви не утилитарным жестом, а более личным, зашифрованным посылом из искренности и простого желания коснуться. Потому что теперь Лололошка сможет делать тоже самое. И чем уже пользовался.       На садовых качелях во дворе старого дома тот сам подставлялся под незамысловатую ласку после сна на его коленях, сам доверчиво прижимался к его боку и потом снова положил голову на колени. Словно, наоборот, про отношения речь и шла, но оба поверили прозрачной ширме слов, что это точно не они. Потому что оба боялись. Не он один.       Винс до этого понимания дошел уже многим позже. Лололошка выживал благодаря сомнениям и недоверию, а отношения это про близость, про правду и искренность. То, что могло убить и на языке, который Дейв не знает. Попросту не учился разговаривать, поэтому и не умеет. Нет, Ло мог для миссии сказать пару комплиментов, но не больше. Никакого интереса к отношениям или к людям в целом тот не проявлял. Если же кто-то проявлял интерес к комиссару, то поползновения этой личности быстро и крайне четко пресекали мгновенно. Не оставляли места для трактовок в иных смыслах из игры в недотрогу или чего-то ещё. Четко и по делу. Только Тори тот терпел ради небольшой выгоды, но потом наедине с ним позволял себе редкие сессии жалоб на ее навязчивость. Дейви буквально передергивал плечами когда рассказывал как та лезет с объятиями при встречах и при прощании или вскользь упоминал, что подозревает у той влюбленность. С тревогой говорил о последнем, но тогда Винс это объяснял ведением их подрывной деятельностьи против Империи, а не дискомфорте про мысли о чужой любви. Все же в той ситуации такая навязчивость и дотошность о планах на день и на неделю были огромным таким предупреждением о слежке, а не о личном интересе. Но позже, когда уже произошел переворот, Председатель абсолютно не сменил пластинку в описании и реакциях на чужой любовный интерес в его сторону. Страх и тревога звенели в словах. Но бояться же нечего, опасность раскрытия миновала. Откуда тогда такое отношение? Не смущение, как если бы знаки внимания оказывала понравившаяся девушка, а именно страх. Лёгкий такой и спрятанный глубоко, но они слишком хорошо друг друга знают, чтобы он мог с лёгкостью его распознать. Говорить на языке спрятанных вторых смыслов в укрытии третьего дна в сказанном для них привычнее искренности. Лололошка просто не знал как реагировать на такое, не проявлял интереса сам и не испытывал тоже. Вот и терялся. Растерянность же в их время становилась смертью. А смерти бояться всегда. Вот и Дейви боялся.       Но с ним не боялся.       С ним тот в принципе никогда не боялся. Это тешило эго просто невероятно. Ему Ло доверял безоговорочно, потому что доверие это стоило не одно спасение чужой шкуры на поле боя, выбитое кровью и болью, спрятанное в танце на грани жизни и смерти. К нему холодный и закрытый Председатель тянулся, доверчиво открывал спину и позволял засыпать не тогда, когда истощенное тело попросту отрубается, а просто потому что хочет спать. Джесс в личной беседе говорила, что это хорошо и помогает в процессе исцеления. Лололошка слишком самостоятельный и привык взваливать все на себя, поэтому не может быть полностью откровенным и доверять даже Райе, потому что во многом ее возвращение обратно в тело произошло благодаря Ло и тот чувствует ответственность перед той. Боится разочаровать или расстроить. А его не боится. С ним тот может быть откровенен, потому что они оба прошли слишком много дерьма для притворств и этого бессмысленного чувства ответственности. Он смог доказать, что ему можно доверять независимо от всего, а ошибка не приведет к разочарованию, только станет темой для шуток или тем, что им придется разгребать вместе. Винс просто не лезет в чужую душу слишком глубоко, потому что у самого там такие потёмки, что потеряться можно, а Лололошке именно это и нужно было. Не обеспокоенные вопросы о самочувствии и взволнованные взгляды, а просто плечо рядом, на которое можно молча опереться без нужды что-либо объяснять. Ему и самому такой человек нужен был все это время, поэтому они нашли друг друга. Дейв не лез в душу в тоже и позволял в ответ опереться на свое плечо без обсуждений или вопросов. Забавно, что молчаливость комиссара и его нелюбовь к разговорам про эмоции позволили им так доверять друг другу. С другой стороны в таких случаях отношение показывается через поступки, которые говорили громче слов. Винс помнит как первое что увидел после пробуждения от марева обезболивающих при первом серьезном ранении был Лололошка. Райя тогда сказала, что этот дурак не спал трое суток и только сейчас отрубился. Не хотел пропустить момент его пробуждения. Они оба сделали вид, что он не просыпался, чтобы не расстраивать Дейва. А Ло же только его подпускал обрабатывать клеймо Империи. Затравленным взглядом без прикрытия привычных очков молча смотрел своими черными провалами глаз куда-то в сторону, но позволял. Свою мать подпустил только когда кожа хоть немного зажила. Картина была ужасная конечно. Пузыри обожженной и воспалённой алой плоти пульсировали и обжигали пальцы своим жаром даже через марлю с прохладным раствором первое время. Лишь спустя несколько смен повязок в ответ удалось услышать одно слово не громче шёпота: "Больно". Это было намного больше, намного честнее и откровеннее всего, что он вообще ожидал услышать от того. Потому что Ло переносил все раны и травмы молча и стойко, а тут сказал честно, что болит. И вспоминая это признание в контексте их разговора про попытку быть честными Винс решается попробовать сказать что-то такое же откровенное в ответ. Потому что Лололошка достоин получить ответ на свое доверие. Запоздалый, конечно, и очень, но необходимый.       Слова Райи, что Лололошке с этого момента запрещено покидать остров разрывают душу на куски, но Винс не позволяет себе это показать. Контролировать себя он умеет на крайне высоком уровне благодаря навыкам приобретенным на работе. Ничто не выдаст в нем искренне отношение к озвученному. Ни сразу же, ни спустя время обсуждений.       Только вот выдержка идёт по швам, а разум пуст. Он сейчас благодарен подготовке в Наблюдатели, которая позволяет ему не развалиться в то же мгновение как смысл сказанного доходит до разума. Он просто замораживает всё. Эмоции, мысли, речь, сознание. Он слышит как окружающие обсуждают новость, делятся переживаниями и сомнениями касательно принятого решения, страхами и разочарованием, но понимает это из интонаций и звучания их голосов. Разум цепляется только за ключевые моменты: "невозможно отменить", "встреч больше не будет", "невозможно приехать самим". А потом все будто бы перестает иметь смысл. Реальность просто рассыпается на осколки с каждым новым "невозможно" и "нельзя" без возможности нормально воспринимать смысл сказанного. Эти два слова отзываются в разуме звоном беспокойства и горечью печали снова и снова, при каждом повторении в качестве ответа на предложения. Потому что все спрашивают, пытаются найти лазейки как обойти приказ, но получают в ответ только одно из этих двух слов. Ещё есть третье, но ситуацию это лучше не делает: "нет". Последнее что удается разобрать прежде чем белый шум идеальной пустоты сознания заглушает все звуки это то, что общаться теперь получится только по телефону. Потом звон заполняет собой всё. И больше ничего нет. Только снова и снова на повторе заевшей пластинкой повторяется нельзя, нельзя, нельзя... Невозможно... Это значит что теперь не будет свиданий раз в неделю, не будет тепла сухих ладоней на коже, не будет смеха и шуток, не будет мягкости волос и искренности доверия. Невозможно. Нельзя. Нельзя приехать, даже попытаться покинуть Империю нельзя, разделить привычный уют тишины тоже нельзя. Невозможно будет прикоснуться, невозможно поговорить и искренним невозможно быть тоже. Все закончилось даже не начавшись. Даже первых шагов в сторону хорошего финала сделать не удалось, как их переломали настолько сильно, что теперь ходить в целом невозможно. Им просто показали этот проклятый счастливый финал, указали куда идти, а после отобрали даже призрачный шанс на него и злобно рассмеялись прямо в лицо. Всё ведь только начало налаживаться. Они все наконец привыкли к мирному небу над головой, начали приходить в себя после всего пережитого и даже Лололошка понемногу стал восстанавливаться от ужасов пережитого, а теперь все снова вернулось на отметку "все отвратительно, и это ваши проблемы". Точнее только его. Это он почему-то решил позволить себе поверить в то, что все действительно начало налаживаться, что прошлое осталось в прошлом. Что все наконец будет действительно хорошо. Всего на день поверил, на пару часов, а жизнь болезненно показала как сильно он ошибся в этой вере. Но вместо жалости вспыхивает злость. Он не имеет права на хоть что-то хорошее в этой чертовой жизни?! Ему это восстание никуда не упало, поэтому Винс хочет поменять ту радость от падения режима на возможность радоваться присутствию Лололошки в жизни. Неужели он так много просит? Это второй чертов раз, когда он не жалеет о своих действиях, но кроме как решения невозможно ничего предпринять. Только решение это бессмысленно совершенно ни к чему не приведет. Говорить об эмоциях он не умеет, поэтому идея написать о своем доверии и чем-то ещё, что поселилось в груди по отношению к Лололошке невозможно к реализации. А им остались только слова. В которые оба плохи. Почему же именно сейчас?! Почему не раньше, до разговора? До первого шага Ло? Почему же именно сейчас из всех возможных моментов жизни?...       И почему на него смотрят с жалостью?       Райя, Кейт и Радан смотрят с жалостью и сочувствием. Словно те могут понять насколько по нему ударили эти слова, осознать всю глубину последствий. Да даже Войд смотрит также! У него на лице что ли написано все? Когда же взгляды сменяются на обеспокоенные Винс понимает, что от него что-то ожидают, ответ или действие. Но чтобы что-то дать в ответ нужно что-то иметь, а вместо ответов разума сейчас только боль на сердце и пустота осознания разлуки. Поэтому он лишь молча встаёт и уходит. Плевать на правила, плевать на вопросы и оклики, плевать вообще на всё. Ничего уже сделать все равно уже невозможно. Вообще ничего. И у него в разуме такая же абсолютная пустота.       Он не помнит как покинул Штаб, как добрался до квартиры, как распечатал первую бутылку с чем-то высокоградусным из припрятанных запасов и на какой по счету бутылке перед помутневшим взглядом появился экран телефона. Помнит только четко вопрос от Лололошки знал ли он об этом запрете с самого начала и как честно написал в ответ, что сам узнал об этом недавно. Дейви следом ругался на запрет весьма заковыристыми матерными оборотами, которых давненько от того слышно не было. После революции чужой лексикон подрастерял обсценную лексику, но теперь та вернулась со сторицей. А потом позвонил. Голос холодный, лишенный эмоций и фразы рубленные. Председатель партии, руководитель Сияния или комиссар, но никак не знакомый и родной Ло. Тот тоже заморозил разум и эмоции, чтобы вынести тяжесть новости.       У него самого язык заплетался, но Дейв говорил вместо него. И много. Как недоволен решением, что оно не целесообразно и только навредить может, к каким последствиям привести. Но ближе к концу речи интонация дрогнула, выдав истинное отношение к происходящему, которое слишком сильно ударило по ним обоим. Ударило на таком глубоком уровне разочарования, отчаяния и боли, которое испытывает птица, когда той подрезают крылья. Они же, казалось бы, на месте, ее крылья, ими можно двигать, пушить в реакции на холод, но летать с ними теперь нельзя. Невозможно. Совсем как слова для описания их встреч после поступления этого приказа о запрете приезда Лололошки. За спиной у пташки бесполезным грузом висят ее крылья, а у них лишь бесполезная тяжесть телефона в руках, который не позволит больше увидеться лично. Бессмысленно, глупо, бесполезно.       Даже думать о встрече теперь бессмысленно. Его не выпустят из Империи, а Дейви запрещено покидать остров. И сколько длиться будет эта миссия по внедрению не известно. Никому не известно. Нужно сначала поймать неуловимого Харриса, который вот уже сколько лет прятался от всемогущего взора Службы Контроля Границ. Как один человек сможет разыскать Джона? Гения, который обставил вообще всех, а после растворился среди городов и стран всей планеты? Не целое подразделение, не профессиональные агенты или сотрудники, которым открыты все двери. На это могут уйти годы, десятилетия жизни по разные стороны границ Империи без возможности увидеться. Даже мимолётно, секундной вспышкой узнавания при пересечении взглядов. Им бы хватило и этого. Только холодный пластиковый корпус телефона является для них единственной возможностью увидеться.       Теперь остаётся только искать отголоски родного человека вокруг. Видеть преданность Лололошки в встреченных верных псах, его неуёмное желание все разузнать в птицах, которые заглядывают в окна квартиры по вечерам после работы, замечать его искренность в детях и слышать голос почти во всех видеороликах по Сиянию. Винс лишён, но окружён Лололошкой. В полуживом цветке на подоконнике в кабинете, в забытом шарфе в квартире и кулоне, который всегда висит на шее. Дейви же виден в печальных взглядах руководителей Сияния, в тяжести в груди, в вопросах народа куда подевался их любимый комиссар и Председатель. Везде, всюду. Снова и снова мелькает то тут, то там без возможности быть пойманным или без возможности избавиться от того. Да и избавляться не хочется. Даже в мареве алкоголя не хочется и уже в похмелье тоже.       У него нет проблем с выдержкой или самоконтролем, но даже так рука не поднимается избавиться от упоминаний о Лололошке. С гордостью тоже проблем нет, но даже от постыдных упоминаний слабости не избавиться, которые эту самую гордость и попирают. Нет. Только не от них избавляться. Только не от напоминаний, что между ними есть было что-то. Не важно что, просто что-то личное, на двоих разделенное, спрятанное ото всех. И личное это кроется в очках, позабытых в спальне, потому что они смотрели фильм и уснули под конец уже, но Винс внезапно проснулся ночью и не смог заснуть опять пока не убрал черный пластик с чужого лица. А Лололошка так и не проснулся, хотя раньше подрывался от малейшего шороха, про очки свои забыл, потому что привык ходить без них по его квартире, позволяя видеть глаза без прикрытия. Личное прячется в баночках с острыми специями, которые любит Ло. Нет, комиссар не прихотлив в еде, не высказывал особого отношения к пряностям, но он заметил, что при возможности взять что-то острое Дейв выбирает имено его. А ещё прячется в во множестве воспоминаний про любимые вещи Лололошки. Не комиссара, не Председателя, не руководителя Сияния, а именно Лололошки. На те напускные образы ему плевать, важнее именно сам Дейви, чем его личности для окружающих вместо близких. Не прячется личное только в постоянных переписках и запоминаниях всего и вся для возможности потом пересказать. Все сплетни, слухи, забавные или абсурдные истории, которые они бы наверняка обсудили лично, прочно поселяются в их переписках. Это и раньше было частым явлением, но после поступления приказа обрело какую-то болезненную нужду делиться всем подряд с Дейви. Настолько, что пока он слушает разговор, то одной рукой уже строчит в их чате краткий пересказ сказанного для обсуждения. И совершенно не может перестать это делать, хоть это и походит на какую-то манию донести все до комиссара.       Потому что теперь ему останется только цепляться за эти напоминания о личном.       Поэтому теперь Винс заезжает в Шайн-сити на выходные, чтобы снова воспомнить былое и представить, что Лололошка просто вышел и вот-вот вернётся. Это раньше частенько происходило. Сиянцы могли что-нибудь донести, прийти сборщик продуктовой нормы при недостаче заказа и комиссару нужно было срочно выкручиваться или просто выслушать просьбу жителей касательно развития аграрного поселения. Дейви тогда замирал на середине предложения, а после говорил, что сейчас вернётся перед уходом, но не всегда был правдив. И тогда он сидел один десятки минут в ожидании, когда тот вернётся обратно. Из развлечений же было только разглядывание дома или вида из окна, поэтому взгляд снова и снова скользил по знакомому окружению в тишине. Вот и после поступления приказа он уже специально создавал иллюзию, что Ло скоро вернётся. Тот просто вышел поговорить с поселенцами или к ящику сбора. Это же ничего страшного. Просто задерживается где-то в поселении, а не находится в другой стране без обратного билета и сроков возвращения. Хорошая иллюзия, безопасная. Окружающие даже хвалят за то, что он стабильно покидает город ради отдыха на чистом воздухе, а не прячется за неоновым светом аркад Эмпориума. Знали бы только те, что это ни разу не забота о здоровье или о психике... Это лишь продление пытки, которое не позволяет перестать цепляться и оглядываться на прошлое. Джесс уже поглядывает на него с беспокойством, когда они сталкиваются в коридорах Штаба. Ну, синяки под глазами выросли это да, но беспокоиться больше не о чем. Просто чертова бессонница, следы которой не скрыть. Да и не только она, но никому знать об этом не стоит.       Потому что в его гардеробе прочно поселилась голубая клетка. Что-то Винс покупает, что-то красит сам, а что-то просит пошить за заказ. С сине-черным почему-то проще переносить разлуку. Так можно подумать, что Ло рядом. Просто бегает где-то по своим делам, поэтому и видна только его фирменная палитра на краю зрения. Мелькает урывками, секундными вспышками, которые в конце концов должны будут превратиться в полноценную встречу. Обязательно должны. Невозможно... Нельзя.... Обязательно. Они же прошли годы восстания против Империи, а в конце смогли сместить режим, добились того, во что верили. Вот Винс сейчас и верит. Верит всей своей черной запятнанной душой, что они встретятся вновь.       Ему, кроме этой веры, ничего и не остаётся