Loperio

      У Феликса был выходной — и это слово звучало как самая настоящая музыка, особенно после двух смен подряд, когда ноги гудели не переставая, спина ныла от постоянного напряжения, а во сне ему являлись бесконечные кофейные чашки, которые одна за другой падали с подноса и разбивались с тонким хрустальным звоном. Он проснулся в девять, долго лежал, разглядывая потолок, и наслаждался ощущением абсолютной, никем не нарушаемой свободы: никуда не надо спешить, не надо завязывать хвост, натягивать кепку и улыбаться посетителям, которые путают эспрессо с ристретто, — можно было просто быть, ничего из себя не изображая.       Он полежал ещё минут десять, прислушиваясь к тому, как за стеной сосед вполголоса с кем-то спорит по телефону, потом нехотя встал, налил себе воды из кувшина — вчерашней, комнатной температуры, но пить хотелось невыносимо — и выглянул в окно. За стеклом стояло серое, сонное утро, не то чтобы дождливое, но влажное, с тяжёлыми низкими облаками, которые тянулись к земле так медленно и густо, будто хотели лечь на крыши домов и уснуть до вечера, и в такую погоду хотелось закутаться в плед, налить кружку горячего чая и смотреть глупые видео на телефоне, ни о чём не думая.       Но у Феликса была пара в университете, и он, тяжело вздохнув, побрёл в душ, на ходу собирая разбросанные с вечера вещи.       Университет встретил его привычным шумом, в котором смешалось всё сразу: гул голосов в длинных коридорах, стук закрывающихся дверей аудиторий, запах дешёвого растворимого кофе из автомата на первом этаже, который никто никогда толком не мыл. Лекция по маркетингу тянулась бесконечно — профессор, маленький суетливый мужчина с заметными залысинами, монотонно рассказывал о сегментации рынка, водил указкой по слайдам, и Феликс ловил себя на мысли, что смотрит вовсе не на графики и диаграммы, а в окно, за которым шёл мелкий, почти невесомый дождь, и капли скатывались по стеклу, искажая очертания деревьев и припаркованных машин, и в этом зыбком искажении было что-то странно успокаивающее, почти медитативное.       Он невольно подумал о кофейне: о том, как Чан сегодня, наверное, без него справляется с утренним наплывом — по субботам всегда много посетителей, потому что люди никуда не спешат и могут позволить себе посидеть с газетой или ноутбуком за чашкой латте, — и о том, как Чанбин молча делает свою идеальную пенку, ни разу не промахиваясь мимо чашки, и о том, как Дон Сок уже наверняка съел три пирожка с повидлом и теперь оправдывается перед всеми, что «просто проверял, не испортились ли». А ещё он подумал о том, что Хенджин, скорее всего, сегодня совсем не придёт — потому что Феликса нет на смене, а Хенджин, кажется, имеет привычку появляться именно в те дни, когда за стойкой стоит он, хотя это, конечно, наверняка было просто совпадением, всего лишь делом графика и случайных обстоятельств, и ничего личного в этом не было.       Он поймал себя на этой мысли и вдруг удивился тому, как много места в голове занял человек, с которым он говорил от силы два раза, несколько коротких минут, разделённых звоном посуды и шумом кофемашины, а прокручивал эти разговоры в памяти уже, наверное, десятки и сотни раз. «Ты сходишь с ума», — сказал он сам себе и попытался сосредоточиться на слайдах.       Когда лекция наконец закончилась, Феликс быстро собрал тетради, закинул рюкзак на плечо и вышел на улицу, где дождь уже прекратился, но асфальт всё ещё влажно блестел, отражая серое небо, а воздух пах озоном и мокрыми прошлогодними листьями, прилипшими к бордюрам. Домой ему не хотелось — там было пусто, тихо, и вечер обещал оказаться мучительно длинным, — поэтому он решил просто прогуляться, без всякой цели, туда, куда глаза глядят, сворачивая то на одну улицу, то на другую.       Он вышел на главную улицу, миновал витрины с дорогой одеждой, которую вряд ли когда-нибудь сможет себе позволить, прошёл мимо маленькой пекарни, откуда так густо и сладко пахло свежим хлебом, что у него засосало под ложечкой, мимо бездомного кота, который сидел на деревянной лавочке и с сосредоточенным видом вылизывал лапу, глядя на прохожих с выражением главного критика всего происходящего на этой улице. Феликс бросил ему кусочек припасённого в кармане печенья — кот даже не шевельнулся, продолжая умываться с королевским достоинством, но печенье через минуту загадочным образом исчезло.       Магазин, на который он наткнулся примерно через полчаса бесцельного петляния по улочкам, оказался книжным — маленьким, неприметным, с вывеской, потерявшей несколько букв ещё лет десять назад и теперь читавшейся как «КНИ...ЫЙ МАГА...Н», — но внутри, вопреки ожиданиям, было просторно и удивительно уютно. Полки уходили под самый потолок, проходы были узкими, и в воздухе стоял тот самый, ни с чем не сравнимый запах бумаги, типографской краски и чего-то ещё — старого, почти забытого, что отдалённо напоминало библиотеку, в которую Феликс когда-то ходил с мамой в детстве. В углу горел торшер с тёплым жёлтым абажуром, и под ним стояло потёртое кресло, в которое, казалось, можно было забраться с ногами и просидеть до самого закрытия, читая что-нибудь неторопливое, детективное, с непредсказуемой развязкой.       Феликс побрёл между стеллажами, ведя пальцами по корешкам — одним новым, гладким и хрустящим, другим старым, с выцветшими золотыми буквами, чьи страницы пахли ванилью и временем, — взял наугад пару книг, прочитал аннотации, полистал и поставил обратно, чувствуя, что ничто пока не зацепило по-настоящему. Он уже почти решил уходить, развернулся, свернул в отдел искусства и фотографии — и вдруг замер на полушаге, потому что в дальнем конце узкого прохода, у стеллажа с тяжёлыми подарочными альбомами, стоял Хван Хенджин и медленно, задумчиво листал какую-то книгу.       Судя по обложке — большой альбом по чёрно-белой фотографии, на котором была изображена пустая старая улочка с фонарями и мокрым асфальтом. На Хенджине не было ровным счётом ничего, что могло бы выдать в нём звезду: простая серая футболка, мягкие выцветшие джинсы, кроссовки без намёка на бренд, а волосы он убрал под кепку козырьком назад, как это делают студенты, которые вечно гоняют на скейтах, — и в этом образе было что-то почти хулиганское, очень далёкое от глянцевого «Кофемена» с рекламных плакатов. Он стоял, слегка ссутулившись, и медленно водил пальцем по странице, разглядывая какой-то снимок, а на лице его не было ни намёка на улыбку — только спокойное, сосредоточенное выражение человека, который остался наедине с собой и никому ничего не обязан доказывать.       Феликс хотел тихо уйти, по-настоящему хотел, просто развернуться и выскользнуть из магазина, пока Хенджин его не заметил, потому что это будет неловко, безумно неловко — они существуют в совершенно разных мирах, один на плакатах по всему городу, другой в дешёвых джинсах с выцветшими коленями, — и нет совершенно никакой причины подходить и здороваться. Но ноги его не слушались, будто приросли к деревянному полу, и он продолжал стоять и смотреть, как Хенджин переворачивает страницу, как его длинные пальцы — те самые, что вчера подняли с пола ручку, — касаются глянцевой бумаги с почти невесомой осторожностью, и как свет от лампы падает на его лицо, делая его каким-то до странности нереальным, словно сошедшим с той самой фотографии.       И тут Хенджин поднял голову, и их взгляды встретились, и у Феликса внутри всё сначала оборвалось, а потом забилось часто-часто, заполошно, где-то у самого горла.       Первое выражение, мелькнувшее на лице Хенджина, было удивлённым — самым настоящим, не наигранным, — брови чуть приподнялись, а рот приоткрылся, как будто он хотел что-то сказать, но не сразу сумел подобрать слова. Потом удивление сменилось чем-то другим — Феликс не успел разобрать чем именно, — потому что Хенджин улыбнулся, коротко одними уголками губ, и в этой улыбке не было ни холодной вежливости, ни отточенной плакатной идеальности. — Ёнбок? — голос прозвучал заметно тише, чем в кофейне, почти шёпотом, наверное, потому что в книжном магазине полагается говорить именно так. — Ты работаешь не только в кофейне?       Феликс сглотнул, чувствуя, как горло внезапно пересохло, будто он проглотил кусок наждачной бумаги. — Я учусь ещё, — сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдавал его состояния. — И сегодня у меня выходной. — Выходной, — медленно повторил Хенджин, и его улыбка стала чуть шире, чуть заметнее. — А ты в книжном. Романтик.       Феликс понятия не имел, что на это отвечать, он вообще не понимал до конца, что сейчас происходит: он просто пришёл в книжный магазин посмотреть, не попадётся ли что-нибудь интересное, а в итоге столкнулся с главной звездой города, которая стоит тут в полном одиночестве, без охраны, без свиты, без этих вечных затемнённых очков, и разглядывает альбомы по чёрно-белой фотографии. — Я просто гулял, — выдавил он наконец. — Зашёл посмотреть, что есть. — И смотришь на меня? — Хенджин чуть приподнял бровь, и Феликс с запоздалым ужасом осознал, что всё это время стоял и откровенно пялился на него, не говоря ни слова. — Я... я не специально, — он почувствовал, как щёки предательски заливает краска. — Вы просто… стоите там. — Угу, — Хенджин закрыл альбом и развернулся к нему всем корпусом, так что теперь они стояли лицом друг к другу, и бежать было уже поздно, да и неловко. — А ты что искал? Что-то конкретное или просто так? — Просто так, — честно признался Феликс, радуясь, что хоть на этот вопрос может ответить без запинки. — Ничего пока не попалось. — Может, я попадусь? — Хенджин произнёс это таким тоном, что Феликс не сразу понял, шутка это или нечто иное, но потом он моргнул и спокойно добавил: — В смысле, могу посоветовать что-нибудь, я тут часто бываю, знаю, где что лежит. — Вы часто бываете в книжных магазинах? — спросил Феликс с ноткой искреннего, неподдельного недоверия. — А что тут такого удивительного? — Хенджин пожал плечами и чуть усмехнулся. — Звёзды тоже читают, представь себе.       Он шагнул из прохода и неспешно направился к соседнему стеллажу, а Феликс последовал за ним, не потому, что сознательно принял такое решение, а скорее потому, что ноги сами понесли его следом, отказываясь поворачивать к выходу. Они остановились у полки с современной прозой, и Хенджин провёл пальцем по плотному ряду корешков, останавливаясь на некоторых, будто перебирая старых знакомых. — Эту я читал, — сказал он о книге в ярко-синей обложке. — Откровенно скучная. А вот эту, — он тронул другую, в тёмно-зелёном переплёте с серебряным тиснением, — могу смело рекомендовать, если любишь, когда много живых диалогов и мало затянутых описаний. — А вы откуда знаете, что я люблю? — спросил Феликс и сам удивился тому, как естественно прозвучал вопрос.       Хенджин повернулся к нему, и вблизи, без яркого света кофейни, без декораций и любопытных зрителей, его лицо оказалось совершенно другим, почти обычным, живым, с тонкими тенями, залёгшими под глазами, и с крошечным, почти незаметным шрамом на скуле, который не разглядишь ни на одном плакате. — Не знаю, — честно ответил Хенджин. — Просто предположил. По тому, как ты вчера записывал заказ, — ты делал это медленно и аккуратно, даже когда в зале был полный хаос. Мне показалось, что ты из тех, кто любит, когда слова подобраны правильно.       Феликс не нашёлся, что сказать, потому что это была чистая правда: он всегда перечитывал свои сообщения перед отправкой, машинально поправлял ошибки в чужих объявлениях и искренне страдал, когда в книгах ему попадались глупые опечатки. — А вы? — спросил он наконец, просто чтобы нарушить затянувшееся молчание. — Что вы сами любите? — Фотографию, — Хенджин кивнул на тяжёлый альбом, который всё ещё держал в руке. — Чёрно-белую, старую, где нет фотошопа и бесконечной ретуши. Просто свет, тени и момент, который никогда больше не повторится.       Феликс перевёл взгляд на обложку, где была та самая пустая улочка с фонарями, мокрым асфальтом и одиноким силуэтом, уходящим в дымку. — Там, наверное, нет Кофемена, — тихо сказал он и сам испугался того, как это прозвучало.       Хенджин замер ровно на секунду, и его лицо на это короткое мгновение потеряло всякое выражение, а потом уголки губ снова поползли вверх, и он тихо, как будто выдыхая, произнёс: — Нет, Кофемена там точно нет. Там только люди, обычные люди. Фотограф не просил их улыбаться, они просто жили.       Они замолчали, и тишина в магазине стала вдруг особенно глубокой, плотной: где-то в глубине зала что-то едва слышно шелестело, то ли вентиляция, то ли ещё один запоздалый посетитель переворачивал страницы, а свет от торшера рисовал на полу мягкие жёлтые круги, и Феликс заметил, что их тени на старом деревянном паркете легли так близко, что почти соприкасались. — А почему вы стали Кофеменом? — спросил Феликс, и вопрос этот вырвался раньше, чем он успел подумать, стоит ли его вообще задавать. — Если, конечно, не секрет.       Хенджин не ответил сразу, посмотрел на альбом в своих руках, потом перевёл задумчивый взгляд на Феликса, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то такое, от чего у Феликса снова пробежали мурашки по спине. — Друг предложил, — наконец сказал он. — А я не умею отказывать, особенно когда друг говорит: «Ты подходишь, у тебя нужное лицо». Я тогда даже не понял, что значит «нужное лицо», думал, он шутит, а потом — контракт, съёмки, плакаты по всему городу, и всё, я в одно утро проснулся знаменитым. — И вам это не нравится? — осторожно уточнил Феликс. — Нравится... — Хенджин покачал головой и осёкся. — Нет, постой, не нравится. Я запутался. Иногда мне кажется, что я всё время играю роль, что тот Хван Хенджин, который улыбается с плакатов, — это вовсе не я, а я где-то здесь, — он легко коснулся пальцами собственной груди, — сижу внутри и не знаю, как выбраться наружу.       Феликс смотрел на него и думал о том, как странно слышать такое признание от человека, которого он привык видеть исключительно на глянцевых постерах, — и ещё о том, почему Хенджин говорит это именно ему, официанту, которого видел всего пару раз в жизни, а не кому-то из друзей или коллег. — Я думаю, — медленно, осторожно подбирая каждое слово, произнёс Феликс, — что, если человек запутался, ему просто нужно время, чтобы понять, кто он на самом деле. — А если времени совсем нет? — Тогда нужно просто продолжать жить и ждать, пока что-то само не прояснится, — Феликс пожал плечами. — Я не психолог, правда. Я всего лишь студент, который путает кнопки на кассе и роняет ручки.       Хенджин улыбнулся — но не той холодной и отстранённой улыбкой, которую Феликс видел у него в кофейне при общении с поклонницами, а по-настоящему, с тем самым теплом, которое он заметил ещё вчера, когда тот вдруг рассмеялся над его глупой шуткой про прибыль. — Думаю, ты хороший студент, — сказал он, и голос его звучал мягко, почти ласково. — И официант тоже хороший, даже когда путаешь кнопки. — Спасибо, — Феликс опустил глаза, чувствуя, как к щекам снова приливает тепло.       Они ещё немного постояли у полок, и Хенджин показал ему несколько книг, которые ему когда-то понравились, а одну — про искусство смотреть на привычные вещи под совершенно другим углом — Феликс в итоге взял и прижал к груди, решив, что обязательно прочитает. Когда они наконец вышли на улицу, дождь уже окончательно перестал, и низкое предвечернее солнце пробивалось сквозь рваные облака, окрашивая лужи в жидкое золото. — Я, наверное, пойду, — сказал Феликс, поправляя лямку рюкзака. — Спасибо вам за компанию. — И мне пора. Всё-таки даже у меня работа и съёмки по расписанию, — кивнул Хенджин. — Увидимся в кофейне?       Феликс поднял на него глаза и коротко, почти неслышно выдохнул: — Да. Наверное.       Они разошлись в разные стороны, и Феликс, сделав несколько шагов, остановился, чтобы застегнуть непослушную молнию на рюкзаке; она вечно заедала, и пришлось повозиться, а когда он поднял голову, Хенджин уже исчез за поворотом, только край серой футболки мелькнул в толпе прохожих и пропал, будто его и не было вовсе.       По пути домой Феликс поймал себя на мысли, что улыбается просто так, без причины, широко и глупо, и губы растягивались сами собой, а он ничего не мог с ними поделать. Прохожие, наверное, смотрели на него как на сумасшедшего: идёт себе парень по улице, щурится от солнца, отражающегося в лужах, и улыбается во весь рот, не замечая ничего вокруг.       Дома он снял куртку, бросил рюкзак на пол возле двери и сразу же достал купленную книгу, чтобы полистать её ещё раз, внимательнее. На одной из чёрно-белых фотографий, помещённых в середине альбома, пожилая женщина сидела у распахнутого окна и смотрела куда-то вдаль, и на её лице застыло то самое выражение, которое Феликс сегодня увидел у Хенджина в книжном, глубокая усталость пополам с тихой, почти детской растерянностью человека, который до сих пор до конца не понимает, как он оказался здесь и что ему со всем этим делать. «А может, он просто человек, — подумал Феликс, закрывая книгу и откладывая её на подоконник. — Как и все. Просто живёт, просто улыбается, когда надо, просто запутался».       Он заварил себе чай, забрался с ногами на подоконник и стал смотреть, как за окном медленно темнеет небо и один за другим зажигаются фонари, выхватывая из сумерек мокрые ветки деревьев. Где-то в этом городе сейчас находился Хван Хенджин без кепки, без приклеенной улыбки, без плакатного глянца, просто уставший парень, который любит чёрно-белую фотографию и хочет, чтобы его наконец увидели по-настоящему. «Увидимся в кофейне», — прозвучал у него в голове его голос.       Феликс сжал кружку обеими руками и почувствовал, как тепло от горячего чая медленно растекается по замёрзшим пальцам. — Увидимся, — прошептал он в пустоту комнаты и улыбнулся снова.       А в это время в другой части города, в машине, безнадёжно застрявшей в вечерних пробках, Хенджин смотрел на экран телефона и в который раз перечитывал сообщение, которое только что написал. Он стёр его, набрал заново, и ещё раз стёр, пока наконец не нажал «отправить» и не стал ждать. «Он ещё и читает, — гласило отправленное сообщение. — Что мне теперь делать?»       Минхо ответил почти мгновенно: на экране всплыли три прыгающие точки, исчезли, появились снова, и наконец пришёл текст — короткий, язвительный и абсолютно предсказуемый: «Перестать быть идиотом и позвать его на нормальное свидание».       Хенджин усмехнулся, откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно, за которым бесконечной вереницей тянулись красные огни стоп-сигналов. Где-то далеко-далеко, за рядами крыш и светящихся окон, в маленькой квартире на другом конце города светловолосый парень с вечно красными от смущения ушами пил чай, сидя на подоконнике, и совершенно не знал, что о нём только что говорили.       Хенджин набрал короткий ответ: «Ещё рано», и убрал телефон в карман куртки, продолжая улыбаться своим мыслям.